Текст книги "Карманный оракул (сборник)"

Лотерея праведных

Кому Пасха, а кому пятилетие разгона НТВ; я вовсе не хочу в очередной раз противопоставить православных патриотов и либеральных правозащитников, тем более что и среди правозащитников полно таких фундаменталистов, что хоть святых выноси. Просто в очередной раз – по случаю полукруглого юбилея – решили вспомнить трагедию главных свободолюбцев, имеющих сегодня, правду сказать, довольно бледный вид. Не пойму, кого мне жальче: тех ли, кто уцелел и приспособился, вписавшись в канал РТР вслед за сообразительным Олегом Добродеевым, – тех ли, кто так никуда и не вписался, довольствуясь работой на радио или разовыми колонками в Интернете; у вторых вид гордый, но героизма их, похоже, не ценит никто, кроме горстки пенсионеров, разагитированных еще во времена программы «Взгляд». Грустное, в общем, зрелище. Маргинальными, правда, выглядят отнюдь не только защитники свободы. Консерваторов еще меньше, особенно тех, что способны внятно сформулировать свои убеждения. Мыслит сегодня в России, дай бог, один процент населения, и не ссориться бы между собой этому проценту, а попытаться выработать общие ценности. Но как раз пятилетие гибели того, гусинского НТВ становится очередным предлогом повцепляться друг другу в глотки.

Почему я не хожу на митинги в память об НТВ и в защиту свободы слова? Разве я не согласен с тем, что история империи Гусинского была только стартом глобальной зачистки медиапространства? Согласен, сам предупреждал об этом. Просто я не хожу на митинги против явлений природы. Мне это кажется недальновидным и вдобавок располагающим к излишнему самоуважению, а это последнее – самый страшный грех, от которого проистекают все прочие. Мне скажут, конечно, что про явления природы я выдумал нарочно, чтобы оправдать свою подлую трусость; гораздо ведь комфортнее сидеть дома, пока честных людей швыряют носом в сугроб и отбирают честно нажитую собственность. Я на такие инвективы давно не отвечаю, потому что спорить со злонамеренным дураком еще смешнее, чем митинговать против снегопада. Если тебе не нравятся законы здешней жизни – меняй страну. В обоих смыслах: либо пытайся изменить ее, либо изменяй ей, отправляясь в менее предсказуемое пространство. А здесь история развивается, как природа, – независимо от людской воли. И свободолюбцы, и сатрапы – люди, в общем, случайные и легко меняются местами. Свободолюбцы с НТВ категорически не пускали меня в эфир, и я не жаловался. Больше того – радовался. Этим они спасали меня от страшного соблазна – оказаться по одну сторону баррикад с ними. А я не хочу быть ни по одну, оставаясь патриотом без Родины, государственником без государства и капиталистом без капитала.

Мне, в общем, не так уж страшно было бы жить в стране, где нет свободы слова: она никуда не девается – просто уходит в те сферы, где ее никакое правительство не достанет. Мне гораздо страшнее жить в стране, где попадание в борцы, либералы и светочи – а также сатрапы, гонители и душители – до такой степени лотерейно. Работаешь ты в телекомпании одного малоприятного магната – и ты светоч, а переходишь в телекомпанию одного малоприятного эстета – и ты душитель. Работаешь в администрации питерского мэра – демократ, переехал и попал в преемники – сатрап. Защищаешь в циничных и лживых репортажах интересы работодателя – лучший репортер отечества; защищаешь в столь же циничных и не менее лживых репортажах интересы Отечества – Иуда-предатель. Эти правила игры мне не нравятся. Люди-то одни и те же, и были одними и теми же – что в составе НТВ, что в составе РТР, что в Кремле, что в оппозиции. Убеждения их случайны, методы одинаковы, а принципы отсутствуют. Потому и история повторяется, как одна и та же пьеса в разных декорациях: от актера ведь не требуется, чтобы он по-настоящему душил Дездемону или умирал от ядовитого клинка Лаэрта. Он после спектакля спокойно себе пойдет домой с сосисками в пакете, и сварит себе эти сосиски, и просмотрит дневник сына… А зрители из тех, что поглупее, долго еще будут митинговать в зале, делясь на левых и правых и обсуждая судьбы персонажей.

Нет уж, братцы. И пьесу вашу я видел, и играли вы так себе, и дома у меня – свои сосиски и свои дети.

Пить чай

Я побывал в Киеве на так называемой годовщине Майдана – и убедился в поразительной вещи: в политических итогах прошедшего года киевляне серьезно разочарованы. А в Майдане, в самом его феномене, – нет. Как-то у них разведены эти понятия – Тимошенко и Майдан, Ющенко и оранжевое движение… Умеют люди извлекать из всего наслаждение, а не обиду. Как писал когда-то мой любимый питерец Валерий Попов: неужели мы не можем взять от жизни только любимые удовольствия и любимые страдания?

Главный у рок Май дана заключается не в том, что власть цинично использовала народ, а в том, что народ цинично использовал эту власть, и я в восторге от подобного образа действий. Народ использовал повод для самоуважения и самовыражения. Народ затевал гулянья, пьянки, танцы, экстремальные ночевки в палатках, даже свадьбы, коих на Майдане было заключено не менее пятнадцати. И всем было хорошо, даром что почти все эти свадьбы, кроме двух, за год распались. Дело же не в том, чтобы ловить кайф вечно. Дело в том, чтобы поймать его в отдельно взятый момент и потом всю жизнь вспоминать. Да, никакой революции не было; да, бархатной – или цветной – революцией называется всего-навсего политический переворот в условиях открытого общества. И что от этого обществу? Оно и не должно надеяться на прекрасное будущее, потому что этого прекрасного будущего нет по определению. Пора признаться, что история от нас не зависит – по крайней мере, в сообществах, где народ никак не допущен к ее деланию. Народом научились пользоваться: его собирают на площади и заставляют давить на злочинну владу. Народ тоже научился пользоваться своими вожаками и устраивает себе наилучшие воспоминания. Надеялись ли мы в 1991 году, что настанет рай земной? Нет, конечно. Мы радовались тому, что у нас появилось место встречи для порядочных людей. У нас это продолжалось три дня, а у украинцев – целый месяц.

В сообществах типа нашего или украинского, где политика делается деньгами, интригами и шантажом, а не народным волеизъявлением, к истории надо относиться как к природе. Ни у кого из нас нет привычки зимой собирать грибы. О том, что делать, Розанов исчерпывающе высказался еще в десятых годах прошлого века: как – что делать? Летом – собирать ягоды и варить варенье, зимой – пить с этим вареньем чай. Нам не дано спасать страну, да это и не надо. Нам не дано остановить зиму или приблизить лето: все сделается естественным ходом вещей. Нам надо не на мироздание влиять, а учиться получать от него свое удовольствие. Киевляне его и получили – месяц ощущали себя в центре всемирного внимания, крутили романы, мерзли, пели песни и вообще экстремально оттягивались, как могли. У нас сейчас другое время, но и от него можно получить свой кайф: заморозки хороши для рефлексии, для долгого зимнего сна, для обустройства теплого и хорошо законопаченного дома, наконец. Во время революции – жениться и буйствовать, во время заморозков – читать и растить детей, во время оттепелей – сочинять, во время застоев – издеваться и снова читать. Вот такой эгоистический календарь, без всяких поползновений влиять на ход вещей.

В этом смысле киевляне счастливее нас. Они все поняли раньше. Им не нужен ни экономический рост, ни экономический спад, да и на Ющенко с Тимошенко со всеми их сложными отношениями им давно наплевать. Они давно поняли: политика – это повод повеселиться, когда можно, нажиться, когда дают, и потусоваться, когда к этому призывают. А великими делами пусть занимаются марксисты и прочие субъективные идеалисты, наивно верящие, что народ и вправду творец истории.

В жанре кала

Адекватным ответом на британскую экранизацию «Анны Карениной» работы Джо Райта со стороны Госдумы могло быть только срочное распоряжение об экранизации какой-нибудь сакральной английской классики – скажем, «Робинзона Крузо» – в исполнении Никиты Михалкова с Евгением Мироновым в роли Робинзона и Чулпан Хаматовой в качестве Пятницы, с балетом, зонгами группы «Любэ» и финальным явлением спасительного полковника-колонизатора, сипящего на титрах «God Keep the Queen». Вот этим бы им подзаняться, а не «законом Димы Яковлева»: детям никакого ущерба, а русская литература как-никак наше последнее бесспорное национальное достояние. Фильм Райта можно купить и показывать в России только в состоянии полной моральной невменяемости (о том, в каком состоянии можно было это снять, судить не берусь – к Тому Стоппарду, сценаристу, у меня претензий нет, все русское, кажется, успело засесть у него в печенках еще во время сочинения десятичасового «Берега утопии»). Перечислять несообразности имело бы смысл, будь у авторов серьезная художественная задача, хоть подобие пиетета к подлиннику, каковой пиетет ощущался, скажем, в откровенно дикой французской киноверсии Бернарда Роуза 1997 года: там был ужасный Левин, Софи Марсо, так и не вышедшая из амплуа французской школьницы, внезапно открывшей для себя радости секса, и главный русский национальный спорт – пробег сквозь дворцовые анфилады; но Роуз, повторяем, старался. Райт, снявший до этого вполне серьезное «Искупление» и откровенно издевательскую версию «Гордости и предубеждения», явно действовал не без концепции, но сама эта концепция, если уж называть вещи своими именами, свидетельствует о таком усталом и безнадежном отвращении ко всему, что называется русским стилем, что даже как-то и не знаешь, как к этому относиться. Либо действительно принимать антирайтовский закон, устанавливая думское эмбарго на все последующие работы Киры Найтли (уверен, что за нее выйдет на улицы не меньше народу, чем за сироток), либо трезво спросить себя: чем мы это заслужили? Второй подход, думается, перспективнее.

Я не стану вспоминать тут усадьбу Левина, словно перекочевавшую из дэвидлиновской версии «Доктора Живаго», и тоже с куполами; если они так себе представляют яснополянский быт, то и бог с ними, «Последнее воскресенье» должно было лишить нас последних же иллюзий. Не стану придираться к Левину, более всего напоминающему сельского дьячка иудейского происхождения, к его брату-народнику, подозрительно похожему на завсегдатая опиумной курильни, к Вронскому, которого так и хочется перенести в экранизацию «Снегурочки» в качестве Леля, нахлобучив на его соломенные кудри венок из одуванчиков; к перманентно беременной Долли и пока еще не беременной, но уже подозрительно округлой Китти, играющей с Левиным в кубики с английскими буквами – и видит бог, для этой сладкой пары трудно подобрать более органичное занятие. Как говорил чукча после падения в пропасть пятого оленя: однако, тенденция. Если прибавить к этому персонажа из Третьего отделения, следящего за всеми героями и периодически сообщающего, куда им следует пойти, если припомнить бюрократический балет по месту работы Стивы, которого в первом кадре зачем-то бреет тореадор в плаще, если вспомнить заседания Государственного совета, на которых обсуждается семейная драма Каренина, – станет ясно, что роман Толстого сделался для Стоппарда, Райта и многих еще представителей британской интеллигенции воплощением русского штампа, то есть всего максимально противного и смешного в местной действительности. Добавьте к этому перманентно исполняемую за кадром песню «Во поле березка стояла» (с акцентом) и детскую железную дорогу, с которой играет Сережа, а также периодические проходы через золотую рожь – и месседж картины станет вам ясен: как же мы все их достали, мать честная.

История – по крайней мере, русская – повторяется бессчетное количество раз: сначала как трагедия, потом как фарс, а потом еще много-много раз как говно. Этот ужасный закон никак иначе не сформулируешь (слово «дерьмо» представляется мне более грубым, а другого названия для вторичного продукта человечество не придумало). Нельзя бесконечно проходить через одни и те же анфилады, уставленные граблями, и думать, что кто-нибудь станет относиться к этому всерьез. В эпоху, когда истерическая пугалка престарелой кинозвезды «Сделайте по-моему, а то я приму русское гражданство!» стала международной модой, невозможно ожидать другой «Анны Карениной». Собственно, уже Вуди Аллен в «Любви и смерти» отчаянно поиздевался над русскими штампами – но, во-первых, именно над развесистой клюквой, а во-вторых, в картине он выказал как раз изумительное ее знание и тонкое понимание, чего у Райта нет и близко, да и у Стоппарда, увы, оно куда-то делось. Вуди Аллена русские пошлости волновали и смешили – Райт пользуется ими как безнадежно отыгранными; наконец, Вуди Аллен глумился над западным представлением о России, но не над «Войной и миром» или «Преступлением и наказанием»; Райт и Стоппард выбрали для экранизации – а стало быть, и глумления – самый совершенный и потому самый сложный роман Толстого.

Вот тут моя главная обида. Все-таки человек, что называется, писал, не гулял. Оно, конечно, прав Блок, в дневнике записавший: «Видно, как ему надоело»; есть там действительно и повторы, и куски, в которых чувствуется усталость, но в целом «Анна Каренина» – один из самых безупречных романов, когда-либо написанных. Это результат действительно титанических усилий лучшего из русских прозаиков at his best, в лучшее, по собственному признанию, время, причем автора интересовала не только «мысль семейная», а прежде всего художественное совершенство, пресловутое сведение сводов: дальше, после этой вершины, можно было вовсе отказываться от художественного мастерства, чтобы прийти к нагой мощи поздней прозы. Лейтмотивы, повторы, тончайшая и точнейшая конструкция, фабула, идеально выбранная для метафоры всей пореформенной России, которая попыталась было сломать национальную матрицу («переворотилось и только еще укладывается»), да и рухнула опять во все то же самое, по-левински утешаясь частным «смыслом добра», – все тут выстроено строго, с тем интеллектуальным блеском и расчетливостью зрелого гения, до которых всей мировой прозе было тогда как до звезды. Можно обожать Золя, преклоняться перед Джеймсом, но тут, хотите не хотите, прав был Ленин: кого в Европе можно поставить рядом с ним? – некого. Он, пожалуй, угадал в «Анне Карениной» и собственную попытку сломать любимую и проклятую матрицу, и собственную символическую смерть на железной дороге, той железной дороге русской истории, которая оказалась замкнутой; там сказано и поймано больше, чем мог понять он сам, – и не зря, слушая в старости чтение «Анны Карениной» в собственной семье, он сначала не вспомнил, чье это, и подивился: хорошо написано! Никто не требует от интерпретаторов слепого преклонения, копирования, механистической точности, но уважай ты труд человека, который был не тебе чета; который не гениальными озарениями (выдумкой дилетантов), а фантастически интенсивным трудом выстроил универсальную конструкцию, оказавшуюся больше самых честолюбивых его планов. Ведь в семейном и светском романе, о котором он мечтал, больше сказано о трагедии вечного русского недо-, о половинчатости всех здешних предприятий, о природе всех начинаний, нежели во всей отечественной прозе! (Это уж я не говорю о чисто художническом мастерстве, о тысяче частностей, о мелочах вроде перемен настроения у художника Михайлова или о том, как собака Ласка думает о «всегда страшных» глазах хозяина.) И в эпиграфе к этому роману с его очевидным, а все же неуловимым, невысказываемым смыслом все сказано о будущем отношении к этим русским любовным историям и русским реформаторским попыткам: не лезьте со своими суждениями, Мне отмщение, и Аз воздам. Не в вашей компетенции мстить и судить, все сложно, мир так устроен, чтобы в нем не было правых, – я разберусь, а вы не смейте празднословить, клеймить и назначать виновников. И мы еще очень будем посмотреть, кто окажется прав – Анна или Левин, который со всей своей прекрасной семейной жизнью прячет от себя веревку и в конце концов, мы это знаем, уйдет из дома, оставив жене прочувствованное, но отчужденное письмо.

Все эти очевидные вещи приходится напоминать не только Стоппарду и Райту, которые меня и вовсе не прочтут, но нам всем, и вот в какой связи. Ведь это их нынешнее отношение к Толстому как к чему-то заштампованному, безнадежно навязшему в зубах, тоскливому, уже неотличимому от кафе «Русский самовар», – оно же не толстовская вина, в конце концов. Это заслуга страны, так ничего с тех пор и не породившей, так и не сумевшей изменить этот заскорузлый образ. По идее нам, всей русской литературе, надо срочно менять эту самую матрицу, состоящую из березоньки в поле, бессмысленной бюрократии, святоватого и вороватого пьющего народа, а также Третьего отделения (вот бессмертный и самый актуальный бренд); надо срочно писать что-то другое – да как его напишешь, откуда возьмешь, ежели его нет в реальности?! Гоголь сошел с ума, пытаясь написать второй том «Мертвых душ» в то время, как еще не кончился первый (сумел невероятным усилием угадать людей будущей эпохи, того же Костанжогло-Левина, но на этом подвиге сломался, задохнулся, не получая подтверждений). Мы все живем в бесконечном первом томе, но сколько можно?! Из чего сделать новый образ России, если к ней до сих пор приложимы все афоризмы Салтыкова-Щедрина? Ведь это мы, мы сами сделали так, что на наших классиков стало можно смотреть настолько свысока; это мы – собственным бесконечным копанием в своем ничтожном, в сущности, двухвековом культурном багаже – сделали этот багаж штампом, над которым можно теперь только измываться! Чего стоила бы британская культура, остановись она на Диккенсе? У Чехова четыре сценических хита и два полухита – но можно ли на этих шести пьесах полтора века строить имидж России? «Анна Каренина» – величайший русский роман, но если за полтораста лет ничего не прибавить ни к этому роману, ни к этой железной дороге, поневоле дашь иностранцу право на снисходительность, на интерпретацию без чувства и мысли, на пренебрежительный и эгоцентрический подход: ему интересно поэкспериментировать с театральностью, вот он и берет для своих экспериментов самую совершенную русскую книгу, и плевать он хотел на ее скрытые смыслы, потому что…

Потому что – кто мы сегодня такие? Новая родина Жерара Депардье? Спасибо большое.

По «Анне Карениной» Райта видно, до какой степени мы им действительно надоели – с нашим неумением сделать выбор, с нежеланием работать, с рабской покорностью перед любой правительственной мышью, с вездесущей и всевластной тайной полицией, с бессмысленным трепом, с враждой к интеллекту и преклонением перед дикостью; видно, насколько деградировало уже и самое наше злодейство, не вызывающее ни гнева, ни смеха, а только бесконечную тоску. Мы перестали быть страной с живыми проблемами и живыми лицами – мы теперь декорация для постмодернистского балета; мы не смеем претендовать на то, чтобы они чтили наши святыни и помогали нам в борьбе с нашими пороками, – именно потому, что они от всего этого уже невыносимо устали, а мы еще нет.

Это не они снимают в жанре кала – это мы в нем живем.

Насчет общественной реакции автор не угадал – фильм встретили в России восторженно, а на эту рецензию капитально ополчились; но уже в «Войне и мире» (BBC, 2015) отношение к толстовскому сочинению было куда более уважительным, а штампы и клюква почти отсутствовали. Не то чтобы я повлиял на нравы – но, кажется, хоть кому-то в России (а то и за ее пределами) вспомнились слова Шкловского об экранизации «Поликушки»: «Зачем портить хорошую вещь?»

Новая бычня

В России завелось бычьё нового поколения – культурное, гламурное и философски продвинутое. Сам термин «быки» далеко не сводится к обозначению братков. Быком можно быть на любой должности и в любом качестве. В самом общем виде быком называется существо, непрерывно стремящееся к доминированию и ничем, кроме него, не озабоченное. Только доказывать остальным, что они хуже, что они менее продвинуты, богаты, умны, – интеллектуального бычья тоже полно, но поскольку человек, озабоченный доминированием, редко бывает умен по-настоящему, то для доминирования бычьё использует что-нибудь крайне запутанное и бессмысленное, вроде новой немецкой или французской философии. Если вас пытаются срезать, цитируя Фуко или Лакана, перед вами почти наверняка бычьё. Хейзингу они тоже почему-то любят – наверное, потому, что им импонирует его игровая концепция искусства и политики: получается, что все как бы игра и ничто не сакрально. А может, им нравится, что его фамилия начинается на Х и содержит Й.

Гламурное бычьё пишет романы о том, как оно хорошо и духовно, а все остальные плохи. Лидером гламурного бычья является Минаев. Минаев классово близок Константину Рыкову – главному редактору сетевой газеты «Взгляд», где в духе бычья выдержано решительно все, от выносов до выводов. Выводы главным образом сводятся к тому, что мы переживаем небывалый интеллектуальный, духовный и экономический подъем, а весь мир нам завидует и жаждет поставить на колени. Быки ведь не мыслят в категориях сотрудничества, конкуренции, конвергенции – им неведомы иные модели сосуществования, кроме быкования. Либо мы будем быковать на всех, либо все на нас. Наша сегодняшняя внешнеполитическая риторика тоже насквозь бычья: мы никому не дадим и не позволим! Весь мир рвется контролировать наши ресурсы и расчленять нашу целостность, но у нас есть сырье и мы сами кого хошь расчленим! Бычьё убеждено в существовании мирового заговора против себя. Оно страшно закомплексовано – и, когда никто его не видит, озирается по сторонам затравленно и жалко: а не хочет ли кто-нибудь унизить меня, не шепчется ли кто-то по углам о том, что мой костюм недостаточно дорог, а галстук недостаточно кричащ? Этот затравленный взгляд я часто наблюдал в армии у наиболее жестоких дедов – ведь активнее всех самоутверждается тот, кто в себе не уверен (и, более того, уверен в собственной человеческой и профессиональной нелегитимности). Самые гадкие вещи замечают за другими те, кто знает их за собой.

Между прочим, наш главный философ у кормила Владислав Сурков тоже очень набыченный человек. Почитаешь стенограмму иной его речи перед академиками (да, он теперь уже читает установочные доклады в Российской академии наук) – и увидишь все того же Хейзингу и все ту же набыченность. Тут тебе и масса красивых, но ничего не значащих слов, и цитаты (главным образом из Ильина, у патриотических быков на него мода), и многословные, витиеватые, беззубые нападки на идеологических противников – по-настоящему высмеять оппонента быки никогда не могут, потому что у них очень плохо с юмором; бык вообще животное серьезное, мне даже страшно иногда носить такую фамилию. Наверное, надо мне взять двойную: Быков-Ненавижу.

Набыченные лекции Суркова и есть наиболее адекватное – как идеологически, так и стилистически – выражение отечественной политики текущего дня. Они-то и заставляют с недоверием выслушивать пассажи о нашем стабильном процветании. Было бы оно стабильное – наши бы так не быковали. Процветающий социум спокоен и не агрессивен. Мы же уверены, что стоит нам процвесть, как Европа дружно ринется нас гнобить. Главная черта быков – хамство, а хамства у нас в политике сегодня хоть отбавляй: в людях накопилась злоба, какой не бывало и в девяностые. Вот этот мгновенный переход от цитирования всяких умных слов про холизм и хилиазм к совершенно базарным, а то и блатным интонациям, к истерическому визгу с забвением последних приличий – и есть главная отличительная черта бычья. Они ужасно хотят быть интеллигенцией, культурной элитой, потому что выросли в СССР или, по крайней мере, унаследовали советские понятия о престиже; но выдерживать этот тон они способны не долее двух часов. При первой попытке возражать наблюдается та самая страстная жажда подавления, которая и заменяет быкам интеллектуальный и духовный потенциал.

И они еще хотят, чтобы у них случился подъем. Да какой может быть подъем в стране, где главная задача людей, стоящих у власти на любом уровне, заключается в подавлении, вытаптывании и заглушении любого живого слова, в попытках сравнять с землей все, что хоть как-то поднимается над ее уровнем!

Не дождетесь.