Текст книги "Карманный оракул (сборник)"

– Что-то слышал, – сказал младореформатор. – Фамилия знакомая.

– Вряд ли она вам знакома, – с тихой язвительностью заметил Базаров. – Мой отец – простой врач, из тех, кому вы недоплачивали зарплату.

– Вот те на, – удивился Кирсанов. – Как это я ему недоплачивал? Если хотите, Борис Николаевич как раз мне и поручил нормализовать положение с зарплатами. Именно при мне, когда я работал в правительстве, начались регулярные выплаты шахтерам и пенсионерам…

– Этих выплат было достаточно на один кусок колбасы в месяц, – противным тоненьким голосом, каким хорошо кричать «Пли!», отчеканил Базаров. – Девяностые годы были позором для страны, а вы были символом этого позора. Страна удержалась на краю пропасти.

– А сейчас сделала огромный шаг вперед, – сострил Кирсанов и оглушительно захохотал.

– Смейтесь, смейтесь, – блекло сказал Базаров. – Злопыхательствуйте. Шендеровичи доморощенные. Это такие, как вы, хотят сейчас вернуться во власть и разграбить страну. Это вы вынашиваете планы расчленить Россию и раздать ее поровну Америке и Китаю. Но сейчас, слава богу, другое время.

– Слушайте, – опешил младореформатор. Он ощутил предательский холод, поднимавшийся по ногам. – Откуда вы такие взялись?

– Ну конечно, – гнусно хихикнул Базаров. – Пока вы жрали фуагру по куршевелям и распродавали страну, здесь успело вырасти непонятное вам поколение. Здесь никогда больше не будет вашей свободы. Здесь теперь наша свобода. И кто не согласен – тот враг. Если у вас так называемые стилистические разногласия, то вы идиот, а если теоретические – негодяй. Выбирайте.

– А другого выбора у меня не осталось?

– Другого – не осталось, – веско сказал Базаров.

Он встал и решительно вышел в сад.

– Я нахожу, что Базаров стал развязнее, – ошалело произнес Кирсанов.

– Сам виноват, – прошипел Аркадий, выходя вслед за другом.

Со второго этажа дачи раздался выстрел. Это старый охотник Иван Сергеевич свел счеты с жизнью, поняв наконец, кто тут лишний человек.

Психфактор

Самой популярной и востребованной фигурой нашего времени становится психолог. Замечаешь это, занимаясь подбором гостей для своих теле и радиоэфиров, заявляя темы на редакционной летучке, просматривая чужие материалы: беседа с психологом, его советы, его мнения о вреде и пользе антидепрессантов, двадцать пять простых прикладных способов подумать о работе без отвращения, а о правительстве – с любовью… Раньше было не так. Раньше самой приглашаемой и расспрашиваемой фигурой был риелтор. До него – экономист (когда ждать дефолта и в чем хранить доллары). Еще прежде того – политик, политолог, политтехнолог («кто в славе, кто в опале» – как Лир с Корделией в темнице; боже мой, что мы считали темницей… и кто были наши Корделии!). До них – историк («Нам много врали, так скажите правду хоть вы»). Эволюция показательная и печальная. В начале так называемой перестройки людей интересовало прошлое, затем – будущее и возможность его изменить; теперь мы в очередной раз убедились (кто со злорадством, кто с отчаянием, а кто без всяких эмоций), что у внеисторических обществ нет ни прошлого, ни будущего – одно настоящее. Его незачем познавать, ибо и так все понятно; его бессмысленно менять, ибо оно снова растекается одной и той же кисельной кляксой. К нему надо приспособиться. А для приспособления существует психолог – человек, у которого сегодня чаще всего спрашивают совета. Ведь психолог тем и отличается от прочих героев времени, что его не спрашивают о внешних обстоятельствах. Эти обстоятельства – данность. Его спрашивают о том, как изменить себя, чтобы окружающее перестало нас пугать и мучить.

Впервые этот феномен стало можно проследить по взлету популярности Курпатова. На его сайте, кстати, приводится список наиболее распространенных жалоб, с которыми к нему теперь можно обратиться даже для телефонной консультации – сотрудники его клиники за шестьсот рублей проанализируют вашу анкету и дадут первые советы. «Страдаю паническими атаками. Навязчивая мысль, что я умру. Чрезмерная чувствительность. Меня охватывает паника. Отсутствует мотивация в жизни». Все это, в общем, нормальные вещи, хотя с них часто начинается депрессия, – просто, когда у человека есть сверхценности, идеалы или попросту ощущение развивающейся, движущейся куда-то истории, все эти неприятности отходят на второй план. Все мы умрем, разумеется, но все мы что-то по себе оставим: страну, детей, сделанное… Сегодня, когда все видят, что делать что-либо бесполезно, когда кризис целей и ценностей охватил не только интеллигенцию, но и власть, – панические атаки стали обычным делом. Ничто не отвлекает от внутреннего хаоса, и человек проваливается в него, в себя, в трясину. Иногда спасает вера, но вера ведь тоже не для всех. Адвоката называют «нанятой совестью», Владимир Леви точно назвал психолога наемным Богом. Правда, особенность этого наемного Бога в том, что чудес он не делает и душу не спасает (как и адвокат). Он предлагает паллиативы – антидепрессанты, снотворные и простые приемчики примирения с тем, что есть. Поскольку преступник не может и не желает каяться и завязывать, а напуганный обыватель – рушить ради абстрактных и недостижимых целей свой зловонный, двадцать раз опостылевший уют.

Отсюда – слава Дили Еникеевой, обаятельной женщины, которая никакой, конечно, не психолог: она наштамповала около сотни книжек, представляющих собою нечто среднее между сборником анекдотов, советами домохозяйке и дамским журналом для низшего слоя среднего класса. Отсюда же – бешеная популярность телепрограмм Андрея Курпатова, чьи книги не прибавят к вашим знаниям о себе ровным счетом ничего, но дадут иллюзию, что вы кому-то небезразличны. И наконец, лавина спама, предлагающего справиться с депрессией (ибо это единственное, с чем мы можем сегодня справиться), подтверждает все ту же моду: люди кинулись к последнему прибежищу. К тому, кто не поможет, конечно, и не полюбит, но, по крайней мере, пусть за шестьсот рублей, внимательно и уважительно выслушает.

Кажется, это все, что можно сделать для сегодняшнего россиянина.

Эта тенденция сохранилась, но роль психолога играет теперь политтехнолог или эксперт – в кавычках, разумеется, потому что к политологии он имеет не большее отношение, нежели тогдашний психолог к психологии. Сегодня весь психоанализ, вся психотерапия и весь гипноз слились к чистому канализированию ненависти и накачке ее, если вдруг ослабнет. Тоже психология, но на порядок примитивнее и, чего уж там, опаснее; но и эффективнее, кто бы спорил.

Доктор Лиза и мораль

Вопрос о том, можно ли и в каких пределах сотрудничать с государством, представляется мне дутым и не стоящим серьезного разговора. Но почему-то в последнее время именно он широко дебатируется в соцсетях. Например, имеет ли Елизавета Глинка – или, как адепты предпочитают называть ее, Доктор Лиза – моральное право принимать помощь от государства ради спасения детей.

Сразу предупреждаю, что о госпоже Глинке я высказываться не хочу ни в каком контексте. Однажды я в чужом блоге позволил себе сказать, что у меня есть эстетические, а пожалуй, и этические претензии к ее методам. После этого госпожа Глинка устами своих адептов сообщила, что поток даяний на благотворительность вследствие моего высказывания может снизиться. С тех пор, не желая снижать поток даяний на благотворительность, я не высказываюсь об этой «худенькой, большеглазой, непрерывно курящей женщине», как называют ее почти все журналисты. Толстенький большеглазый редко курящий мужчина хочет защитить свою психику. Стиль и тон тогдашней (2009) дискуссии легко оценит любой желающий. Так что удивить меня уже трудно.

Да и зачем мне высказываться о Елизавете Глинке? У нас и так достаточно авторов, желающих при жизни провозгласить благотворителей святыми и тем самым распространить на себя толику их святости. Есть определенная категория людей, находящихся вне критики: Владимир Путин – гарантия сохранения России, и, критикуя его, мы подрываем Россию. Елизавета Глинка – гарант спасения детей, и, критикуя ее, мы препятствуем спасению детей. Сначала сами кого-нибудь спасите и расскажите об этом максимальному количеству людей, чтобы они тоже кого-нибудь спасли. А потом уже предъявляйте претензии к Елизавете Глинке. Елизавета Глинка спасла детей, а что сделал ты? Если Елизавета Глинка фотографируется с Мариной Юденич – желающие сами соберут информацию об этом персонаже, – это нужно для спасения детей, и репутацию Марины Юденич можно при этом проигнорировать. Мне ли критиковать за это Елизавету Глинку? Я даже брал однажды в прямом эфире интервью у Марины Юденич на Сити-FM, мы были друг с другом очень любезны, хоть и не сошлись в ряде оценок. Например, у нас были разные взгляды на М. Б. Ходорковского.

Если Елизавета Глинка выступает с политическим высказыванием – очевидно же, что она это делает только для того, чтобы спасти как можно больше детей. «Как человек, регулярно бывающий в Донецке, я утверждаю, что там нет русских войск, нравится это кому-то слышать или не нравится» – сами понимаете, нельзя было не сказать этого, иначе детей никак не спасти. О некоей связи между политикой России и количеством детей, которых надо спасать, мы умолчим, поскольку это может привести к резкому падению благотворительных даяний. Я вот вам, товарищи, честно скажу: есть энное количество людей, желающих моей смерти. Если бы моя смерть привела к спасению нескольких больных детей, я бы, честное слово, не стал особо возражать, тем более что и жизнь моя в этой стране ни к чему особо хорошему не привела – ни для меня, ни для страны. А вы говорите – Елизавета Глинка. Да я о любых своих убеждениях и вкусах готов умолчать, если это поможет спасти побольше больных детей, а главное – создать побольше ситуаций, при которых их потребуется спасать. Потому что в спасении больных детей проявляется святость, а чем больше в обществе святости, тем оно святее. Мафия, например, во всем мире обожает помогать сиротам и вдовам и для этого непрерывно увеличивает их число.

Да и не вижу я, честно говоря, ни малейшего смысла повторять за Максимом Осиповым (он тоже спас некоторое количество больных детей, будучи врачом) довольно очевидные вещи: «В заключение – про благотворительность саму по себе. Принято думать, что занятие ею возвышает душу. В действительности же “добрые дела” очень опасны прежде всего для благотворителя. Ни одно занятие так не чревато духовной прелестью (прельщением собой, своей личностью), как благотворительность. Относится ли последний абзац (про духовную прелесть) к д-ру Глинке, не знаю. Вероятно, он относится ко всем, кто вовлечен в помощь людям, то есть ко всем нам».

Подобное мнение я высказывал не раз – например, в статье «Молчи, звезда». Повторю и сейчас: операционное поле обязано быть стерильным, благотворительность в идеале должна быть анонимной, подмешивать к ней политические мотивы грешно. Мне не нравится благотворительность с государственной поддержкой и не нравилась благотворительность с привкусом оппозиционности, о чем я писал в 2005 году в статье, от которой отнюдь не отрекаюсь. Раньше благотворительность была знаменем дискурса либерального, теперь – государственного, и то и другое мне отвратительно. Нельзя привлекать больных детей к аргументации за что бы то ни было – за Путина или против Путина. Но мало ли что мне не нравится. В нынешней России о таких тонкостях приходится забыть. Раз уж она ввергла себя в такое состояние, при котором государственность – всегда людоедство, а свобода – обязательно пятая колонна, никакой дискуссии больше быть не может. Противники дискуссий победили – они сделали их бессмысленными, неприличными, превратили в обмен компроматом и кличками. Если сегодня больных детей можно спасти только при помощи государства, попутно призывая людей на митинг 4 ноября или делая яркие политические заявления, значит, надо таким образом губить свою душу и спасать больных детей. Потому что больные дети – это тот аргумент, против которого спорить невозможно.

Печально именно то, что других аргументов у нас не осталось, и больные дети сделались заложниками. А задумываться о причинах, по которым их надо спасать, уже нельзя. Потому что задумываться – уже значит сомневаться, а мы живем сегодня в состоянии войны. Как в состоянии почти открытой войны с Украиной (и со всем практически Западом), так и в состоянии войны одной части общества с другой. На войне не размышляют. Размышлять будут потом те, кто выживет. Они и наврут, что хотят, про тех, кто не дожил.

Разумеется, мне и тогда, в 2005-м, и сейчас, десять лет спустя, кажется очень сомнительным приемом приплетание идеологии к благотворительности – или благотворительности к идеологии. Но об этике сейчас говорить нельзя, потому что все, происходящее сегодня в России, за гранью этики. Дышать и то уже как-то аморально. Поэтому я не знаю, какой смысл в бесконечных рассуждениях о том, следует ли пользоваться содействием государства – даже не в спасении детей, а в чем-нибудь этаком невинном вроде пропаганды культурных ценностей, вроде кинематографа или там литературы. Платим же мы налоги этому государству? Значит, содействуем. А тогда какая разница – берем мы у него деньги на фильмы или нет? Лично я считаю неприличным появляться на федеральных каналах, но, товарищи дорогие, какая разница? Любой, кто еще не уехал или не покончил с собой, – соучастник. Вы этого еще не поняли? Очень жаль. Не понимаю, почему вам любой ценой надо хорошо думать о себе.

Мы все соучастники. И если Елизавета Глинка в этом статусе еще и спасает детей, то и дай бог ей здоровья, а этика тут ни при чем. Она в России вообще ни при чем. Наша национальная идея сформулирована главным нашим национальным писателем: «Плюнь да поцелуй у злодея ручку».

P. S. Отчего-то – по прихотливой игре ассоциаций – вспомнилась мне одна дискуссия – тоже, конечно, в Сети. Обсуждался вопрос, наказывает ли Господь за инцест. Была высказана точка зрения, что вообще-то инцест – нехорошо, но когда вовсе уж некуда деваться, как в случае с дочерьми Лота, то можно. Больше им негде было взять мужчин, и они согрешили с отцом, предварительно его подпоив. От этого соития пошли аммонитяне и моавитяне, и Господь отнюдь не покарал дочерей Лота, равно как и самого праведника. Очень мне понравилась там одна реплика: Господь карает не сразу. Посмотрите на дальнейшую судьбу аммонитян и моавитян.

Это я к тому стандартному аргументу, что больным детям решительно все равно, на какие деньги и какими средствами их спасают. Впрочем, аммонитяне и моавитяне прожили сравнительно (сравнительно! с Содомом и Гоморрой, например) благополучную жизнь. А что растворились потом в других народах, в библейских жарких песках – так ведь все народы когда-нибудь растворятся, кроме, конечно, казацкого роду, которому нет переводу. И все люди тоже когда-нибудь умрут, так что какая разница, что они там думали и кто их губил или спасал.

По поводу моих статей о благотворительности всегда происходила полемика с переходом на личности, но здесь как раз тот случай, когда автор оказался проницательнее оппонентов. Слава Елизаветы Глинки сошла на нет сама собой после нескольких публичных объятий с представителями власти и ее идеологами, в диапазоне от Сергея Миронова до Марины Юденич. Понятно, конечно, что это все ради детей и бомжей, но зачем уж такто мараться? История с Чулпан Хаматовой, поддержавшей Владимира Путина, не добавила рейтинга никому – и, главное, не сказать чтобы решила проблему с государственной помощью больным. Вообще накал этих споров както померк, поскольку в России сейчас идут совсем другие споры и на совсем другие темы. А те, кто полемизировал о Глинке и Хаматовой, либо замолчали, либо слишком переменились и думают теперь о гораздо более насущном. Ясно, что полемизировать о морали там, где само это слово вызывает лишь горький смех, не имеет смысла даже в Фейсбуке.

Гаранты

Спорим это мы давеча на радио «Свобода» в прямом эфире: может в России случиться революция или нет? Ну ладно, пусть не революция, о необходимости которой так много говорят оранжевики всех цветов; пусть хотя бы серьезный всплеск молодежной политической активности по поводу отмены военных кафедр! Пусть хоть протестное движение дачников, недовольных тем, что у них отбирают их деревянные строения, стоящие в тридцати метрах от воды, а каменные особняки, въехавшие чуть не в самую воду на берегах Клязьмы и Пахры, никто пальцем не трогает. Ну нельзя же, в самом деле, все терпеть молча, если нет никаких способов добиться правды через суд или прессу!

И тут раздается звонок – бархатный мужской голос с некоторой вальяжностью, как после хорошего обеда, заявляет:

– Никакой революции и никаких волнений в России в ближайшие годы не будет. Это мы вам гарантируем.

– Кто – «мы»? – спрашиваю в испуге, а сам думаю: вот, призывали-призывали зрителей к активной жизненной позиции и допросились до того, что бойцы незримого фронта лично звонят!

– Мы – имущий класс, – рекомендуется бархатный голос. – Мы те, кто своим трудом заработал себе и своей семье на достойную жизнь.

– Достойная жизнь – это сколько? – уточняю я.

– Это от сорока до восьмидесяти тысяч долларов в год, – объясняет он. – Нас довольно много, и не только в Москве. И, уверяю вас, мы никому не позволим расшатать нашу жизнь, которая только что стала налаживаться. У всех нас есть серьезная собственность. Проекты. Планы. И никакие молодежные организации, которые куда-то там приковывают себя наручниками, нас совершенно не интересуют. За ними просто никто не пойдет. Вот мне двадцать восемь лет, это молодость по советским меркам. И я ни за какими авантюристами не пойду, потому что я состоявшийся человек.

– Состоятельный, – поправляю я.

– Состоявшийся, – настаивает он.

И тут я с небывалой ясностью вспоминаю стилистов, пиар-менеджеров и других продвинутых идеологов девяностых, которые учили нас, журналистов, литераторов, сценаристов и прочую творческую интеллигенцию, ориентироваться на новый класс.

– Это первое поколение свободных, по-настоящему ценящих свободу людей, – говорили они. – Эти люди уже никому не позволят покуситься на свои права. Потому что у них уже будут квартиры-машины-коттеджи, престижные должности и отдых на Канарах. А с этим человек очень нелегко расстается. Это важнее всякой политики. Поэтому про политику вы, пожалуйста, не пишите. И социалку тоже не трогайте. Пишите о том, что этих людей интересует: где им купить автомобиль или как приготовить барбекю.

Не надо врать, будто политика из наших печатных СМИ и из телевизионных ток-шоу испарилась по манию путинской руки. Все это случилось еще во второй половине девяностых, когда двумя божествами всех пишущих, снимающих и рисующих людей стали Рейтинг и Рекламоемкость. Именно тогда мальгинская «Столица» превратилась в ту, другую, рассчитанную на новых, богатых, свободных, добрых и счастливых. Это был первый сигнал, а там понеслось. И вот они выросли, и накопили, и считают себя состоявшимися. И свободу у них можно отнять запросто – потому что не пойдут они ее защищать: у них на ногах гири весом в сорок – восемьдесят тонн ежегодно. Не нужна им свобода, если есть квартира-машина-дача. И, что ценно, заполучить все это можно в условиях полной экономической несвободы: вся советская номенклатура умудрилась, и даже среднему классу досталось кое-что – учителям, врачам, инженерам… В том-то и дело, что новые люди, которых мы должны были растить, любить и развлекать, в политическом отношении ни на что не годны. Государство будет у такого нового человека отнимать коттедж, а он будет молчать, потому что вцепился в квартиру и машину. Так и промолчит, пока не отнимут все. Потому что не нужна ему никакая свобода – ему собственность нужна, а о политике мы с ним вот уже десять лет всерьез не разговариваем, варясь в собственном соку.

Выросли те самые люди, в которых видели гарантию демократии. Гаранты ничего не гарантируют: пока разбираются с олигархами – они тешат себя надеждой на то, что за олигархами ведь и в самом деле водятся серьезные грешки, а наши грешки маленькие, чего там, сорок тысяч в год… (Что честных денег в условиях отсутствия закона не бывает, им еще только предстоит понять.) Дальше им начнут объяснять, что можно отнять все у всех. И они до последнего будут надеяться, что, по Бродскому, «смерть – это то, что бывает с другими».

Ах, не с того начали. Да и всегда начинали не с того. Сначала думали, что ежели все отнять да и поделить, то вырастут прекрасные новые люди нового мира. Потом – что ежели все поделят между собой те, кто лучше умеют биться за кусок, настанет царство свободы и справедливости. И никто так и не удосужился объяснить, что будущее настанет тогда, когда люди примут какие-никакие принципы и готовы будут их отстаивать. Тогда и история перестанет повторяться, и государство четко осознает границы своих полномочий. Гражданином свободной страны называется не тот, у кого есть коттедж и проект, а тот, у кого есть твердое понятие о свободе, праве и законе.

Но, чтобы это усвоить, понадобится, боюсь, еще один круг…

Публика, подобная описанному здесь любителю стабильности, сама сейчас радикализировалась. Но сделала это полушепотом. Просто теперь их не надо ни в чем убеждать – они все поняли.