Читать книгу "Собрание сочинений. Том 6"

 
А я, как видно,
                        с памятью моею
навеки помириться не сумею.
Мы с ней давно схватились на ножах.
Столкнув меня на темную тропинку,
свалив,
            потом коленом в грудь нажав,
она мне приставляет к горлу финку:
«Ты ведь любил?
                            Так что же сделал ты
с любовью,
                  так пырнув ее под ребра?»
«Я не хотел…»
                       А мне из темноты:
«Нечаянно?
                   Ха-ха…
                               Как это добро!
Я пощажу тебя.
                         Ты не умрешь.
Но я войду в тебя,
                              как нож за нож!
С тобой
             ножом в боку
                                   я буду вместе
всю жизнь твою —
                              вот памятью возмездье!»
Мне о тебе не надо вспоминать, —
ведь под моей рубашкой из нейлона,
торча из ребер,
                        дышит рукоять
в обмотке ленты изоляционной.
 

Апрель 1975

Л. Батлер

 
Уронит ли ветер
                           в ладони сережку ольховую,
начнет ли кукушка
                               сквозь крик поездов куковать,
задумаюсь вновь,
                            и, как нанятый, жизнь истолковываю,
и вновь прихожу
                           к невозможности истолковать.
Себя низвести
                        до пылиночки в звездной туманности,
конечно, старо,
                        но поддельных величий умней,
и нет униженья
                         в осознанной собственной малости —
величие жизни
                         печально осознано в ней.
Сережка ольховая,
                               легкая, будто пуховая,
но сдунешь ее —
                           все окажется в мире не так,
и, видимо, жизнь
                            не такая уж вещь пустяковая,
когда в ней ничто
                             не похоже на просто пустяк.
Сережка ольховая
                              выше любого пророчества.
Тот станет другим,
                               кто тихонько ее разломил.
Пусть нам не дано
                             изменить все немедля, как хочется, —
когда изменяемся мы,
                                   изменяется мир.
И мы переходим
                           в какое-то новое качество,
как вдаль отплываем
                                  к неведомой новой земле,
и не замечаем,
                       что начали странно покачиваться
на новой воде
                      и совсем на другом корабле.
Когда возникает
                           беззвездное чувство отчаленности
от тех берегов,
                        где рассветы с надеждой встречал,
мой милый товарищ,
                                  ей-богу, не надо отчаиваться —
поверь в неизвестный,
                                    пугающе черный причал.
Не страшно вблизи
                               то, что часто пугает нас издали.
Там тоже глаза, голоса,
                                      огоньки сигарет.
Немножко обвыкнешь,
                                 и скрип этой призрачной пристани
расскажет тебе,
                         что единственной пристани нет.
Яснеет душа,
                     переменами неозлобимая.
Друзей, не понявших
                                  и даже предавших – прости.
Прости и пойми,
                           если даже разлюбит любимая,
сережкой ольховой
                               с ладони ее отпусти.
И пристани новой не верь,
                                           если станет прилипчивой.
Призванье твое —
                             беспричальная дальняя даль.
С шурупов сорвись,
                         если станешь привычно привинченный,
и снова отчаль
                        и плыви по другую печаль.
Пускай говорят:
                          «Ну когда он и впрямь образумится!»
А ты не волнуйся —
                                всех сразу нельзя ублажить.
Презренный резон:
                               «Все уляжется, все образуется…»
Когда образуется все —
                                      то и незачем жить.
И необъяснимое —
                               это совсем не бессмыслица.
Все переоценки
                         нимало смущать не должны, —
ведь жизни цена
                           не понизится
                                                и не повысится —
цена неизменна тому,
                                   чему нету цены…
…С чего это я?
                       Да с того, что одна бестолковая
кукушка-болтушка
                               мне долгую жизнь ворожит.
С чего это я?
                     Да с того, что сережка ольховая
лежит на ладони
                           и, словно живая,
                                                      дрожит…
 

Апрель 1975

 
Любовь умирает не от смерти.
Убить друг друга часто просто лень.
Квартира,
                словно маленький Освенцим,
где двое жгут друг друга целый день.
Любовь умирает не от яда.
От дрязг,
               что значит – скоро быть беде,
от чадного домашнего ада,
у быта на его сковороде.
Поджаренные нервы на ужин —
какая невеселая еда!
И, корчась от удушия бездушьем,
любовь умирает навсегда.
Любовь убитой кем-то не бывает.
Любовь сама уходит, как в песок.
Любовь сама ту пулю отливает,
которую пошлет себе в висок.
 

Май 1975

 
Был крестный ход у пригородной церкви.
Был поп с ручным Везувием на цепке,
толпа старух со свечками в руках.
Стоящие едва пенсионеры
хоругви поднимали с песней веры,
и лик Христа был шаток в облаках.
 
 
На «Волгах», «Жигулях» и «Запорожцах»
наехали – к Христу не продерешься!
Рыгали, перли, ближними хрустя.
Лапеж пошел – попутная потеха,
как будто бы на матче, где для смеха
в футбол играют головой Христа.
 
 
Вновь проявилась сущность человечка —
получше раздобыть себе местечко.
Что взято в драке – Господом дано.
И превратилась всенощная в битву —
ведь все равно мальчишечкам под битлов,
что Иисус Христос, что Аламо.
 
 
Примазались к старухам в этой свалке
две прискромненных интеллектуалки,
бочком демократично семеня.
Себя за стену бригадмильцев спрятав,
с мордягами партийных бюрократов
вышагивала важно поповня.
 
 
Портвейном пахло, ладаном и потом,
прокисшим, застоявшимся болотом,
где свистнуть не пытается кулик.
Прости, Христос, вопрос жестокосердый,
но стоило ли быть когда-то жертвой,
чтоб частью пошлых зрелищ стал твой лик?
 
 
Но чем виновна в пошлости старуха,
которую возня и заваруха
пугают в разгулявшейся толпе?
Перетрудив свечой подъятой руку,
как будто бабка к отнятому внуку,
она, Христос, так тянется к тебе.
 
 
Когда пошла обратно в церковь паства,
дверь выдавила лишний люд, как пасту.
И крик раздался, слышный за версту.
Дверь так старухе руку припластала,
что пальцы лишь до первого сустава
за дверь проникли, тянучись к Христу.
 
 
Распятье, ты похоже на распутье.
Один конец в огне – другой в распутстве.
Но ты, Христос, и этот мир прими.
Не допусти, чтоб для простого люда
все начиналось ожиданьем чуда,
а кончилось закрытыми дверьми.
 

Май 1975

 
Не лживой демократией буржуйской,
не вшивой демократией холуйской
воспитан я – я из другой семьи.
Шевченко, и Некрасов, и Уитмен
в поэзии меня учили ритмам
сердцебиенья, общего с людьми.
 
 
Не верю, чтоб акулу капитала
поэзия бы перевоспитала,
и знаю хорошо, что, хоть умри,
не перевоспитаешь, как акулу,
какую-нибудь наглую Акульку,
взомнившую себя пупом земли.
 
 
Но я хочу, чтоб я не разучился
нести в себе гражданство разночинца.
Я верю в демократии расцвет —
всемирной – не бумажной, не картонной,
а чисто человеческой, в которой
и ни акул, и ни акулек нет.
 
 
Когда иной поэт, как будто в детство,
впадает в безгражданское эстетство,
то полон я не злобы, но стыда,
и утверждать опять хочу, не дрогнув,
во имя демократии народной
в России демократию стиха.
 

1975

 
И сколько тяжести
                               упало
                                        с век
                                                века,
когда шагнули космонавты
                                            друг к другу
и каждый шел,
                        как на живой луч света,
на чуть качавшуюся теплую руку.
Ладонь в кулак сжимают
                                         ссора или драка,
но были руки безобманно раскрыты,
и сел на русскую ладонь,
                                        совсем без страха,
попавший в космос невзначай
                                                 комар с Флориды
Сходились медленно,
                                   как в танце смыкаясь,
над паутинками
                          и Нила
                                      и Волги
пять пальцев,
                      словно пять детей американских,
с пятью детьми России —
                                         там, у звездной елки.
И руки встретились,
                                  войдя друг в друга плотно,
от невесомости немножечко неловко.
Смысл нашей жизни на земле
                                                и смысл полета —
рук человеческих великая стыковка.
Так пробиваются
                            друг к другу
                                                шахтеры,
врубаясь в камень
                              с двух сторон
                                                   одной шахты,
и в невесомости
                          возможен шаг твердый,
когда к землянам
                            совершаешь этот шаг ты.
Пробились руки
                           сквозь костры инквизиций,
сквозь дым Освенцима
                                     и занавес железный,
как будто божью коровку
                                         на мизинце,
весь шар земной
                           держа так бережно
                                                         над бездной.
И все народы на земном
                                       шаре,
следя за каждым
                           движеньем,
                                              колыханьем,
войны холодной остатки
                                        продышали,
сквозь телевизоры
                              своим дыханьем.
На этот день
                     работал ты,
                                       Коперник.
На этот день
                     работал
                                 Циолковский.
Мы этот день
                      купали в Эльбе,
                                                как в купели,
стреляя в небо,
                         сотрясая целый космос.
Взлетали в космос
                              рабочие Тулузы,
пеоны Мексики,
                          взлетел индийский Сами,
взлетели даже где-то
                                  в Африке зулусы,
хотя об этом,
                     может быть, не знают сами.
Живые души там,
                             в пространстве безвоздушном,
летят,
         внизу оставив чью-то ложь и косность.
Как может кто-то
                            на земле быть бездушным,
когда сегодня не бездушен даже космос!
…И открываются
                            задраенные люки,
и что-то властно
                           утверждается навеки,
и пробиваются
                        друг к другу
                                            руки,
как пробиваются
                            друг к другу
                                                реки.
И по-шахтерски
                          сквозь нелегкую породу,
кирку товарища
                          узнав по стуку,
так пробивается народ —
                                        к народу,
идя вперед —
                     на человеческую руку!
 

17 июля 1975

По совместной советско-американской космической программе «Союз-Аполлон» 17 июля была произведена стыковка кораблей, а через три часа состоялось рукопожатие командиров кораблей Алексея Леонова и Томаса Стэффорда. Вечером того же дня я написал об этом, но «Правде» потребовалась почти неделя, чтобы получить согласие сверху на публикацию этого стихотворения.

 
Мне чужды экстремисты… Мне приелись
их трепотня, их умственный разврат.
Вся эта ультраправость, ультралевость
рутиной одинаковой разят.
 
 
И в мире, двунаправленно рутинном,
где рвутся к власти с бомбой под полой,
спасенье ни в «Да здравствует!» ретивом,
ни в злобно-разрушительном «Долой!»
 
 
Но между «про» и «контра» есть на свете,
как будто между мечущихся пуль,
рутинность омерзительная третья —
трусливая возвышенность чистюль.
 

1972–1975

А. Приставкину

 
Я был тылом – сопливым, промерзлым,
выбивавшем всю азбуку Морзе
расшатавшимся зубом о зуб.
Мои бабки – Ядвига, Мария —
меня голодом вы не морили,
но от пепла был горек ваш суп.
Сталинградский, смоленский, можайский,
этот пепел, в Сибири снижаясь,
реял траурно, как воронье,
и глаза у детдомовки Инки
были будто бы две пепелинки
от сгоревшего дома ее.
На родимой ее Беларуси
стали черными белые гуси,
рев стоял только черных коров.
Стали пеплом заводы, плотины,
и все бодрые кинокартины,
и надежды на малую кровь.
Сняли с башен кремлевских рубины.
В Ленинграде рояли рубили.
Слон разбомбленный умирал.
Пепел корчащихся документов
с крыш Москвы, с парусиновых тентов
улетал далеко за Урал.
Я свидетельствую о пепле,
от которого трусы ослепли:
им воздали еще не вполне.
Заклинаю всем ужасом детства:
«Нет страшней среди всех лжесвидетельств
лжесвидетельства о войне!»
Пепел, розовый в книгах, позорен.
Пепел был и останется черен.
Но свидетельствую о том,
что осталось неиспепеленным:
о народе в железных пеленках
и о сердце его золотом.
Я свидетельствую о братстве —
о святом всенародном солдатстве
от амурской до волжской воды,
о горчайшей редчайшей свободе —
умирать или жить – не в стыдобе,
а в сознанье своей правоты.
Я свидетельствую о пепле,
том, в котором мы вместе окрепли
и поднялись в решающий час.
Я свидетельствую о боли.
Я свидетельствую о Боге,
проступившем не в небе, а в нас.
До сих пор я дышу этим пеплом,
этим всеочищающим пеклом,
и хотя те года далеки,
вижу в булочных я спозаранок,
как вмурованы в корки буханок
сталинградские угольки.
Эх, война, моя мачеха-матерь,
ты учила умнее грамматик,
научила всему, что могла,
и сама кой-чему научилась.
Проклинаю за то, что случилась,
и спасибо за то, что была.
 

1975

 
Наворачивается слеза,
                                    наворачивается,
ибо жизнь тем и сложна,
                                        что укорачивается.
Наворачивается слеза,
                                    наворачивается,
а почему —
                  язык
                          сказать
не поворачивается.
Наворачивается слеза,
                                    наворачивается —
не с обиды,
                  не со зла,
не от дурачества.
Наворачивается слеза,
                                     наворачивается —
на ресницы слегла,
                               как горячечная.
Наворачивается слеза,
                                     наворачивается,
и не бойся,
                  что слова
                                 утрачиваются.
Наворачивается слеза,
                                     наворачивается,
а куда —
              твоя стезя
там и прячется…
 

1975

 
Есть еще в мире
                          счастливые семьи-семеечки,
те, для которых несчастья чужие —
                                                         досадные мелочи.
Знаю дома,
                  где попотчуют вас разносолами
и разговорами самыми развеселыми,
только боятся хозяева,
                                     словно ожога,
если затронешь
                         неловкую тему
                                                 несчастья чужого.
Дезодорант в туалете
                                  с мордой собачьей умильной,
только мне кажется —
                                    пахнет пенькою намыленной.
Чудится мне —
                        над гостями веревка витает,
будто себя в этом доме хозяйкой считает.
Здесь говорить о несчастьях чужих
                                                  посчитают невежливым.
В доме веревки
                         не говорят о повешенном.
 

1975

 
В миг ослепленья,
чтобы спастись,
до озлобленья
не опустись.
 
 
Всем тем, кто мерзки,
не угоди.
До чувства мести
не упади.
 
 
«Око за око
и зуб за зуб…» —
как неглубоко!
как автор туп!
 
 
Что можно жлобу,
тебе – в упрек.
«Святую злобу»
придумал Блок.
 
 
Достойно бедствуй,
спокоен, свеж.
Не самоедствуй.
Других не ешь.
 
 
Но всепрощенье
всем холуям —
есть злое мщенье
твоим друзьям.
 
 
Но умиленность
зверьем, хамьем —
умалишенность,
хотя с умом.
 
 
О, как обидно,
когда, как брат,
так лезет к быдлу
тот, кто им смят.
 
 
До злого буйства
не догордись,
до всецелуйства
не докатись…
 

1975

 
Страшна невысказанность,
                                            невыговоренность,
когда под кожей
                          саднят осколки,
а их ни выцарапать,
                                ни выковырять,
ни образумить —
                            нельзя нисколько.
Внутрь
            замурованные события
кричат отчаянно:
                            «Мы – забытые.
Мы из истории
                         можем выпасть, —
выпусти!
               выпусти!»
Комком у горла
                          встают страдания:
«Мы —
           словно сдавленные рыдания.
Мы так надеемся
                            на нашу высвобожденность:
выскажи нас!
                      выскажи нас!»
Все ребра взламывая,
                                   взывают замыслы:
«Внутри нам тесно.
                               Там истерзались мы».
Слова прекрасные,
                              но непророненные
кричат:
            «Мы – заживо похороненные».
Поступки смелые,
                             но отложенные
кричат:
            «Мы – заживо замороженные».
И все ошибки,
                       грехи припрятанные
внутри колотятся,
                             как припадочные:
«То, что не высказано, —
                                        забудется,
а что забудется,
                         то снова сбудется».
Грызет раскаянье:
                             «Мне надо вырваться.
Я было крошечным.
                                Теперь я выросло!»
Печаль,
            не высказанная вовремя,
в потемках воет:
                          «Хочу на волю я!»
И плачет радость
                            совсем нерадостно:
«Все ваши чувства —
                                  они обкрадываются,
когда вы думаете,
                            что ум показываете
тем,
что и радости не высказываете».
И шепчет нежность:
                                «Меня стесняются,
друг с другом
                      грубостью объясняются.
Зачем вы прячете,
                             друг друга мучая,
не только худшее,
                             но и лучшее?
Страшны
               скрываемые болезни
и неминуемо
                     убивают,
но даже нежность смертельна,
если
       ее скрывают…»
Начните исповедь,
                              хотя бы исподволь.
Вы попытайтесь
                          начать,
                                      попробовать.
Когда всецелой
                         бывает исповедь,
то получается,
                        что это проповедь.
А мы стесняемся,
                            как напраслины,
не только страшного,
                                  но и прекрасного.
Любви стесняемся,
                               молодечествуя,
и прячем даже
                        любовь к Отечеству.
Но я не верю
                     в такую искренность:
в ней очевидная
                          недоказанность, —
когда простейшая трусость
                                            высказаться
играет
           в тонкую недосказанность…
 

1975

 
Есть русская исповедальность.
Рванув рубаху, инвалид,
как будто что-то ее давит,
хрипит в пивной: «Душа болит».
 
 
В слезах невидимых России,
в тени невидимых знамен
он просит, чтоб его простили,
хотя ни в чем не обвинен.
 
 
Он превращает в шепот вопли.
Он со своей души в углу
сдирает кожу, будто с воблы,
которой лупит по столу.
 
 
И, как чешуек ржавых груда,
поверх газетного стиха
наружу вывалены грубо
дымящиеся потроха.
 
 
А кто в бидоне пиво тащит
к себе домой навеселе,
пускай гляделки не таращит,
кишки увидев на столе.
 
 
И все равно, кто рядом с кружкой,
такой же воблой в стол долбя, —
бухгалтер, слесарь или грузчик, —
но лишь бы вывернуть себя.
 
 
Он исповедуется рвано,
вновь умирающий солдат, —
но лишь тогда смертельны раны,
когда о них не говорят.
 
 
Слова без боли – словоблудье.
Они не стоят ни гроша.
Пока душа болит, мы люди.
А не болит, – что за душа!
 
 
А ну, браток, еще две кружки!
Душа сорвала тормоза,
и на седой от соли сушке
пивная рыжая слеза.
 
 
И вы не морщитесь брезгливо,
когда рыдает инвалид…
На том и выстоит Россия,
что у нее душа болит.
 

1975

Музыка Э. Колмановского

 
Хочется, хочется
                           синих-синих волн,
хочется, хочется
                          плыть по ним подальше.
Рано или поздно
                           не будет в мире войн,
но лучше все-таки —
                                  если бы пораньше!
Хочется, хочется
                           белых облаков,
хочется, хочется
                          жить с людьми по правде,
Рано или поздно
                           не будет дураков,
но лучше все-таки —
                                  если бы пораньше!
Хочется, хочется
                           голубых лугов,
хочется, хочется
                          стать быстрей постарше.
Рано или поздно
                           приходит к нам любовь,
но лучше все-таки —
                                   если бы пораньше!
Хочется, хочется
                           малость поумнеть,
хочется, хочется
                          сделать бы побольше.
Рано или поздно
                           придется помереть,
но лучше все-таки —
                                  если бы попозже!
 

1975