Текст книги "Карманный оракул (сборник)"

Переписка с Манном

Даже не знаю, как быть с гонораром за этот материал. Дело в том, что я его не писал, а перепечатывал. Правда, сам, честно, без копипаста – есть ведь, знаете, наилучший способ проследить за развитием мысли великого предшественника: переписать от руки его текст, хотя бы и переводной. Лучше чувствуешь ритм, выбор слов, замечаешь то, мимо чего глаз скользил, не задерживаясь. Итак.

«Никем не любимая, окруженная соседями, которые взирают на нее со страхом и холодной неприязнью, страна стоит на краю экономической катастрофы, и испуганно тянутся к ней руки ее “врагов”, пытаясь удержать на краю пропасти это важнейшее звено будущей всемирной общности народов, пытаясь помочь ей вернуть на путь разума, на путь понимания действительных потребностей исторического момента народ, которому ханжески внушают мысли о его бедствиях. Да, те, кому страна угрожает, считают необходимым ей помогать, чтобы она не увлекла в бездну весь мир, не ввергла его в войну, на которую она все еще смотрит как на ultima ratio. Зрелые и цивилизованные государства (причем я под “цивилизованностью” разумею понимание той основополагающей истины, что война больше недопустима) обращаются с этой великой державой, чреватой гибелью для самой себя и для окружающих, или, вернее, с безответственными вожаками, в руки которых она попала, как врачи с больным: с величайшей осмотрительностью и осторожностью, с неиссякаемым – хотя и мало почетным для нее – долготерпением. А те считают, что могут вести по отношению к ним “политику”, политику силы и гегемонии. Неравная игра. Разумеется, антиисторическое игнорирование той истины, что войну в настоящее время допускать нельзя, может принести некоторые скоропреходящие “успехи” за счет тех, кто эту истину понимает. Но горе народу, который, зайдя в тупик, в конце концов и в самом деле попытается искать для себя выхода в проклятых богом и людьми ужасах войны. Этот народ обречет себя на гибель. Он будет так разгромлен, что никогда уже не сможет подняться.

Будем откровенны: система уже оказалась и бессмысленной и ненужной. Нет сейчас ни одного народа на земном шаре, который был бы так мало способен выдержать войну, был бы так совершенно непригоден для ведения войны, как наш народ. Первое, и самое, впрочем, малозначительное, обстоятельство заключается в том, что у него не будет союзников, ни единого союзника во всем мире. Одиночество страны было бы особенно страшным потому, что она бы утратила при этом и самое себя. Она бы вступила в войну духовно обнищавшей и униженной, нравственно опустошенной, полной глубокого недоверия к своим вожакам и ко всему тому, что они вдолбили ей за эти годы, внушающей самой себе неодолимый ужас и хотя ничего и не ведающей, но полной тяжелых предчувствий; она бы вступила в войну – если даже говорить только о ее физическом состоянии – такой, какой она была в семнадцатом, в восемнадцатом. Десяти процентов населения, тех, кто получал непосредственную выгоду от системы (да и их число сократится наполовину), было бы недостаточно, чтобы выиграть войну, в которой большинство остального населения видело бы только удобную возможность, чтобы скинуть с себя позорный гнет, войну, которая, таким образом, после первого же поражения переросла бы в войну гражданскую.

Но если война не может и не должна быть – зачем же тогда отъединенность, ненависть ко всему миру, бесправие, духовное оскудение, мрак невежества и нужда во всем необходимом? Почему тогда Германии не вернуться в лоно Европы, не примириться с нею, почему Германии не войти в мирную систему европейских государств, которые встретили бы всеобщим ликованием и колокольным звоном немецкий народ, вновь обретший свободу, право, благосостояние и человеческое достоинство? Почему нет? Только потому, что режим, на словах и на деле отрицающий человеческие права, стремящийся лишь к одному – остаться у власти, потому что этот режим, лишенный возможности вести войну, пришел бы к самоотрицанию и самоуничтожению, если бы он должен был утверждать мир? Но какой же это довод?..»

Ну да, да – это все про Германию. Статья «Переписка с Бонном». Писано в Швейцарии в 1937 году, когда Манна выгнали из почетных докторов Боннского университета, потому что он был национал-предателем. И, конечно, никакого отношения к текущему моменту этот текст не имеет – разве стоит размахивать Манном, чтобы угрожать какому-нибудь современнику, пишущему направо и налево, что весь мир нас ненавидит и не полюбит никогда? Много чести современнику. Я чисто ради напоминания о красотах слога. Никаких аналогий. Манна же можно перечитывать пока, нет? Или его пора уже начинать жечь?

Только вот кому гонорар… А возьму себе, нечего. Манн-то уж точно не заслужил. Во-первых, он был ужасающе недальновиден: никакой гражданской войны не случилось – ровно по той причине, что не было граждан. Одни национал-патриоты. И все у них получалось, пока они не уперлись в СССР. А во-вторых, тоже мне Нобелевский лауреат. Если бы он действительно хорошо писал, что-нибудь менялось бы в читающем мире, разве нет?

Ну, тут не я угадал, а Манн. Но умение вовремя перечитывать и перепечатывать важные тексты – тоже, в общем, не последнее дело.

День пузыря

Широко обсуждается вопрос, который в недалеком прошлом стоил бы каналу «Дождь» полного закрытия, но просто тогда надо было его закрыть, а сейчас необязательно. Сейчас, в полузадушенном состоянии, выгнанный из всех кабельных сетей, он никому не мешает. А «Эхо» пока закрывать нельзя, потому что без Венедиктова некому будет защищать Дмитрия Пескова. И потому можно безнаказанно дискутировать, следует ли стыдиться своей страны – или она где-то отдельно и пусть сама за себя стыдится.

Отвечаю: лично я не стыжусь. Лично я – горжусь. Особенно после приговора Олегу Сенцову, УДОсрочного выхода Евгении Васильевой и задержания Ильи Яшина за нарушение тишины. Это вещи несопоставимые, но одинаково симптоматичные. Мораль у них одна: Мы Можем Все. Не рыпайтесь. Вы ничего не сделаете. И несмотря на это совершенно недвусмысленное заявление, Россия вовсе не легла под свою нынешнюю власть. Напротив, все попытки нагнать на нее страху только добавляют ей смеху.

Вы скажете: но ведь это и есть гнилость – когда внешне все чики-чики, а внутренне хи-хи. Когда по первому окрику дружное «Смир-рна!», а в душе неизменное «Апошлибывывсе». Отвечу: для поступательного развития это, наверное, не очень хорошо, но для самосохранения отлично. Россию нельзя построить, мобилизовать, запугать. Она обладает феноменальным навыком внутреннего сопротивления. Из россиян нельзя понаделать восторженных палачей. Навык сопротивления пропаганде огромен с советских времен. Отмечу еще одну любопытную особенность национального сознания: до какого-то момента россияне смотрят на происходящее с обычным своим насмешливым безразличием, но стоит, по выражению Маяковского, «нажать и сломать», как это инертное состояние неуловимо меняется. Молчание становится недобрым, выжидание – грозным, выживание – утомительным. Если же сходятся два фактора – ухудшение жизни и радикальное обнагление начальства, – вся инертность заканчивается очень быстро.

25 августа 2015 года – запомните эту дату для будущей историографии! – сделали одну необязательную, как всегда, и совершенно бессмысленную вещь, а именно перегнули палку. Я не думаю, что это сделано нарочно: Господь лично заботится о наглядности, о театральности происходящего. Российская политика не слишком осмысленна, но зрелищна. Двадцать лет Сенцову и тридцать четыре дня Васильевой во владимирской колонии – о, я узнаю этот режиссерский почерк. Он опять ставит нам масштабное трагикомическое зрелище в ироикомическом жанре, в жанре оптимистической трагедии, абсурдистской драмы, «Свадьбы в Малиновке». Герои, конечно, живые люди, а у Сенцова двое детей, один из которых аутист; но Главный Драматург заботится прежде всего о наглядности. Я уверен, что он сохранит Сенцову и жизнь и свободу.

Думаю, что у каждой нации свое оптимальное положение, точка равновесия, период наибольшей плодотворности: это не обязательно комфорт, но именно максимальная продуктивность, расцвет, демонстрация лучших национальных свойств. Таким периодом в истории России всегда бывает застой, он же Серебряный век, когда нация больше и лучше всего пишет, читает, думает, когда она переживает максимум интересных, увлекательных эпизодов; это точка, которую она всегда потом ностальгически романтизирует. В XX веке такими периодами были Серебряный век и застой. Не буду перечислять всех гениев Серебряного века, напомню лишь, что в семидесятые у нас одновременно работали отец и сын Тарковские, братья Михалковы, братья Стругацкие, муж и жена Климов и Шепитько, Высоцкий, Шукшин, Нагибин, Трифонов, Вознесенский, Окуджава, да мало ли. Тоталитаризм был – но дряхлый; все голосовали – и всё понимали; главным жанром был экзистенциальный фильм с открытым финалом и прекрасно его дополнявший застольный анекдот. То и другое делала интеллигенция, которая разрослась в это время невероятно.

В тринадцатом году случился процесс Бейлиса (правда, на первом он был осужден, на втором оправдан), потом началась война, потом резко усилилась коррупция, доходящая до полного беззакония. В восьмидесятом случился Афган, в восемьдесят третьем сбили южнокорейский «боинг» и началась серия андроповских зажимов – аресты диссидентов, проверка пребывания на местах в рабочее время и т. д. Сейчас такими триггерами стали убийство Немцова и фактический паралич расследования; санкции, антисанкции, продуктовые аутодафе; Сенцов и Васильева. Все это симптомы перехода распада в грозную стадию, когда властям кажется, что удержать ситуацию невозможно, кроме как окончательно закрутив гайки. Горький в «Самгине» точно назвал эту тактику: тушить огонь соломой.

Ну давайте.

Почему я горжусь своим народом – подчеркиваю, не страной, которая есть явление сборное и сложное, а именно народом, массой? Потому что у этого внешне инертного, киселеобразного на первый взгляд народа – см. прелестную сказку бессмертного Щедрина «Кисель» – на самом деле очень четкие представления о границах дозволенного. Он чует слабину, выражающуюся в истерическом устрашительстве. И с какого-то момента он перестает соблюдать с государством спасительный, казалось бы, пакт: я, мол, делаю вид, что работаю, а ты – что платишь. Я ворую, и ты воруешь. Я даю жить тебе, ты – мне. С какого-то момента он перестает верить в эту конвенцию и тихо спрашивает: чего это ты, мил человек, руки распускаешь? Подвинься, пожалуйста.

И вот что особенно интересно. Такова реакция русского народа именно на чрезмерность, потому что он готов терпеть и даже оправдывать многие меры, поддерживающие гомеостазис системы, но стремительно реагирует на ее саморазрушение. Любая избыточность – жестокость ли это, устрашение или попросту зашкаливающий уровень пропаганды, над которой начинают хохотать уже в голос, – становится предлогом для разрыва негласных договоров. Мы готовы терпеть и даже поддерживать тех, кто готов нас уважать, хотя бы и на словах; но как только нам дают понять, что наше место в лакейской и что мы по определению стерпим все, такие уж мы терпеливые, – ответка прилетает в считанные месяцы. 25 августа нам было продемонстрировано истинное мнение государства о нас. Более того, выпустив Васильеву, власти решили ужесточить условия выхода по УДО. Чтобы она, видимо, оказалась последней, кого коснулось милосердие.

Это – уже не пренебрежение. Это демонстрация, плевок непосредственно в харю.

25 августа в русской истории, что называется, сакральная дата. Это день рождения Ивана Грозного и день начала Корниловского мятежа. Теперь это еще и день национального терпения, которое именно в этот исторический момент в очередной раз лопнуло.

Многие этого пока не поняли. Так не всем же быть понятливыми.

По крайней мере, в одном аспекте сбылось (пока): в деле Сенцова после обмена Савченко наметилось движение и есть шанс, что его обменяют. Что касается лопнувшего терпения – при отсутствии вменяемой социологии все главные процессы в России толком не отслеживаются и мало кем замечаются, но нарастающая общественная инертность – тоже ведь признак того, что терпение лопнуло, а интерес к происходящему утрачен. Обычно такая инертность заканчивается после первого демонстративного акта презрения со стороны власти – только для демонстрации такого презрения (и такой готовности к социальному взрыву) нужен не украинский Сенцов, а какой-нибудь отечественный кум Тыква.

Несовместимость

Представьте, что вам с войны – у нас война одна, Великая Отечественная, – приходит похоронка: ваш сын повесился из-за ссоры с девушкой. То есть даже того утешения, что он пал смертью храбрых, у вас нет. При этом вам разрешается его похоронить, но вы точно знаете, что постоянной девушки у него не было (было несколько, и ни с одной он не ссорился). Вдобавок у него столь явные повреждения, что в версию о самоубийстве поверить никак невозможно, а про неуставняк вам запрещается даже думать, и представители части хранят каменное молчание.

Вот это и есть нынешняя Россия: она уже ведет священную войну со всем миром, кроме нескольких маргинальных республик, но в этой священной войне никто не гибнет. Стоит псковскому депутату Льву Шлосбергу обнаружить захоронения десантников, как он становится жертвой избиения и перестает быть депутатом. Солдаты погибают от несчастных случаев или вешаются. Это был такой универсальный рецепт Министерства обороны: если солдата забили деды или он погиб в результате несчастного случая – писали, что повесился из-за девушки, даже если перед смертью он нанес себе несовместимые с жизнью побои. Все, видимо, из-за девушки. А если родные начинали рыпаться и требовать расследования – при советской власти и особенно во время перестройки такие случаи бывали, – им сообщали, что они плохо воспитали сына, не подготовили его к воинской службе. Он плохо переносил ее тяготы и лишения, выражавшиеся в голоде и непрерывном наведении порядка. И, главное, он не мылся. Это сообщали в обязательном порядке: плохо, неохотно мылся. Другие мылись охотно, радостно брызгались, а этот как-то не того. Не содержал себя в опрятности, не всегда был помытым.

Но тогда была другая армия, вот в чем штука. Тогда, несмотря да же на Афган, пропаганда войны не лилась из всех телевизоров полным ходом. Тогда – не считая Афгана – армия была похожа на игру в войну, на заповедник дубизма, на огромный плац, где салабоны занимались бессмысленной шагистикой; солдат использовали для строительства генеральских дач или для бесконечного подметания, и все это было как-то понарошку. При первом дуновении свободы офицеры побежали из этой армии кто куда – в кооперативы, в ларьки, в охранники. Сегодня все обстоит иначе – мы гордимся невероятной мобильностью, клянемся превратить Америку в пепел, упиваемся каспийскими стартами ракет «Калибр НК». В такое время из погибшего на войне солдата на до делать государственного святого. Обстоятельства его гибели нельзя скрывать ни в коем случае – это самоубийство. Если контрактник отправился в Сирию – о добровольности этого шага можно спорить, но будем считать его добровольным, – он не может повеситься из-за девушки или погибнуть в драке с однополчанином. Он пал смертью храбрых, и никак иначе. Если признать его самоубийцей, священник откажется его отпевать, что и случилось в станице Гречная Балка. С воинами, павшими на фронте, так не поступают.

Вот в этой межеумочности – которая кому-то наверняка кажется залогом умеренности, способности вовремя остановиться и вернуться в прежний формат жизни – и кроется причина глобального неуспеха так называемой русской весны, переходящей в сирийскую осень. Если вы уже разбудили в людях худшее (кому-то кажется – лучшее), отжали Крым и начали войну на востоке Украины, если вы полтора года кричите о бандеровцах / бендеровцах, распятых детях, чудовищной хунте, истребляющей свой народ, и американцах, развязывающих войны по всему миру ради нефти и доллара, – постарайтесь соблюсти хотя бы стилистическую цельность, потому что нельзя переместить центр тяжести своей политики на Ближний Восток и сделать вид, что никакой Украины не было. Нельзя говорить: «Мы всегда поддерживали Порошенко» – после полутора лет издевательств над Поросенко и Яйценюхом (последний еще и воевал в Чечне). Нельзя сделать вид, что не было Надежды Савченко и дикого вранья о ней. Нельзя теперь потравливать Стрелкова, будь он хоть маньяк, хоть убийца, потому что мы догадываемся, с чьего благословения он действовал, и еще лучше понимаем, что без этого благословения никакого Стрелкова не было бы ни в Крыму, ни в Славянске. Либо вы воюете – и тогда вы отвратительны, но последовательны, и у вас есть отвратительные, но искренние сторонники; либо вы занимаетесь тотальной имитацией по всем фронтам, и тогда вас не любит никто, и пусть вас не обманывают цифры рейтинга, который рисуют ваши же подчиненные.

Солдат на войне погибает, потому что совершает подвиги, а не вследствие травм, несовместимых с жизнью. Травма, несовместимая с жизнью, – это тот стилистический диссонанс, внутри которого мы живем: когда женщину-библиотекаря сажают за журнал «Барвинок» – киевскую «Мурзилку», где кому-то примерещился флаг «Правого сектора» (обещают выпустить, но верится слабо). Когда ненависть зашкаливает, а искренность преступна; когда сначала на мерзавцев опирались, а потом их кинули. В результате у власти нет и уже не будет идейных сторонников – в ее ряды вербуются только те, на ком действительно не поставишь никакую пробу; те, кто уже поняли, что надо вести себя как можно хуже – и будешь патриотом. Потому что единственный человеческий поступок или вера в свои людоедские убеждения – уже совершенно непростительны. Кто захочет умирать за такой стиль? За него и жить-то уже никому не хочется.

С Украиной, кстати, ничего подобного не случилось. Там хватает своих глупостей и даже преступлений, да и воровства, несмотря ни на что. Но к войне там относились – и относятся – серьезно. Может быть, потому, что это был вопрос выживания для страны, а не для правительства.

Так и вышло. Сравните, как встречали Савченко в Киеве – и как фактически не встречали обменянных на нее Ерофеева и Александрова в Москве. Для Украины война оказалась священной (у этого есть свои минусы, но речь сейчас не о них), для России – гибридной. Что до культа героев – с этим у России все традиционно плохо в последние лет тридцать, если не больше; попытки сделать народного героя из Моторолы успехом не увенчались – тут фактура, против которой не попрешь. Гибридность – она и есть гибридность, на всех уровнях, от культуры до эротики.

Диктантура

«Тотальный диктант» обречен. Это было ясно уже тогда, когда с подачи «Комсомольской правды» (брезгливость удерживает меня от упоминания конкретной публицистки) началась масштабная дискуссия о том, могут ли организаторы «Диктанта» привлекать Дину Рубину к составлению текстов. Претензий к Рубиной было две: 1) она гражданка Израиля; 2) в ее текстах – других, не предлагаемых к диктовке, – встречается ненормативная лексика. Обе эти претензии не просто выглядят надуманными (сказал бы кто даже во времена Александра III, что гражданство писателя может рассматриваться как его достоинство или недостаток! Не будем читать Тургенева, потому что он много времени проводит во Франции, а в рассказе «Стук, стук, стук» встречаются слова «что-то слабо пукнуло»!). Они в высшей степени характерны как попытка идеологов влезать в то, что им неподконтрольно, регулировать – и портить – то, что им не принадлежит. «Тотальный диктант» – негосударственная акция. Ее придумали новосибирские филологи, конкретно – Ольга Ребковец. Это уж потом оказалось, что участвовать в ней хотят миллионы в России и десятки тысяч за рубежом. Но говорить о попытках навязывать населению с помощью «Тотального диктанта» некие чуждые ценности – значит вообще не понимать сути этого мероприятия. Все тексты «Диктантов» лежат в открытом доступе. Ценности, которые там утверждаются, – это любовь к родному краю (в диктантах Алексея Иванова и Захара Прилепина), к культуре и просвещению (текст Рубиной) или к грамотности как таковой (текст вашего покорного слуги). И предполагать, что сами имена сомнительных авторов несут в себе яд разложения, могут только параноики, каковые сегодня, впрочем, определяют тренд.

Тотальность государства – в отличие от тотальности «Диктанта», которая означает лишь его доступность всем гражданам независимо от возрастов и профессий, – как раз и состоит в желании оседлать все сколько-нибудь массовое. Так уже произошло с «Бессмертным полком», который выглядит классической низовой инициативой – его активно продвигала, например, томская телекомпания ТВ-2, чье вещание прекратилось 8 февраля этого года. Телекомпания не нужна, но инициатива понравилась и огосударствилась, в чем, собственно, нет ничего дурного, – остается лишь пожелать, чтобы марш людей, желающих почтить память отцов и дедов, не превращался в манифестацию любви к власти. А ведь очень многие пытаются представить полумиллионное шествие «Бессмертного полка» именно как демонстрацию лояльности, что само по себе кощунственно. «Наши мертвые нас не оставят в беде», – сформулировал еще Высоцкий, но выстраивать из этих мертвых постамент для нынешних российских властей как-то этически неправильно, нехорошо как-то. Равным образом и превращать «Тотальный диктант» в средство распространения государственной идеологии значит приватизировать уже и язык, а он, напомним, естественная и врожденная собственность любого, кто живет на этой территории, пишет на этом языке и думает на нем.

Сейчас «Тотальный диктант» во второй раз привлек внимание прокуратуры (в первый раз возник ли вопросы именно к Рубиной, организаторов заподозрили в корысти и пропаганде чуждых ценностей, но тогда дело как-то испарилось). В Ростове генеральный директор компании «Медиа Бонус» Алексей Павловский вызван в прокуратуру: именно он является ростовским партнером «Диктанта». Его подозревают в связи с «граммар-наци» – сторонниками тотальной грамотности. «Граммар-наци» якобы пропагандируют нацистскую символику. Добавим к этому атаку «Литературной газеты» на тот же «Диктант» – без аргументов, с одним хамством, но это как раз неудивительно, мы иного от «ЛГ» не ждем; важен как раз характер претензий. «Диктант», видите ли, не пропагандирует настоящих писателей, а все одних либералов. Вот если бы текст был взят из Личутина, Белова, Бондарева – это бы, вероятно, устроило автора; а еще бы лучше из Юрия Полякова, главного редактора «Литературной газеты», которая активно пропагандирует воззрения и творчество своего начальника. В его литературных текстах, правда, часто и сально описывается коитус, но это ничего, правоверным можно.

На фоне всеобщей борьбы за мораль претензии к «ТД» никого удивлять не должны. Вот в школах предполагают «склонять детей к ранним бракам, потому что первая любовь самая крепкая» – не шучу, это предложил сотрудник молодежного интеллектуального центра «Мыслелаб» Максим Злобин. Он же, согласно сообщению NEWSru.com, предлагает выбирать директора школы голосами родителей и духовенства, «ориентируясь не на профессиональные качества, а на духовно-нравственный облик». У нас, собственно, давно ориентируются именно не на качества, а на облик, следствием чего и является прогрессирующий развал в ряде жизненно важных областей, – Злобин только сказал все вслух, спасибо ему. Тот, кто Злобин, вообще всегда более откровенен. Ориентация на духовность и непрофессионализм не предполагает моды на грамотность. «ТД» очень уж наглядно выбивается из тренда.

Спасти «Тотальный диктант» могло бы только одно. Думаю, профессионалу несложно составить текст для диктовки, к которому не подкопаешься ни с какой стороны (да же и с опережением, такие низовые инициативы у нас ценят), и насытить его сложными орфограммами. Пример: «Окруже(н, нн)а я со всех сторон врагами Россия (причастный оборот перед определяемым словом не требует запятых)[3]3
  Согласно «Справочнику по правописанию и литературной правке» Д. Э. Розенталя, § 92, п. 6, обособляется распространенное определение, стоящее перед определяемым словом, если имеет обстоятельственное значение, в данном случае причинное. – Примеч. ред.


[Закрыть] в одиночку (слитно или раздельно?) противостоит ненасытным, не помнящим ни мора ли, ни закона (не, ни?) вампирам и национал-предателям. Истощенная, измученная (ис-, из-), непокорная (слитно, раздельно?), не согласная ни на какие компромиссы (слитное или раздельное написание при зависимом слове), неугомонная, неостановимая в своем стремительном движении вперед (так все-таки в перед или вперед?), она неизбежно раздавит всех, кто еще пытается сопротивляться (тся, ться) очищению и возрождению нашей государственности (нн). Только тот – истинный государственник (тире между подлежащим и сказуемым)[4]4
  Согласно «Справочнику по правописанию и литературной правке» Д. Э. Розенталя, § 79, 81, постановка тире в данном предложении факультативна, поскольку подходит лишь под правило постановки интонационного тире, а не тире между подлежащим и сказуемым. – Примеч. ред.


[Закрыть], кто не приемлет и ненавидит (не с глаголами) всех гнойных русофобов и гомосексуальных выродков (сложные словарные слова): европейцев, американцев, украинцев, подпиндосников (сложное словарное слово), либерастических журналистов (обобщающее слово при однородных членах). Смерть кровавым негодяям – вот лозунг нашего буду(ю?)щего, прошлого и настоящего (тире между частями сложного предложения)».

Думаю, этот диктант – с неизбежным добавлением перечня конкретных имен, которые должен запомнить всякий, чтобы знать, кто виноват в повышении цен и падении рубля, – мог бы удовлетворить и «Комсомольскую правду», и «Литературную газету», и местных губернаторов, самовольно заменивших текст Рубиной на фрагмент из воспоминаний живописца Алексея Пластова. С добавлением нескольких слов про росные травы (стн, сн?) и белоствольные березы текст приобретет проникновенную лиричность и ни с чем не сравнимую (слитно или раздельно) прекрасность (стн, сн?).

С критериями оценки, правда, тоже надо что-то делать. Один участник «ТД» в этом году сделал двести семьдесят три ошибки в двухстах восьмидесяти двух словах. Такого человека надо поощрить поездкой в Крым. Если же кто не сделает в «Диктанте» ни одной ошибки, наградой такому выскочке должно стать установление гласного наблюдения либо высылка из страны в двадцать четыре часа. Правда, в последнем случае мы рискуем сделать «ТД» еще более престижным мероприятием. Валом будут валить.

Собственно, так оно и получилось. О том, как вышло, рассказывает статья, опубликованная два года спустя.