Текст книги "Карманный оракул (сборник)"

Правильная газета

В августе 1991 года, когда вся отечественная пресса была приостановлена путчистами, журналисты ведущих изданий собрались, чтобы сделать «Общую газету» – одну на всех. Потом ее под этим названием возродил Егор Яковлев. Мне кажется, сегодня настало время совершить некую подобную акцию, но уже не с протестными целями, а исключительно в порядке эксперимента. К этому я и хотел бы призвать всех коллег, несмотря на наши идейно-творческие разногласия. Все-таки олигархические войны не успели нас перессорить до конца, и вне зависимости от ориентации – левой, правой, лояльной, бунтарской, голубой, розовой, красно-коричневой – все мы чувствуем себя сегодня серыми. Серыми шейками в неуклонно смерзающейся полынье. Нам можно все меньше вещей, которые раньше считались самоочевидными и саморазумеющимися. Просто уже шагу не ступи без окрика. И потому – не в порядке возражения, подчеркиваю, а в порядке наглядной демонстрации того, что получится, – от души рекомендую всем объединиться и подготовить совместный выпуск «Правильной газеты». Газеты, которой от нас ждут.

Перечислю для начала, чего в ней НЕ ДОЛЖНО быть. В ней должны отсутствовать слова «доллар», «евро» и прочие упоминания иностранных валют; в ней не должно быть глумления над нацпроектами и дискуссий о преемнике президента; в ней не будет места сочувственным репортажам из Грузии и упоминаниям о тамошнем вине, а также добрых слов об Украине. В ней не следует упоминать о личной жизни тридцати артистов, подписавших письмо к президенту и парламенту с требованием защитить их неприкосновенность. В ней не должно быть криминальной хроники, ибо это пропаганда секса и насилия. Полагаю, что отчеты о стихийных бедствиях на российской территории в ней также неуместны. Не следует писать и о том, как под националистические лозунги скинхеды убили армянина. О том, как под космополитические лозунги армяне убили скинхеда, тоже, наверное, не надо. Вот о том, как представители спецслужб разоблачили банду скинхедов, – это можно; но рядом, для равновесия, – о том, как они же разоблачили банду армян. И кратенько, кратенько, потому что в нашей жизни не это главное.

Теперь примерный пополосник. Думаю, что в первой тетрадке должно найтись место отчету о конкурсе на лучший символ рубля; не повредит репортаж из Государственной думы с подробным отчетом о свежепринятых законопроектах. Встреча президента с активистами движения «Наши», показательный заплыв. Подборка писем в администрацию и правительство (эксклюзив оттуда; письма в основном благодарственные, хотя есть и критические – что-то министр транспорта похудел, следит ли он за собой?). Радужный очерк о пенсионере, получившем субсидию на ЖКХ. Фототема: студенты сдают единый госэкзамен, тут же раскаявшийся репетитор, который благодаря ЕГЭ лишился заработков и занимается теперь с детьми совершенно бесплатно, из любви к своему ремеслу. Расследование: из чего состоит импортное вино? (Краткий перечень тяжелых металлов и радиоактивных элементов прилагается.) Очерк о поимке в Шереметьево-2 опасной шпионки, пытавшейся вывезти под видом тампона, вы представляете, полуметровой длины контейнер с секретной информацией. Проповедь о. Тихона (Шевкунова). Для симметрии – статья произвольно выбранного муфтия об исконном миролюбии ислама. Фотоочерк о конкурсе «Мисс Чечня – 2006». Отрывок из нового романа Евгения Гришковца «Проще».

Вторая тетрадка: очерки о стихийных бедствиях в Индонезии, падение американской валюты, катастрофический провал внешнеполитической доктрины Буша (репортажи из Ирака, Ирана, Афганистана). Исповедь украинского бездомного, который до победы «оранжевой революции» был доктором наук. Фотоочерк о триумфальных гастролях Большого – нет, вру, вру, Мариинского, конечно, – театра в Европе. Воспоминания лидеров «восьмерки» о том, как хорошо было в Петербурге. Исторический очерк о том, как геи губили любое дело, к которому прикасались, – с обобщениями о том, как политкорректность ведет к вырождению. Кулинарные советы от звезд (без вторжения в частную жизнь). Заметки фенолога. Календарь природы. Страничка юмора от Евгения Петросяна.

Я думаю, эта газета будет пользоваться огромным успехом. По крайней мере, ее первый выпуск. Потому что люди имеют дурную привычку интересоваться будущим. Так давайте предъявим им это будущее, чтобы они, по крайней мере, не питали иллюзий. Чтобы кто-то уже уезжал, а другой кто-то упражнялся в доносительстве, а третий осваивал новый стиль… Правда, второй номер такой газеты уже вряд ли кто купит. Но со второго, я думаю, она станет государственной, так что как-нибудь прокормимся.

О вреде снисходительности

Один блогер, далее ОБ, написал в своем Живом Журнале, далее ЖЖ, нецензурную реплику, далее НР, об одном крупном чиновнике, далее КЧ. Этот чиновник иногда запускает свое имя в поисковую систему, далее ПС, и читает, что о нем пишут в ЖЖ. Ознакомившись с НР, он снял телефонную трубку, далее ТТ, и позвонил непосредственному начальству ОБ, требуя, чтобы его сняли с работы. Дело в том, что ОБ работал в одном из СМИ. И хотя он в этом СМИ никогда не писал НР о КЧ, да и вообще специализируется на совершенно других темах, КЧ категорически захотел, чтобы человек с такими антигосударственными взглядами не имел доступа ни к какой трибуне. Пусть в ЖЖ злобствует и там же получает зарплату, далее ЗП.

Вся эта история не стоила бы выеденного яйца, далее ВЯ, если бы не была так удивительно типична и не вызвала такой предсказуемой реакции: начальство взяло под козырек и выполнило требования чиновника, а прочие блогеры, вяло повозмущавшись, немедленно забыли о происшедшем. Шутка ли, тут столько других поводов: например, запрет на петарды в Москве, запрет на курение в Европе… Сегодня можно спровоцировать шум, лишь предприняв наступление на права потребителя. Права журналиста, человека и даже меньшинств в этой ситуации никого не колышут. Постиндустриальное общество, что вы хотите. Как видим, оно вполне может быть и феодальным – одно другому не мешает.

Меня смущает даже не то, что формально независимое СМИ берет под козырек по первому звонку из горних сфер, причем КЧ отнюдь не курирует прессу напрямую и вообще не имеет к ней никакого отношения. У него другие обязанности. Когда-то Владимир Путин, только приступая к президентским обязанностям, принимал у себя журналистов НТВ и спросил: вы что же, хотите, чтобы вернулось телефонное право? То есть как бы обещал, что оно не вернется. А когда КЧ берется за ТТ, звонит редактору и говорит, чтобы журналиста лишили трибуны, – это какое право, интересно? Интернетное? Но это, повторяю, не главное, это в России в порядке вещей. Власть может звонить хоть в газету, хоть на консервный завод – всякое ее распоряжение священно. Меня другое смущает: почему КЧ не просто читает ЖЖ, запуская себя в ПС, но и принимает по этому поводу экстренные меры? Почему он, строго говоря, снисходит?

Ладно, если этим занимаюсь я, такой же журналист, как многие блогеры. Могу даже понять, если это делает Алла Пугачева (написал бы «АП», но эта аббревиатура давно уже обозначает администрацию президента, а я на такие темы не шучу). Но и для меня непредставима ситуация, при которой бы я позвонил коллеге и сказал: слышь, там у тебя работает такой ОБ, он в своем ЖЖ написал про меня НР, это ХЗ что такое, так ты сними его, слышь, и чтобы я больше на твоих страницах его не видел. Поговорить с самим ОБ, пригрозить личной встречей – ладно, нормально, все свои, хотя тоже, если честно, чрезмерная реакция. Но звонить, снимать… это какой мерой снисходительности надо обладать, в конце концов?! Ты один из начальников страны, от тебя зависят, без преувеличения, миллионы людей. Твоего слова ждут тридцать пять тысяч одних курьеров. Один журналист про тебя что-то написал на заборе. А ты, оказывается, уже не можешь представить, что кто-то имеет право тебя не любить. И с помощью ТТ раскатываешь обидчика по асфальту. Надо, в конце концов, иметь хоть какое-то представление о весовых категориях! Или ты уже искренне полагаешь себя государственной символикой и думаешь, что оскорбление в твой адрес, хотя бы и на заборе, приравнивается к ниспровержению вечных ценностей? Если б он в газете про тебя что-нибудь вякнул – еще имело бы смысл публично возразить (а ни в коем случае не шуровать за кулисами). Но если он пишет об этом в ЖЖ, который даже в кругах блогеров расшифровывают как ж…ную жужжалку, – какого черта ты вообще реагируешь? Марина Цветаева на вопрос о своем девизе ответила как-то: «Ne daigne». Что по-французски означает «Не снисхожу».

Вот я и хочу спросить отечественную власть – разумеется, не только в связи с данным трагикомическим инцидентом (хотя лишать человека ЗП, на мой взгляд, не следует ни в каком случае, если только он не доказал свою профессиональную несостоятельность). Почему вы все так снисходительны, дорогие друзья? Почему вы считаете своим долгом реагировать на каждый писк несогласия, на малейший признак недостаточной восторженности, на жалчайший протест, доносящийся из угла, обитатели которого давно ни на что не влияют? Почему вам надо все разровнять до полной одинаковости, отреагировав даже на совершенно мусорный сегмент Интернета, куда вы сами загнали русскую общественную жизнь? Неужели вы настолько не уважаете себя?

Хотя, впрочем, последний вопрос – уже чисто риторический. На самый верх все-таки попадают относительно адекватные люди. И если они не уважают себя настолько, что мстят за НР в ЖЖ, – это свидетельствует, по крайней мере, о верной самооценке.

Крымский кластер

Александр Жолковский – один из крупнейших филологов современности и мой литературный учитель во многих отношениях – подробно разработал понятие «кластера», или «мотивного комплекса»: в самом грубом и приближенном объяснении – это устойчивый набор персонажей, обстоятельств, деталей, сопровождающий разработку одного и того же сюжета в самых разных вариантах. Почему так полу чается, почему сходная ситуация требует одних и тех же героев или знаковых примет – объяснить очень трудно. И сам Жолковский, насколько я знаю, не одобряет применения его кластерной теории к истории либо чьей-либо личной биографии. Но мы-то не строгие филологи, поэтому можем позволить себе проследить некоторые мотивные комплексы в русской истории. Это занятие в любом случае более плодотворное, чем комментирование стремительно развивающейся ситуации: частности ее развития непредсказуемы, но итог недвусмысленно ясен, и схема (инвариант, говоря по-научному) обозначена давно.

Ну, например: каким загадочным образом связаны масштабные спортивные торжества и соблазны внешней экспансии? Почему получается так, что Олимпиада-80 сопровождалась международным скандалом вокруг вторжения СССР в Афганистан? Возможны остроумные интеллектуальные спекуляции на тему разных вариантов самосохранения большой и явно деградирующей империи, которая должна самоутверждаться одновременно как ведущий игрок в мировой, простите за выражение, геополитике и как образец мирного, радостного центра спортивной и культурной жизни («мы делаем ракеты» – «а также в области балета»). Олимпиада и вторжение как бы уравновешивают друг друга, претендуя на доминирование в разных и даже противоположных сферах. Я почти убежден (всегда сохраняется шанс на чью-либо безбашенность либо нервный срыв), что Россия удержится от военных действий на территории Крыма и пресечет любые провокации неумеренных патриотов; я убежден также, что обещание Рамзана Кадырова оказать братскую помощь Крыму есть лишь более или менее (по-моему, менее) удачный риторический ход. Но с кластером ничего не поделаешь – после триумфальной (как и в 1980 году) Олимпиады Россия стоит перед соблазном экспансии, а экспансия эта неизбежна, поскольку только внешняя угроза способна оправдать и узаконить вовсю раскручивающиеся внутренние расправы. Это не только расправы с оппозицией, но и ротация собственных борцов с коррупцией, которые боролись с ней столь успешно, что, как врачи в чумном бараке, слегка заразились. Если Крым и не станет ареной прямого столкновения России с былым сателлитом, то некий внешний конфликт все равно неизбежен, поскольку желателен; конечно, он может остаться «холодным», но без него экономические проблемы и грядущая рецессия не получат единственно достоверного объяснения. Самая массивная телепропаганда не заставит россиян поверить, что в подорожании мяса и овощей (а главное – водки, водки!) виноваты обвиняемые по «болотному делу», подзуживаемые братьями Навальными. Все списывает только «она», мать родна, она же хреновина одна. Если слишком долго размахивать ружьем, снявши его со стенки, оно стреляет не просто по законам инварианта, но даже по системе Станиславского.

И еще один кластер, совсем уж странный. Почему конец затянувшегося царствования, которое ни одной проблемы не решает, а только все вымораживает, оттягивая неизбежные кризисы, так фатально связан с Крымом? Почему «мрачное семилетие» Николая I, до полусмерти напуганного заграничными революциями, увенчалось Крымской войной, утратой Севастополя и сменой власти, вследствие чего в России начались наконец реформы и произошел небывалый культурный и научный подъем? Почему именно Крым оказался «точкой силы» и как связаны между собой крымский кризис и чудовищная в своей чрезмерности расправа над совершенно безобидными диссидентами? Ведь «болотное дело», дело «Pussy Riot» и дело Петрашевского выглядят несколько даже навязчивыми историческими параллелями, хотя ни от участников митинга на Болотной, ни от фурьеристских разговоров в кружке Петрашевского для государства не проистекало ровно никакой опасности. Разумеется, задним числом можно найти объяснение всему, но, воля ваша, таинственная связь истории с географией не дает мне покоя. Я не задаюсь вопросом, почему Николай Павлович не встречал в своей деятельности сколько-нибудь серьезного сопротивления и заморозил всю Россию своими светло-голубыми очами до состояния полной неконкурентоспособности: слава богу, за десять лет реформ многое наверстали и вырвались вперед, хотя стали в конце концов палачами Польши и вырастили у себя отчаянных террористов. Я только спрашиваю: почему самая буквальность этих совпадений так внятно подчеркивает наш замкнутый круг?

А чем кончится – понятно, чем кончится. Кластер – вещь жестокая. Неотменимая, как продуктовый набор советских времен.

Без комментариев. Кажется, это самый точный из моих прогнозов: еще в конце февраля я спорил с другом-прозаиком на ящик коньяку (которого не пью), что Россия заберет Крым, а он все не верил и твердил про Будапештский протокол. А в марте я уже раздавал этот ящик друзьям (которые пьют). Мне-то он зачем? Мне и правота моя не нужна, меняю правоту на хорошее настроение.

Март четырнадцатого
Узел первый из эпопеи «Пятое колесо»

От автора. Эта книга когда-нибудь обязательно будет написана, хотя, возможно, и в другой стилистике. Но другой стилистики для исторической эпопеи у нас пока нет, как нет, увы, и другого сюжета.

1.

Тютя победоносно обедал в «Жан-Жаке», где еще за два года перед тем победоносно обедала либеральная сволочь. А – где была теперь либеральная сволочь? по домам сидела прижамшись, а то по автозакам. Некому было и на улицу выйти, чтоб напомнить: куда катитесь?! Теперь кому давали пять, кому семь суток, а кому и домашний арест: гуманно, а стыдно. Вроде и посадили, и не герой. Теперь в «Жан-Жаке» сидел Тютя, которого либеральная сволочь никогда не признавала ни за поэта, ни за художника, ни за мыслителя. И – копилось в Тюте, кипело: отольется же вам всем, белоленточные. Теперь – отливалось: шли на Крым, стальным охватом брали полуостров, закидывали мост на Керчь, отменяли «Оскар» в трансляции. И Тютя уж писал везде, где мог, – в Фейсбуку, в «Известия», в «Спутник погромщика»: наш, русский Крым! наша, русская Украина! Не будут бендеровцы топтать мать русских городов! Он так и писал: бендеровцы, словно жители Бендер или дети Бендера. Так – унизительней выходило.

Хорошо елось Тюте, неплохо и пилось, а особая услада была в гнусности. Из гнусности, бывает, такая лирика делается, что куда иному чувству доброму. Сладость гнильцы, упоение мерзоватости: Бодлер, мня, падаль! Ведь знал, лучше многих знал: не топчут мать никакие фашисты-бандеровцы, и даже в самом Крыму немногие рвутся под Россию. Но ужасть как нравилось принадлежать к худшим, словно лизнуть под хвостом самого Диавола; ужасть как нравилось им всем, хорошим, показать дулю от победительного Плохиша! Ведь за что не любили Кибальчиша? За то, что много про себя понимал. Вы все хорошие, вы со мной не играете, вы знать меня не хотите – так вот же я, Плохиш, на какой теперь стороне! Мы, русские, проигрывать не приучены, мы долго утирались, но теперь мы нация победителей. Мы всему миру несем территориальную целостность. Славные этапы: Бородино, Сталинград, Сочи, Нехотеевка – и ведь как знали же, поганцы, в каком месте устроить пропускной пункт! Все русофобы мира про нас говорят плохо, так мы же будем наконец плохими, как того хотят русофобы! Будем хуже всех – кому, как не нам, и уметь! Ведь пишет же сама, сама… страшно произнесть…

«Не о майдана русофобском сброде, где русофобам свет зеленый дан, в моем поется русском переводе “Переведи меня через майдан”». Удивительна способность гения так своечасно сходить с ума.

«Мы русские, нам свобода не дорога, нам великое дело подавай!» – писал Тютя, задыхаясь от аппетита, и все твиттили и ретвиттили, а уж какие люди теперь френдили! Довольно, побыл либералом, побыл черносотенцем – пора и завоевателем: в армии не служил – хоть тут наверстаю.

И еще взял немного фуагры, и чавкал нарочно. Но никто не оборачивался.

2.

Наступал полковник Воротынцев на Крым, радуясь, что наконец-то вместо паркетной шагистики досталось делать правильное военное дело, и не под командой мебельщика с бабами, а по приказу самого что ни на есть Чрезвычайного, который, правда, нехорошо улыбался, словно что-то свое обо всем этом понимал; ну да им видней, а наше дело солдатское – защищай женщин и детей да охраняй территориальную целостность; и шел, шел от самой границы, и все никак не мог развидеть женщин и детей, которых целостность надо бы ему защитить. Милиция при виде его поднимала руки, но улыбалась нехорошо, как и Чрезвычайный. В Харькове и Донецке встретили его хорошо организованные женщины и дети с солью – хлеба, сказали они, у них нет и долго теперь не будет. Но улыбались тоже не очень хорошо и, разойдясь, тотчас принялись что-то жевать. Полковник предложил им хлеба, и они робко отщипнули по кусочку, но есть не стали.

Так дошел Воротынцев на своем танке до самого Крыма, и разбегались от него люди с флагами – и с украинскими, и с российскими – и невмочь было додумать Воротынцеву, кто шибче бежал. Все шибко бежали. В самом Крыму увидел он военных без знаков различия и решил было, что это и есть те самые насильники с Запада, которые топчут мать, – но они так на него посмотрели, что он сразу понял: свои. Никто другой так смотреть не умел.

– Вы чьих же будете? – робко спросил полковник Воротынцев.

– Чьих надо, – сказал человек без знаков, и досмекнул Воротынцев: спецназ.

– Дак а я на што ж? – спросил он, разведя руками на полный размах.

– А штоб женщин и детей, – пояснил спецназовский.

– Никак не понял, – честно доложил полковник.

– Ну смотри, – доходчиво, да неприветливо объяснил спецназовец. – Мы вошли защищать женщин и детей, так? Ты видишь изнасилованных женщин и детей?

– Никак не вижу, – по форме отвечал Воротынцев. Тут были тонкие политические игры, тут он чего-то не дотумкивал.

– Ну так обеспечь, – просто предложил спецназовец.

Воротынцев уперся взглядом в крымскую землю. Голова его почти дымилась. Наконец он понял и улыбнулся так же нехорошо, как Чрезвычайный.

– Так есть! – скомандовал он сам себе и пошел искать женщин и детей.

3.

Варя Бутенко переехала к Ване Коркину вот уж два года как; познакомились они в Крыму на отдыхе, где Варя не слишком прибыльно торговала квартирами, а Ваня рассекал на водном мотоцикле, распугивая робкую крымскую природ у. Поманил он ее к себе, и она переехала, перевезла в хмарную Москву сияние серых глаз и загорелые плечи. Хорошо они жили, но в последние два дня не было между ними лада.

– Захватчик ты, имперец, – говорила Варя. – И всегда был имперец.

– Да ведь это же наша земля! – говорил Ваня.

Ему было двадцать два уж, и он читал Старикова.

– Это греков земля и генуэзцев, – не отступала Варя. – Вы договор писали, гарантии давали.

– Так ведь эти же… с Запада… всем, которые по-русски знают, вырывают язык!

– Не вырывают, а гарантируют, москальская твоя башка! Кому ты веришь, Киселеву?

– Это ты веришь Киселеву! – орал Ваня; он подумал про другого Киселева, их много было в Марте Четырнадцатого. – Вы одних олигархов на других сменили!

– Мы?! – аж задохлась Варя и запунцовела смуглым лицом. – Это вы одних олигархов на других сменяли, потому что вы нация рабов, вы угро-финны, а не славяне!

– Ваши славяне за Януковича голосовали, а у нас уровень жизни повысился!

– У вас биржа обвалилась, вам никто теперь не подаст!

– Очень нам надо, чтоб подавали! Мы с протянутой рукой не стоим, сами нефть есть будем!

Набросился на нее, как в первые, бывало, дни. Закипела страсть, как давно не кипела.

– Рабы, – повторяла. – Захватчики.

Цаловались.

4.

Сплотка глав «Ходорковский в Цюрихе».

Сидел, думал.

И так – плохо, и так – нехорошо.

Сказать нельзя, а и не сказать нельзя.

Бегал по комнате, как по камере, смотрел в окно: не видно признаков? Нет, не видно. Так, видно, и помрем в изгнании, не увидев броневика. А – история? а – неотменимые законы? Но тогда – сказать! А если другие законы? если все теперь иное? Договорились же по-пацански… Но – с кем договорились? если уже зашаталось под ним? А меж тем – молчит Запад, глотает, хавает. Меркель – «утратил чувство реальности»? да – ведь слова, все слова. Они этими словами и его поддерживали, пока сидел. А – что могли? да могли уж, верно. Но – сглотнули, схавали и теперь схавают. Постоял среди комнаты, уже чуя под ногами броневик. Да – после-то что, за броневиком-то? Полгода триумфального шествия, а потом опять кровавая каша, и уж никакого бизнеса, конечно. И – еще на тридцать лет один день Ивана Денисовича.

Но не молчалось, толклось, острием наружу пырилось: сказать! Сказать всю правду про зарвавшегося вождя, про экспансию, про братоубийственность… Ведь потому и выкинули, что – боялись: слово его теперь много весило. А – и не было полной веры: история историей, а ведь никогда ж допрежь полностью не повторялась!

Написал название: «К гражданам России».

Перечитал. Стер.

5.

Вскользь по новостям:

«Оскара» да ли за «12 лет рабства» (это сколько ж нам «Оскаров», по заслугам-то!). Обрушился мост под Петербургом. Объявлено строительство моста в Керчь. Союз биатлонистов России выдвинул Кущенко. Гражданские активисты, протестовавшие против войны, получили по пять суток. Оскар Писториус не признал себя виновным в убийстве подруги. Барак Обама заявил, что не хочет конфронтации. Клиника «Он ее!» гарантирует вам подъем всего, что висит.

«Не встает – так уж не встанет!» (Владимир Даль, «Пословицы русского народа»).

6.

И тот, другой, в это время ходил взад-вперед. Но – уже облегчение было. Потому что назад не отыграть. Маленький, жилистый, он один удерживал всю конструкцию, да и – всю державу. Так дума лось ему. И тут уж неважно, большого ли ты ума, предвидишь ли далеко на послезавтра, жалеешь ли кого и почему. Тут – сложилось, обернулось так: ты один, и после тебя прежней России не будет. Что будет – неведомо, но – другая. То ли лоскутное одеяло субъектов, то ли распад по Уралу, то ли Китай с Европой, то ли Нюренберг, то ли – во что никто не верил, и сам Немцов с Навальным не верили, – правовое государство от Калинингра да до Тихого океана. А ее, заповеданную, прежнюю, матричную, предками политую и прочая, – он удерживал один.

И – не удержать ее было без войны. Это знал, чувствовал. По истории читал.

Не то чтобы она гнила без великого дела – гнить она умудрялась и при великом деле, – а просто надо же было как-то съединить, хоть какими-то скрепами скрепить. И когда уже не действует прежняя война, тогда – надобна новая. Все они знали это – и тот, Палкин, и следующий, усач. Она все списывала, все разрешала; и хотя была она первым шагом в воронку, это был единственный ход.

Да ведь – не завтра еще? Завтра-то закричат: на Крым, на Крым! На Львов! на тигров!

На полгода должно хватить, а там вдруг чудо? Везло ему с чудесами. Вдруг еще что рухнет где у них, так, глядишь, и нефть подрастет…

Подозвал собаку – лизнула и побежала прочь. Так и все они прочь побегут, чуть закачается он. Ни одному верить нельзя, и уж одно хорошо – если действительно в воронку, то и вся эта мразь погибнет. Никто улететь не успеет, быстро все будет. Как тогда. Он еще теперь, в Марте Четырнадцатого, все понимает. А они еще думают: может, обойдется? Может, так, попугал – и не будет ничего?

Дудки вам, голубчики. Сам погибай – и товарища подтолкни.

Отвинтил колпачок и подписал.

7.

«Тот же лоб, да о грабли хлоп; у нашего лба такая судьба!» (Владимир Даль, «Запретные пословицы русского народа»).

Эпопеи точно не будет, а насчет Тюти и Воротынцева все оказалось в тютельку. Тютя стал по том кем-то вроде пресс-секретаря при Стрелкове.