Текст книги "Карманный оракул (сборник)"

Нулевой вариант

Если честно, я двумя руками за предложение Дмитрия Пескова – перестать наконец лезть в личную жизнь президента. Он работает, он женат на стране, все его время у ходит на ручное управление. Я понимаю, как ему трудно, – не понимаю только, почему он вновь и вновь заставляет себя терпеть эти трудности, погружается в них с головой. Есть ведь возможность – по крайней мере, пока – постепенно оживить политическое поле, допустить туда новые фигуры, и не со скрипом, как Ройзмана, а радостно и широко. Но он не хочет, полагая, видимо, что не сумеет с ними договориться. Ему нужны гарантии, вот и приходится терпеть весь этот а д. И, горячо ему сострадая, я предлагаю в самом деле не трогать хотя бы его личную жизнь – потому что даже если она и есть, это далеко не главная проблема.

Но уж тогда давайте по-честному.

Давайте газета «Жизнь» и вся габреляновская медиагруппа не будет шпионить за оппозицией и публиковать ее прослушки. Давайте не станем под микроскопом рассматривать любой брак и развод белоленточников – они сейчас даже больше интересуют канал НТВ, чем изрядно всем надоевшая попса. Давайте вообще – вот было бы идеально! – наложим табу на личную жизнь звезд, политиков, финансовых воротил. Потому что, согласитесь, это не совсем справедливо, когда все белье в стране доступно обозрению, и только Первое Лицо, как жена Цезаря, вне подозрений.

Я бы, если уж договаривать до конца, распространил этот вариант и шире: не нужно прессе разбираться в финансовых делах, скажем, церкви. Какая мне разница, сколько стоят часы патриарха или автомобиль конкретного попа? Это вопрос их совести, и Господь лично спросит с них за часы, автомобиль и заявления вроде «зона не курорт». Вот так прямо и спросит: что, жарко в котле? Но ведь здесь не курорт, кто ж тебя там за язык-то тянул… Я бы охотно устранился от полемики с церковниками. Но тогда пускай и священнослужители соблюдают этот нулевой вариант – не лезут в образование, не читают в СМИ проповедей о том, как мне любить Отечество, и вообще не навязывают своих правил в светском пока еще государстве. Тогда, уверен, никто про них плохого слова не скажет.

Очень ведь, знаете, утомительно все время играть по разным правилам. Принадлежность к оппозиции – нечто вроде отягчающего заболевания, при котором любая мелкая хворь вроде насморка превращается в угрозу для жизни. Принадлежность к власти, напротив, – нечто вроде бодрящего витамина, употребление которого заживляет любые раны. Давайте, в самом деле, на равных откажемся от ударов ниже пояса! Подчеркиваю, речь не идет о нетрудовых доходах и неправовых поступках, а исключительно о том, чтобы не трогать интимную сферу. Тем более что личная жизнь государя – самое неинтересное, что можно себе представить. Когда на человека ежесекундно давит такой пресс – для него, по-моему, подвиг вообще кого-нибудь поцеловать: неинтересно все. Вот и приходится целоваться то со стерхами, то с тигрицей – остальное уже не возбуждает. Но ведь и личная жизнь оппозиции, честно вам скажу, не представляет ни малейшего интереса. Ни сногсшибательных европейских грантов, ни переводов от Госдепа. Приходится много работать, а каналы для заработка постоянно перекрывают: то радиопередачу закроют, то на телеканале внесут в стоп-лист, а то посоветуют в газете не упоминать страшное слово «Навальный», как случилось недавно в одном весьма респектабельном издании. И что теперь писать? Заметки фенолога?

А если уж требовать полного паритета – давайте друг про друга не врать. Ни в печатных СМИ, ни по телевизору, ни в блогах. Давайте блогеры не будут писать о том, что некий монастырь оказался оцеплен вследствие венчания двух спортсменов – все мы их знаем, следим за успехами, – а власть в ответ не будет утверждать, что в Сочи не было наводнения, когда оно было и отснято на телефоны всеми желающими. Говорили же когда-то, что видеомагнитофон убил советскую власть. А госпропаганду нового образца убьют айфон, Инстаграм, Твиттер. Раньше госпропаганда могла успокоить, напугать, мобилизовать. В нынешних условиях, когда каждый сам себе СМИ, она может только опозориться, и консолидации это отнюдь не способствует.

Я бы, честно говоря, выступил еще и за то, чтобы всерьез предъявлять к разным общественным силам равные требования. Чтобы, скажем, академики не считали, что они никому ничего не должны, кроме научных результатов (оценить которые может только экспертное сообщество), а им, напротив, должны все кругом, и если их не поддерживают – это ужасное предательство. Я против привилегированных каст, я сам поэт – вольный сын эфира, и преподаватель вдобавок, и я никогда не соглашусь, что гуманитарная интеллигенция или социальный протест меньше нужны обществу, нежели чистая наука. А когда эта чистая наука занимается только собой ровно до тех пор, пока у нее не придут отбирать самоуправление, – это нехорошо, нечестно, непаритетно. И кастовое сознание, носителями которого остаются академики, мне тоже не очень нравится – объявить себя солью земли может любой, но давайте немножко и соответствовать.

Видите, к каким глубоким выводам можно прийти, изучая интервью Дмитрия Пескова. И если уж мы за нулевой вариант, пусть и они там наверху иногда приходят к каким-нибудь выводам, читая и слушая то, что говорим мы.

Я и сейчас считаю, что это было довольно дельное предложение. Любопытно, что попы действительно стали вести себя смиреннее (похоже, Невзоров действительно был призван передать им черную метку от власти, доверенным лицом ко торой он как-никак являлся). Но одной из главных сенсаций 2016 года стало расследование New Times о дочерях Владимира Путина. И хотя мне кажется, что оно ничего не прибавило к нашим знаниям о президенте России, – его личность и частная жизнь незаслуженно остаются в центре внимания страны, а личная жизнь Касьянова – в центре внимания НТВ.

С погружением

Лучший способ изучения языка – так называемое погружение, когда никто вокруг тебя не говорит по-русски: хочешь не хочешь – запоминай слова. Лучший способ изучения истории – ее проживание, и потому в России так хорошо знают историю: она повторяется, и каждое поколение застает свой кусок учебника. Нам сегодня становится многое понятно про эпоху столыпинской реакции (с той разницей, что теперь нет и Столыпина), про канун революции и про то, почему эта революция, случившаяся без Ленина и при минимальном участии большевиков, в конце концов досталась именно Ленину и большевикам.

Само собой, реакция – плохое время, и гадость ее не в том, что попираются идеи прогресса (что такое прогресс – вопрос темный, особенно в циклических схемах вроде нашей), а в том, что плодятся дурные настроения и дурные люди; особенно востребованы становятся плохие душевные качества вроде способности брюзжать со своего уютного дивана на власть и оппозицию, которые хоть как-то шевелятся; торжествует пошлость во всех ее видах, но объявляют ее венцом творения, – а любые убеждения выглядят, напротив, пошлостью, и во всех искренних душевных движениях принято видеть прежде всего коммерческий интерес. Совпадения дословные – разве что, как я уже замечал, вместо андреевского «Рассказа о семи повешенных» выходит фильм о семи помешанных, только американский. А узнав о резком росте самоубийств среди подростков и молодежи, я с ужасом вспомнил то, что многажды писал об этом Чуковский – и не он один: одна из первых работ Питирима Сорокина посвящена этой же проблеме. Самоубийства, впрочем, – лишь один симптом глубокой социальной болезни, порожденной отвращением общества к себе, к собственному прошлому и будущему. Не менее опасным следствием этой болезни становится недоверие к любому действию вообще, эскапизм во всех видах, ненависть всех ко всем – причем если сравнительно недавно в Интернете, как нашем единственном зеркале, еще можно было различить условное дробление на болотников (от Болотной площади) и поклонников (от Поклонной горы), сегодня практически любое сообщество, как нестойкий элемент, существует пару дней и тут же начинает дробиться. Вы такие – нет, вы такие; вы сякие – нет, вы еще хуже! В этих условиях бессмысленно кому-то что-то доказывать. Отвращение к другому – лишь проекция отвращения к себе, а оно хоть и бывает необходимо в творчестве, но в общественной и личной жизни ничем, кроме депрессии, не кончается. И если можно еще худо-бедно внушить человеку любовь к ближнему – полюбить себя способен только он сам, и сегодня у него нет к этому ни малейших оснований.

Но у всех, кто живет сегодня, есть отличный шанс понять, почему русская революция закончилась октябрьским переворотом; и те, кто больше всех пугает нас этим переворотом, больше всего делают для того, чтобы он опять стал неизбежен. Леонид Радзиховский и многие его единомышленники утверждают, что власть в России всегда падала сама, без особенного участия низов, и это верно, поскольку в пирамидальных системах иначе не бывает – революционеры в лучшем случае умудряются воспользоваться этим кризисом, до которого начальство неуклонно и строго доводит себя само. Но это не повод ничего не делать – напротив! Когда власть падает, должны найтись те, кто готов ее подхватить. Если единственным ответом на вопрос о потенциальной правящей партии опять окажется только ленинское «Есть такая партия!» – винить в этом следует не Ленина.

Реакция – время полного забвения приличий. Когда оппозиционера – совершенно неважно, каких убеждений, – похищают, пытают и шантажируют судьбой близких, безнравственно повторять: «Вы же революционер, что ж вы не готовились к худшему, не спали на гвоздях? Это политика, как говаривал один нынешний критик Кремля, а некогда пылкий лоялист; здесь и убить могут». Безнравственно предъявлять к оппозиции любые требования – от морального ригоризма до идейной бескомпромиссности, – а самим не шевелить и пальцем, приговаривая с дивана «Не время» или «Не поймут». Никто не зовет вас в оппозиционные ряды, но имейте хоть каплю совести – не клевещите на тех, кто в этих рядах оказался по воле судьбы, темперамента или все той же совести: они могут быть сколь угодно бесполезны – и все-таки полезнее вас. Беда и вина русской интеллигенции в том, что от социального действия она перешла к веховству, то есть к конформизму, заботе о репутации, самовнушению «именно в этом и состоит сермяжная правда», то есть русская матрица… В результате в семнадцатом, когда власть пала, ее подняли самые небрезгливые – в этом смысле у Ленина конкурентов не было. Даже эсеры не смогли стать альтернативой ему – что уж говорить о кадетах, монархистах и внепартийных мыслителях! «Нового Ленина» приближают не Удальцов с Навальным, а те, кто сегодня хихикает над Координационным советом. «Не раскачивайте лодку – будет революция, и вам первым не поздоровится!» – этот лукавый, весьма угодный властям лозунг мы слышали не раз. Но революция при таких властях будет все равно – раскачивай или не раскачивай лодку; власти вступили на этот путь и сходить с него не собираются. Революция эта будет не восстанием масс, а кризисом и расколом элит, как и в семнадцатом. Масштаб ее будет не в пример меньше, но риск ее захвата небрезгливейшими по-прежнему велик. И небрезгливейшие обязательно победят – если те, кому положено думать и решать, так и не покинут дивана. В этом случае им предстоит изучить историю русской разрухи и воздвигшейся из нее тирании с полным погружением. На этот раз, похоже, последним.

А в этой колонке с удивительной для меня самого точностью предсказаны все главные тенденции последующего пятилетия: рост количества само убийств среди молодежи (см. расследование «Новой газеты» о сетевых сообществах, подталкивающих детей к суициду). Возрождение веховских тенденций. Самоустранение интеллигенции от любых политических действий и даже мнений. В общем, точное воспроизведение эпохи 1907–1916 годов. Нет никаких шансов, что столь точная копия тогдашней реакции будет отличаться более оптимистичным финалом.

Похвала закрытости

1.

Тут некоторые надеются: патриотизм в массах иссякнет, как только нам перестанут продавать иномарки и давать шенгенские визы. Да ничего подобного, я вас умоляю! Во-первых, патриотизм от этого возрастет многократно, потому что не останется другого выхода. Во-вторых, до этого все равно никогда не дойдет, потому что Россия – огромный рынок, а принципиальных людей в мире почти не осталось. В-третьих и в-главных, все эти разговоры о российской всемирной отзывчивости и о неизбывной любви наших людей к заграничным путешествиям – сущий вздор. У нас давно уже носят милитари, и не только в смысле нарядов, но и в смысле убеждений.

Меня всегда поражали разочарованные, брюзгливые и даже брезгливые нотки в рассказах наших людей о загранице. Томные жены новых русских в начале девяностых возвращались из Турции и Египта неудовлетворенными во всех отношениях: там перед ними недостаточно прогибались и вообще грязно. Уровень сервиса не устраивал их никогда. Я давно заметил, что российская элита ценит не сервис как таковой, а подобострастие: за границей оно все-таки встречается не везде, главным образом в третьем мире, а в Европе и Штатах метрдотель и шофер такси умудряются сохранять чувство собственного достоинства. Для нашего туриста это нестерпимо. У него возникает чувство, что ему плюнули в рожу. Великое множество местных посетителей заграницы – от простовато-турецкой до элитно-балийской, от заурядно-пражской до экзотически-тайской – рассказывали об увиденном со столь явным разочарованием, что я поневоле вспоминал путевые очерки семидесятых годов – о том, как избранные писатели и кинематографисты за рубежом жестоко страдали от ностальгии, мучились отсутствием черного хлеба и духовности, томились на стриптизе, куда их затащили гордящиеся свободой хозяева… Скажу больше: самые интеллектуальные друзья по возвращении с Запада считали долгом попенять на низкий уровень тамошнего образования, всеобщую корысть, засилие массовой культуры и незнание собственных достижений. «Мы ихних больше читали, чем они!» И то сказать: пока они жили, мы их читали…

Россияне, вопреки легенде, никогда особо не любили Запад, да и знание его культуры оставалось у большинства на уровне многократного пересмотра «Индианы Джонса». Те немногие, кто серьезно следит за культурной, интеллектуальной и политической жизнью внешнего мира, составляют от силы процентов пять всего российского среднего класса. Знание языков на уровне восьмого класса спецшколы стало нормой даже для менеджмента – выше взбираются единицы. И главное – подавляющему большинству россиян, вне зависимости от того, впервые ли они попали за границу или проводят там большую часть жизни, присуще непобедимое, хоть и скрываемое (а теперь уже и не особенно) чувство своего превосходства: ведь жажда доминирования – естественное состояние людей, у которых нет в жизни другого смысла. А с этим смыслом у россиян в последнее время большие напряги: процесс быдлизации населения в девяностые шел опережающими темпами. И потому их единственное желание – самоутверждаться. Им кажется, что за границей их не любят все: носильщики, портье, проститутки, погода… Мы немедленно должны им показать и доказать. И большая часть выезжающих доказывала – причем так, что на большинстве знаменитых курортов они сделались притчей во языцех. Даже самые щедрые чаевые не могут переломить эту репутацию – да мы, если честно, и рады: нам льстит, когда нас называют медведями. Помните, как у Шварца: «Ну и что же, что медведь? Все-таки не хорек!»

И потому, я считаю, будет только справедливо, если Россия и россияне побудут некоторое время в давно вымечтанной, во многих отношениях благотворной изоляции. Во-первых, они начнут наконец ездить по собственной стране, чем и занималась львиная доля семидесятнической интеллигенции: в байдарку и – марш-марш! Или, того лучше, пешком по родным достопримечательностям, а то у нас половина памятников истории и архитектуры пребывает в таком позорном запустении, что смотреть больно. Изучать родной край. Ездить по Золотому кольцу, повторяя тем самым круговое движение русской истории. Наслаждаться отдыхом в Геленджике – замечательном, между прочим, городе, который тоже не мешало бы подновить. Неплохо бы посмотреть родное кино, чтобы убедиться в его истинном уровне; поесть родных продуктов с их живым вкусом – взамен того искусственного, холестиринового, которым нас пичкал проклятый Буш с его ножками; других способов поднять сельское хозяйство, если честно, не наблюдаю.

Ведь изоляция – лишь внешнее выражение той глубочайшей внутренней зашоренности, того презрительного равнодушия, а то и откровенной ненависти ко всему чужому, в котором мы пребываем уже давно, невзирая на все перестройки и новые мышления. И оформить эту изоляцию законодательно – такая же формальность, как признать Южную Осетию или Абхазию после всего, что уже произошло.

Следующая колонка написана год спустя. Как видите, тенденция уловлена верно.

2.

С российским самолетом, сбитым в Турции, все понятно: это была атака подлая, ничем не мотивированная и, по всей вероятности, тщательно спланированная (в конспирологические теории насчет того, что НАТО ее заранее одобрило, углубляться не хочу – это другой жанр). Но интереснее всего то, как этот «нож в спину» скажется на судьбах российского населения. Потому что всякая война, которую ведет Россия, есть прежде всего война с собственным населением, и я пока не готов объяснить природу этого явления. Может быть, происходит примерно то же, что вытворяет затравленный в классе ребенок, возвращаясь домой и срывая злобу на родителях (или на младшем брате, если тому не повезет родиться в такой семье). В классе он сдачи дать не может или боится, поэтому вымещает злобу на тех, кто перед ним беззащитен. А может быть, власть цинично пользуется старой как мир технологией: бей, мол, своих, а то что-то чужие не боятся. А может, все еще проще: российское население способно считать себя великим, только когда над ним как следует измываются, ибо у него срабатывает генетическая память: при Сталине-то нас вон как терзали – и какие мы были!

Отомстить Турции необходимо, но следствием этой мести являются заявления руководителя МВД Владимира Колокольцева о том, что надо закрутить гайки и поумерить требования разнузданных меньшинств, и руководителя Ростуризма Олега Сафонова, о том, что лучше бы россиянам переориентироваться на внутренний туризм. То есть, как встарь, сплавляться в виде бревен по порожистым, увлекательным северным рекам или осваивать скалолазание на курортах Чечни. Ветеран Конституционного суда Зорькин уже предрек новую жизнь по суровым законам военного времени. Иными словами, хоть мы еще и не в состоянии войны с НАТО – и, бог даст, в это состояние не впадем, – население уже лишилось турецких помидоров, турецких отелей и дубленок, а равно и ряда отечественных гражданских свобод; в ближайшее время мы увидим, какие именно издания и СМИ первыми ощутят на себе все эти ужесточения.

Понятно, что российский народ со всеми его правами и требованиями, почти отсутствующими, – единственный партнер российского правительства, который не может дать ему сдачи и обречен покорно сносить любые эксперименты: задевать НАТО, пожалуй, рискованно, и даже Обама, какое он ни есть чмо, способен обидеться и врезать, – а вот тот самый великий российский народ, который бил Мамая, Наполеона, Гитлера, далее везде, категорически неспособен к сопротивлению и считает кощунственной самую мысль о нем. Сегодня, разумеется, это не совсем так, поскольку уже зашевелились дальнобойщики, – и все же населению России пока еще есть что терять, и отстаивать свои права оно категорически не готово. На нем все еще можно отыгрываться за любые внешние и внутренние неудачи, за потерю имиджа, экономический спад и собственное старение. Эти, как отец с матерью или младший брат, сдачи не дадут – отчасти потому, что запуганы, отчасти же потому, что не видят альтернативы. Это уж всегда так: родне альтернативы нет, мы ее не выбираем.

Есть, однако, у всего происходящего и положительный аспект. То, что Россия все больше закрывается от внешнего мира, закукливается (а некоторые даже склонны думать, что сосредоточивается), – на самом деле чрезвычайно отрадный сигнал, потому что только эта внешняя полуоткрытость пока еще позволяла избегнуть нагнетания серьезных давлений в нашей экспериментальной колбе. Пусть в нее все реже проникали серьезные иностранные инвесторы, все неохотнее ездили звезды первой величины, все мельче и одиознее становились друзья и гастролеры – но, по крайней мере, на выезд все клапаны открывались успешно: настоящая духота не наступала, и неизбежные в замкнутом пространстве физические процессы откладывались на потом. Многие режимы – латиноамериканские, в частности, – именно благодаря этой полуоткрытости умудрялись спокойно существовать десятилетиями. Но есть у России одна особенность, о которой опасно забывать: она ничего не делает вполовину и каждый режим рано или поздно достраивает до совершенства. Нам важна «чистота порядка» (Хармс), а не комфорт; мы любим, чтобы все было по-настоящему, и, сказав А, непременно в скором времени становимся Б. У нас не может быть открытого общества, а военное время немедленно сопровождается переходом на карточки – есть в том экономическая потребность или нет; Россия живет паттернами и способна купить величие только в одном пакете с агрессией, закрыванием границ и упразднением последних прав. Следовательно, от самоубийственной стратегии никуда не деться – закручивание гаек неизбежно закончится взрывом вне зависимости от того, есть ли для него объективные или субъективные предпосылки. Страна, у которой отняли СМИ, может прожить в таком состоянии сколь угодно долго; страна, в которой не стало помидоров или даже электричества, может утешаться собственной масштабностью. Но страна, которую наглухо замкнули от внешнего мира, рано или поздно срывает с себя крышку – по простейшим физическим законам, которые действуют даже в отсутствии нравственных.

В общем, услышано: с Турцией замирились даже слишком поспешно, едва дождавшись половинчатых извинений Эрдогана. Помидоры и туры вернулись. Закукливание не состоялось, а то бы, кажется, история получила хороший шанс ускориться.