Текст книги "Карманный оракул (сборник)"

У меня в классе обязательно есть один такой ребенок, и на каждом курсе их несколько, и я понимаю, что чувствовал Захария, он же Зуи, пытаясь оградить Фрэнни от помешательства. Самое-то ужасное, что, даже ловя их всех во ржи, многих так и не выловишь, ни от чего не предостережешь. И сами они не очень хотят, чтобы их ловили.

Кстати уж, если вспоминать о художественном уровне, – во всей мировой литературе XX века мало таких сцен, как финал «Над пропастью во ржи». Когда, помните, Холден катает Фиби на карусели. Это такое блаженство, что невозможно не процитировать: «И тут начало лить как сто чертей. Форменный ливень, клянусь богом. Все матери и бабушки – словом, все, кто там был, встали под самую крышу карусели, чтобы не промокнуть насквозь, а я так и остался сидеть на скамейке. Ужасно промок, особенно воротник и брюки. Охотничья шапка еще как-то меня защищала, но все-таки я промок до нитки. А мне было все равно. Я вдруг стал такой счастливый, оттого что Фиби кружилась на карусели. Чуть не ревел от счастья, если уж говорить всю правду. Сам не понимаю почему. До того она была милая, до того весело кружилась в своем синем пальтишке. Жалко, что вы ее не видели, ей-богу!»

Конечно, лучше Райт-Ковалевой не переведешь. Я одно время думал – зачем «пальтишко», зачем «милая»? Слюни и сопли. Но потом подумал – все совершенно так: на общем фоне колфилдовской речи, среди сплошного жаргона, кретинов и фиговых врунов, – пусть сыграет эта уменьшительность и ласкательность. В конце концов, ему всего шестнадцать лет, он сбежал из гребаной школы, возвращается в гребаный дом, он гребаный девственник, и все, что у него осталось, – гребаная сестра и столь же гребаная красная охотничья шапка.

5.

А почему Сэлинджер замолчал – думаю, тут у меня есть ответ, и у каждого в душе есть четкое понимание, что это было в его случае наилучшей стратегией. Дело даже не в том, что он, люто ненавидя массовую культуру, сам оказался ее элементом, автором бестселлера, лонгселлера, самой известной книжки о подростке и т. д., и не в том, что его героев стало много, что они стали массовым явлением, что увлечение буддизмом и даже русской духовной прозой превратилось в моду – и скоро идея была, по Губерману, брошена в полк, как девка; это бы все можно пережить. Но просто началось обвальное падение качества – потому что после Фолкнера и Хемингуэя, Дос Пассоса и Фланнери О’Коннор, Элиота и Паунда началось глобальное падение планки. Американская литература шестидесятых – это массовое освоение великих достижений последних модернистов; и в этом контексте ему – и Капоте, который все же оказался недостаточно тверд для затворничества, – нечем было дышать и не на что равняться. Он все дальше уходит в свои заморочки, про реальность и про читателя вообще уже не думает – пошли они подальше! – и прав Апдайк, сказав, что проза еще мастерская, но перо уже рвет бумагу и скоро под таким нажимом порвет в клочки. Это либо путь к абсолютному совершенству, либо к распаду – увидим, что победило…

Хотя, честно говоря, ничего не увидим. Есть у меня смутное подозрение – оно почти наверняка подтвердится, можете проверить, – что это будет хорошая проза, уровнем несколько выше среднего, как большая часть из «Девяти рассказов». Не мог он писать плохо, это было выше его возможностей, – но хорошо писать ему тоже было не с чего. Он все правильно сделал, потому что в какой-то момент самое навязчивое и спасительное желание – не покончить с собой, конечно, это слишком пошло и в каком-то смысле неблагодарно, а просто оставить всю эту деградацию без себя. Не участвовать в литературном процессе, который пошел вот так. Жить затворником и печатать раз в пять лет по хорошему роману – недостаточно радикальный вариант; Сэлинджер честен, масштабен – он решил ничего не печатать. И проза, которую он там все это время сочинял, почти наверняка была не хуже его сочинений конца пятидесятых – и вряд ли лучше, потому что он вообще писатель почти без развития. Аутизм нарастает, а качество – не ниже обычной планки; много глубокого, верного, но экзальтации больше, чем новизны и глубины. Так что величайшим его художественным текстом было его почти полувековое молчание, лучше которого ничего не скажешь.

А почему? А потому, что ты гений, пока ветер истории дует в твои паруса. И тут уж совершенно неважно, в одиночестве ты это пишешь или в толпе, в затворничестве или на сцене: пока дует ветер и паруса полны, шхуна твоя летит птицей, и все хорошо, даже когда опасно. Стоит этому ветру перестать – и ты пишешь как пишешь, как умеешь, просто хороший человек с хорошими дарованиями. Пятидесятые были лучше шестидесятых – потому что первичнее, новее, честнее и делались одиночками; в шестидесятых то, чем эти одиночки жили, вроде бы победило, а на самом деле пошло с лотка.

Если, вопреки всем ожиданиям, его потаенные сочинения окажутся шедеврами, я первый буду счастлив, что прогнозы мои не сбылись.

Потому что этого крайне далекого от меня во всех смыслах человека я люблю и ненавижу так, как можно ненавидеть и любить только бесконечно родного; как мог бы Холден Колфилд смотреть на Симора Гласса.

Не сбылось: пока из наследия Сэлинджера не напечатано ни строки. Впрочем, до 2020 года (крайний срок, анонсированный правообладателями и издателями) времени много. Но думаю, что так ничего и не напечатают.

Реактивный класс

Если вздумают когда-нибудь (боюсь, что скоро) снимать художественный фильм о протестном движении в декабре, мае и далее, похоже, везде, – он будет, скорее всего, неудачен. И дело не в том, что пройдет мало времени, а большое видится на расстоянии: дело в неправильной формулировке. Все больше авторов, консультирующихся с участниками декабрьских митингов и в том числе со мной, задают вопрос: что это за новый креативный класс, откуда он взялся, каков его генезис? Правильный ответ, насколько я понимаю, заключается в том, что никакого класса нет, но поскольку этот ответ никого не устраивает, мы увидим некоторое количество халтуры, сочиненной с изначально ложными посылками.

Единственно правильный фильм о русском протестном движении (в принципе оно во всем мире таково, но в России особенно, да и нигде в мире больше эта ситуация не повторяется с такой регулярностью) снял в свое время Абдрашитов по сценарию Миндадзе, и называется он «Магнитные бури». Это история о том, как распря двух олигархов поделила весь город на два враждующих лагеря, а потом, по исчерпании инцидента, дерущимся стало вообще непонятно, из-за чего они бесновались. Срослось, что называется, по живому. Об этой удивительной способности русской массы срастаться говорили все, кто писал о Гражданской войне: отец и сын вполне могли мирно беседовать о том, как славно лупили друг друга три года назад. Весь «Тихий Дон» – о том, как внезапно раскололось казачество, казавшееся прежде столь монолитным, и о том, как младшая сестра убитого Мишкой Коршуновым Петра Мелехова выходит за убийцу своего брата, потому что жить-то надо.

Никакого нового класса в России нет и не предвидится, а на митинги выходят те самые люди, которые еще год назад повторяли мантру о том, что полки ломятся и что никогда Россия не жила так хорошо. И в перестройку никакого креативного класса не было, и лозунги насчет «нам много врали» повторяли все те, кто врал и отлично сознавал второсортность этого вранья. И во время войны героями делались те, кто в мирной жизни спокойно сносил рабство, и никто после войны не узнал бы в тишайшем бухгалтере героя-разведчика. И в Гражданскую зверствовали не какие-то особые садисты-выродки, а провинциальные гимназические учителя либо скромнейшие портные. Российское население чрезвычайно легко индуцируется, и в этом, пожалуй, состоит его главная особенность. Это выражено в знаменитой, часто цитируемой и не слишком комплиментарной поговорке «Из нас, как из дубья, и дубина, и икона». Это в принципе можно сказать о любом народе, но успех власти как раз и заключается в том, насколько она успела внедрить в тот или иной народ свои представления о нормах; советская власть, кстати, была в этом смысле довольно успешна, поскольку многие внедренные ею клише остаются всевластны, особенно в школьном образовании. Но с главным она не справилась: уважение к закону и понятие о пределах, о допустимом и недопустимом так и не было внедрено в болотистую, бесструктурную русскую жизнь. Да и какие моральные нормы могла внедрять власть, державшаяся на аморализме? Потому ее и добили без особенных церемоний. Сегодняшняя Россия – торжество бесструктурности, и граждане ее в любой момент равно готовы к тому, чтобы выйти на Болотную либо на Поклонную: их чрезвычайно легко зажечь, убедить, соблазнить. Они слушаются любого, кто окажется рядом и достаточно убедительно позовет за собой. С собственными ориентирами у них серьезные проблемы.

На митинги в конце восьмидесятых ходили в основном те, кто ощутил себя обманутым и в девяностые резко покраснел, а потом, разочаровавшись в коммунистах, эта публика частью деморализовалась и деполитизировалась вовсе, а частью перебежала в стан путинских государственников. Многие из белоленточников стремительно разочаровались и перестали выходить на митинги – именно потому, что стойких убеждений у них нет, а с формулированием претензий к власти серьезные проблемы. После долгого молчания, отсутствия публичных дискуссий и деградации СМИ россияне вообще почти разучились разговаривать вслух, и этот процесс в России тоже исключительно быстр: в Европе, думаю, люди бы несколько дольше отвыкали от естественных свобод. У нас же процесс расчеловечивания особенно стремителен, поскольку слой культуры чрезвычайно тонок. Если россиянин не растет – он деградирует, стабильность исключена, топтания на месте почему-то никогда не получается. Либо стрелой вверх – либо камнем вниз. Это привело к тому, что убежденных революционеров – и просто серьезных критиков режима – в России сегодня минимум, зато имеется огромная толпа, готовая по первому сколько-нибудь убедительному зову устремиться либо на погром, либо на мирное дружелюбное шествие, либо на дискотеку.

Темой любопытного фильма могла бы стать как раз эта толпа, которая, по воспоминаниям почти всех очевидцев, точно так же шаталась по революционному Петрограду от митинга к митингу. Сюжетом этого фильма могло бы стать предательство толпы – поскольку всякая толпа всегда предатель: сегодня она вас возносит, завтра против вас митингует, потому что вы уже власть. Механизм поведения этой толпы Пушкин исчерпывающе описал в «Борисе Годунове», сам так и не сумев сделать окончательного вывода – есть ли силы и обстоятельства, способные эту толпу потрясти и нравственно пробудить, либо она так и будет по первому требованию кричать: «Да здравствует царь Дмитрий Иванович!» – беловая рукопись заканчивается именно так, и лишь опубликованный подцензурный вариант – словами: «Народ безмолвствует». Обычно он не безмолвствует, а дистанцируется от исторического процесса и готов кричать что угодно; если же чувствует, что возможен бунт, – не приведи вас бог видеть этот бунт тишайших людей, мигом превращающихся в бессмысленных и беспощадных.

Почему именно взбунтовался российский средний класс, в котором опять-таки полно было представителей и высшего и нижнего этажей? Потому что рокировка 24 сентября и махинации на выборах в Госдуму показа ли не столько чрезмерность и наглость власти, но прежде всего ее слабость: сильная власть не боится ротации и не прибегает к таким клоунадам, как вся эта выборная вакханалия с отсеиванием всех сколько-нибудь приемлемых альтернатив. Когда русская политика окончательно превратилась в скорбный цирк, началась серия митингов, на которых все дела лось опять-таки само и совершенно случайно. Я оказался втянут в их орбиту помимо собственной воли: пришел делать репортаж с Чистопрудного бульвара, где под ледяным дождем собирались 5 декабря, – кто-то из полиции, стоявшей у ограждения, меня узнал и спросил, не хочу ли я выступить. Я сказал, что почему бы и нет, прошел к сцене, выступил, и с тех пор понеслось. Аудитория митингов с самого начала была предельно пестрой – и в возрастном, и в имущественном, и в интеллектуальном отношении. Их численность будет расти, конечно, потому, что митинги предлагают повышение самооценки, а в отсутствии конкретного дела и внятной государственной программы будущего это самый дефицитный витамин для миллионов. Не знаю, удастся ли в итоге сменить власть, строй, парадигму, но знаю, что никакие социальные перемены в России еще не приводили к нравственным. Смысл всех протестных движений только в том, что в человеке, выходящем на площадь, вырабатывается особое чувство, а может, и особая биохимия: он испытывает гордость, счастье, умиление при виде таких же храбрых нонконформистов. Это ничего общего не имеет с радостью стаи – поскольку стая объединяется лишь для травли; это радость от преодоления собственной трусости и инерции. Только это вещество преодоления, с великим трудом вырабатывающееся в организме, и есть универсальный двигатель истории: никакой другой цели у выхода на площадь нет. И никаких специальных «выходцев на площадь» в сегодняшней России тоже нет: все эти люди – в чем и досада – поразительно быстро мимикрируют, и чем младше они – тем эта мимикрия удачнее. Это не креативный, а реактивный класс, с великолепной протеичностью, способностью к перевоплощениям: оглянуться не успеем – а они все уже верные супруги, добродетельные матери, лояльные чиновники на государевой службе (такие очень любят говорить «государев» вместо «государственный»). Конечно, некоторое количество искренних протестующих, идейных отважных борцов присутствует и на Болотной, и на Чистых прудах, но большинство даже ломать не придется: мы не зря называемся Русью – росой, водой – и принимаем форму любого сосуда. Суть России не в тоталитаризме, не в свободе, не в идеократии – а в том, что вещество, наливаемое во все эти сосуды, обладает одним и тем же набором качеств и не меняется в зависимости от формы; при свободе, несвободе, тоталитаризме, автократии, ничтожестве народ остается тем же по духу, и этого народа мы, надо признаться, не знаем. Иначе давно перестали бы тешить себя иллюзиями насчет креативного класса и честно рассказали бы историю о том, как наш сосед сначала голосовал за Путина, потом за коммунистов, потом за «Яблоко» и вот опять за Путина. Удивительное сочетание упорства и конформизма в русском патриотическом дискурсе на самом деле логично: никто не умеет быть такой упертой в своем конформизме, как Россия. Свернуть ее с этого пути – точнее, с отсутствия пути – не под силу никакому Путину, простите за невольный каламбур.

По-моему, сбылось. Креативный класс действительно отличается быстрой адаптацией ко всему, в том числе и к мерзости, и растворился, как не было. Но когда надо будет – возникнет из небытия, как гриб из-под асфальта.

Два в одном
Из записок путешественника (перевод с иностранного)

На пути из аэропорта, когда гид мой, сидя за рулем, остерегал меня от поспешных выводов и давал первые указания, нас внезапно остановил человек с полосатою палкою, выскочивший на дорогу как бы из кустов. Я по неопытности принял его за разбойника, а палку его – за смертоносное оружие; к величайшему моему изумлению, гид мой ничуть не испугался, а лишь выругался без особенной злобы, вылез из машины, нащупывая бумажник, и о чем-то быстро переговорил с незнакомцем. Вскоре он вернулся за руль, иронически усмехаясь.

– Пятьсот, – бросил он мне небрежно.

– Это люди с большой дороги? – спросил я. – Что же, мы дешево отделались!

Он расхохотался:

– Иной раз чужеземец поймет все лучше коренного жителя! Да, это люди с большой дороги, и при ином государственном устройстве для ребят этакого склада не было бы другой работы, как только вычищать карманы путникам. К счастью, государство взяло их под контроль и поставило к себе на службу. Теперь они – сборщики дани.

– Бог мой, что за дань?

– Мы называем это откупом, друг мой. Пункты сбора этого откупа суть многи: почти в любом государственном учреждении вы можете заплатить сообразно своему состоянию, чтобы от вас отстали. Иногда они сами приходят проверить пожарную безопасность. Это такая игра: мы никогда не знаем, в каком виде сборщики явятся в следующий раз. Они стараются баловать нас разнообразием, понимая, что визиты их не приносят радости. Все равно как если бы зубной врач одевался то кроликом, то поросенком.

– За что же вы платите?! – воскликнул я.

– Ничего не попишешь, батенька, общественный договор, – молвил он, с нарушением всех правил обгоняя «форд». – Вы много еще увидите погремушек в нашей избушке.

Этой шутки я не понял и почел за лучшее промолчать, обозревая кроткий пейзаж за окнами.

…Сколько я мог судить, точнее всего их государственное устройство описано в весьма популярной, хотя поначалу и запрещенной книге, название которой я могу приблизительно перевести как «Моллюск в раковине, ползущий на Фудзияму». Книга эта сочинена двумя величайшими знатоками местных обычаев, вынужденными облекать свои прозрения в форму фантастических историй, дабы суть их была понятна не всем. Это обычай здешних мест, где почти никто не говорит прямо, да и большинство дорог причудливо изгибается. Нелюбовь к прямоте – важная черта местного характера; прямота почитается здесь простотою, и это справедливо. Всякий ребенок говорит притчами.

В книге этой, распространявшейся поначалу подпольно, две не связанные между собою части. Одна описывает жизнь некоего Леса, полного загадочных явлений и простодушных пейзан, с которыми воюют умные и высокомерные женщины, перешедшие на размножение клонированием. С большой поправкой это можно расценить как сказку о постепенном вырождении простого труженика и отрыве интеллектуала от почвы. Подобные процессы тут в самом деле шли во времена написания данного трактата, идут и сейчас, но в несколько ином виде. После некоторых событий, равно затронувших и пейзан, и технократов, они социально сблизились и лихорадочно ищут путей для контакта, хотя почти разучились общему языку.

В другой части описывается Институт, изучающий жизнь Леса. И если лесная жизнь страшна, но хоть в какой-то мере осмысленна, то жизнь Института уже решительно никому не понятна, поскольку самое понятие смысла здесь под запретом. Жизнь Института подчинена самым низменным и отвратительным инстинктам: трусости, похоти, подсиживанию и доносительству; до Леса тут никому нет дела, и вылазки туда становятся все опаснее и реже. Иногда человек из Института случайно пропадает в Лесу, и тогда не исключено его превращение в одного из коренных жителей, но пейзанам он непонятен, а технократам чаще всего не нужен. Вот почему представители элиты паче всего боятся оказаться в Лесу без охраны, особенно ночью, когда силы природы царствуют безраздельно.

Институту все меньше дела до Леса, в Лесу же почти не помнят ни о каком Институте. И если бы жители Леса время от времени снабжали Институт продуктовой и денежной данью, чтобы он только не совался в сложные природные процессы, идущие там, – сходство было бы совершенно.

Пользуясь случаем, поздравляю одного из авторов со славным юбилеем.

…Когда я уже начал немного догадываться об этом причудливом существовании двух стран в одной, как бы двух ядер под скорлупою одного ореха, – я спросил моего гида, чем вызвана к жизни такая система и всегда ли так было.

– О, разумеется, нет. Все империи развивались по-разному, но этой стадии не миновали. Поначалу держат доминионы в беспрекословном подчинении, потом воюют с ними, потом наконец вынуждены отпускать. Вы попали как раз на ту стадию, когда Англия постепенно отпускает Индию; суть в том, что это внутренняя Индия.

– Но, помилуйте, Англия сделала для Индии весьма много. Обретя независимость, эта страна тут же обрела и тысячи проблем, неуправляемое общество, полное отсутствие гигиены…

– Как вы, чужеземцы, всегда высокомерны! – усмехнулся он, подливая мне напитка. Поскольку никто не говорит прямо, поглощение напитка называется словом «квасить», хотя к квасу он не имеет никакого отношения. – Что знаете вы о сложнейшем и тончайшем устройстве индийского общества? Отношения между кастами урегулированы до мельчайших тонкостей, и рациональному островитянину никогда не понять этой горизонтальной, ползучей, завивающейся усиками структуры. Любые попытки управлять ею извне обречены – рано или поздно завоеватели начнут истреблять индусов, а потом у них попросту не останется на это сил. Да и гуманизм, знаете… Мы повоевали достаточно. Попыток освободиться силою было куда больше, чем попыток договориться. Каждая такая война сильно ухудшала наше положение. В конце концов мы догадались, что силой с ними ничего сделать нельзя, и сколько их ни вырезай – они самовоспроизводятся. Особенность нашей Индии состоит в том, что британцем-завоевателем здесь становится любой индус, получивший губернаторскую или иную угнетательскую должность. Граница проходит не по национальному или имущественному барьеру, но именно по этому начальственному статусу.

– Чем же вы объясняете это? – поинтересовался я.

– О, причин много. У каждого своя версия. Ситуация эта толком не изучена, ведь самое существование двух государств в одном является нашей величайшей тайной, о которой не догадываются соседи. Исследования официально запрещены. Любое упоминание об этой структуре преследуется обеими сторонами – вероятно, они боятся сглазить или просто не хотят делиться столь удачным ноу-хау. Возможно, страна слишком велика, и потому власть обязана быть неоправданно жестокой или, по крайней мере, стремиться к этому. Возможно, сказывается традиция. Наконец, согласно моей собственной версии, власть есть попросту гетто, в которое коллективным решением отселяются самые алчные, тупые и бесполезные представители коренной национальности. А поскольку тупость всегда соседствует с агрессией, то им, чтобы они не обижались, присвоили название власти, что по самой фонетике свидетельствует о негативном значении слова: сравните «пасть» в обоих значениях, «влажность», «страсть»… Полагаю, изначально, препровождая их в это гетто, им попросту говорили «влазьте», отсюда и слово. Ничем иным я не могу объяснить отрицательную селекцию, которой руководствуется народ, отправляя своих представителей во власть. В хозяйстве таким людям не доверили бы ощипать курицу. Были, разумеется, попытки делегировать во власть уважаемых в обществе людей, но это быстро заканчивалось их перерождением или низвержением. Сегодняшняя тактика – максимальное взаимное дистанцирование с полным обрубанием концов. Видите ли, в какой-то момент это гетто в самом деле вообразило себя элитою и попыталось рулить, и это терпели, для виду соблюдая их установления, чтобы эти злые и наглые люди не слишком обижались. Иногда они наглели чересчур, и тогда происходила крестьянская война; но тут выяснилось, что даже успешная крестьянская война приводит к воспроизводству этой же общественной структуры. И мы отказались от мысли воевать с ними, перейдя к тактике откупа. Лучшие же наши представители давно отказались от мысли пополнить их ряды – теперь от сотрудничества с этим гетто они бегут, как от чахотки. Для нас захватничество вообще противоестественно. Мы предпочитаем отойти в сторону и подождать, пока зло выродится само. Борясь с ним, постепенно им же и становишься.

– За что же вы платите этому гетто и почему вообще появился откуп? – изумился я. – Этак вы никогда не победите коррупцию, с которою столько сражаетесь!

– Но кто же с нею сражается? – изумился он не менее искренно. – Это ритуальное заклинание, принятое вот уже двести лет! Это все равно, как если бы вы всерьез восприняли заклинания верующих о необходимости подавить в себе главные инстинкты, включая размножение! Мы проклинаем коррупцию, но никогда от нее не откажемся, ибо это единственная форма взаимодействия наших государств, сосуществующих в одном. Мы платим им за то, чтобы они нас не трогали, – только и всего.

– Но им и так принадлежат все национальные богатства! – возмутился я. – Они и так распоряжаются всеми недрами, не говоря уже о лучших женщинах.

– Лучшие женщины? – расхохотался мой Вергилий. – Мы нарочно делегируем им худших тварей из числа наших женщин, как раньше девушку скармливали дракону. Сказочники умалчивают о том, что дракону чаще всего скармливалась самая противная девушка из красавиц, искренне возбуждавшаяся при мысли о сексе с рептилией. Что до недр, пусть они владеют ими – не жалко. Мы всегда знали, что нет ничего вреднее и отвратительнее владения недрами: это совершенно отшибает ум и лишает воли к самостоятельному развитию. Вы увидите, как уже весьма скоро эти недра перестанут что-либо значить. А пока пускай владеют – нам не жалко: ведь они тоже кое-что делают, эти бывшие угнетатели. На них лежат все государственные обязанности, которых мы терпеть не можем: они бы только отвлекали нас от вещей действительно важных – таких как творчество, созидательный труд или научный поиск, не говоря об изготовлении и воспитании детей. Правда, если к дипломатии они еще сколько-то способны (поскольку в дипломаты всюду идут лжецы и хитрецы), то с обороной от внешнего врага у них полный швах: в первые же дни войны они обнаруживают детскую беспомощность, как и в любой практической работе. Обратите внимание, никто из них не способен поддержать действительно интересный разговор, и все их диссертации тоже дутые. Они ничего не могут, друг мой, и потому враг почти всегда успевает захватить половину нашей территории. После этого, хочешь не хочешь, защищаться приходится нам самим. В это время их обычно не видно и не слышно – народ руководит собою сам. Потом они опять вылезают и навешивают себе ордена, ну да пусть их.

…Насколько могу судить, самостоятельность народа в его повседневной жизни необычайно высока, и оба сосуществующих государства согласно поддерживают миф о рабской природе местного населения исключительно для конспирации. Способность этого народа к самоорганизации превосходит все, что мне известно из долгого опыта странствий. Во всем мире население нуждается в руководящей силе, и только здесь эта сила никому не нужна, поскольку ни к чему не способна. Когда руководитель государства посещает иногда предприятия или сельскохозяйственные фермы, он не может сказать труженикам или пейзанам ни одного осмысленного слова. Попытки сажать кукурузу на Крайнем Севере во время кратковременной симфонии народа и государства вошли в анекдот, потому что даже разумные указания верховного начальства донельзя извращаются избыточным и тупым усердием начальников на местах. Система власти такова, что любая вертикаль немедленно превращается в пирамиду. Народ же самоорганизуется рационально и безошибочно, и все его тело пронизано артериями прочных горизонтальных связей. Ранее государство пыталось их разрушить, но, осознав, что это невозможно, ограничивается мелким и скаредным препятствованием. Коррупция развита необыкновенно и подменяет собою все способы взаимодействия с властью: можно откупиться от неправедного суда, от уродливо искаженной армейской службы (притом что навык обороны и самообороны есть почти у любого, да и оружия на руках у населения хватает); я не говорю о таких службах, как дорожная, пожарная или медицинская безопасность. Сам же народ выбирает себе местных неформальных руководителей, от старшего по подъезду до руководителя садоводческого товарищества, и эта система работает безотказно. Демократия развита тут с древнейших времен, но власть предпочитает называть ее анархией – тогда как истинную анархию на самом деле разводят у себя они сами. У них царствует грубейший подхалимаж, ложь на каждом шагу, отсутствие внятных программ, фальшивая и надуманная идеология, а уж нравы, господствующие в элите, заставили бы покраснеть Петрония. Ни о какой демократии в этом гетто не может быть и речи, тогда как население давно уже, втайне от всех, превзошло афинскую, британскую и американскую демократии, действуя по собственной новгородской модели. Мне могут возразить, что эта демократия никак не отражается на отношениях с властью, но, почтенные читатели, она в любой цивилизованной стране не распространяется на отношения с иностранными государствами! А власть здесь – именно иностранное государство, окончательно обрубившее связи с народом после запрещения плебисцитов.

При таком государственном устройстве исключительно велика роль посредников; вообще рискну сказать, что именно проработанность всяких смазок, прокладок, посредничеств и прочих промежуточных звеньев служит существенной особенностью местного мира. Напиток, который мы «квасили», – форма смазки между суровой местной природой и мягкосердечными, кроткими людьми; взятка – смазка между трущимися частями социальных машин; между народом и государством есть свои посредники, уважаемые в народе и терпимые в государстве. Они доносят до государства пожелания народа и транслируют назад отказы и обещания. Поскольку эта роль требует огромного напряжения и часто сопровождается позором, посреднику горячо сочувствуют и пылко уважают. В этой роли может быть крупнейший национальный поэт (для которого она почти всегда кончается гибелью), а может – знаменитый врач, помогавший детям во время террористического акта. В последнее время из таких посредников пытаются создать целую Социальную палату, что уже само по себе есть знак окончательного расхождения между двумя здешними государствами.

Другим знаком является бурное обсуждение в Интернете одного девичьего «поста» (слово «пост» означает здесь церковное воздержание и одновременно охрану важного объекта; пост в Интернете соединяет эти функции, ибо охраняет самостоятельность автора и обозначает его воздержание от других видов государственной деятельности, то есть переводит всю общественную жизнь в режим флешмоба). Девушка подробно изложила способы взаимодействия между народом и государством: обман, натравливание более крупных чиновников на мелких, коллективные письма, манипулирование посредниками, формы бойкота государственных мероприятий и т. д. Некоторые возразили, говоря, что это неэффективно, но другие привели убедительнейшие примеры успешной борьбы с государством в последние годы. Так, у государства удалось отбить нескольких неправедно осужденных, а также одно кардиологическое отделение, созданное на спонсорские деньги. Я не говорю уже о том, что спасение больных детей давно осуществляется здесь «всем миром» (у чего есть несомненные минусы, но и столь же несомненные плюсы: попытки заставить государство заниматься больными детьми до сих пор не увенчались успехом, несмотря на процветание вследствие распродажи недр). Эти обсуждения доказывают, сколь далеко на самом деле зашла эмансипация народа от власти и сколь иллюзорно их сосуществование под одной оболочкой. При этом свергать государство никто не намерен, ибо тогда перерождаться придется всем, кто сегодня тихо делает свое дело, защищая бренд страны как интеллектуального центра и артистической Мекки.