Читать книгу "Время ведьмы"

Оказалось – уже половина двенадцатого ночи.

Если Ян заедет в шесть, то встать надо не позже пяти.

И стоило ли ложиться?

Подумав, решила, что – стоит. Но, перед тем, как отправиться в постель, она решила распечатать наиболее интересные статьи, и упорядочить мысли, записав основные пункты в любимую молескиновскую тетрадь.

Закрыв глаза, она почти моментально провалилась в полузабытое состояние, часто бывшее ее спутником в студенческие времена. В голове гудели слова, причудливо переплетаясь, теснились образы, голова кружилась от обилия звуков и картин.

По опыту, она знала, что успокоить этот кавардак, можно только одним способом – свернуться калачиком, поймать один из образов, уцепиться за него, и потихоньку упорядочивать информацию.

Обычно, минут через двадцать, она засыпала, а, проснувшись, обнаруживала, что самая суть узнанного накануне, крепко осела в голове.

Мелькнула картинка, увиденная на одном из сайтов – изображение Чернобога.

Темное худое лицо с острой бородкой клинышком, недобрый внимательный взгляд больших черных глаз устремлен куда-то вверх и в сторону. На голове божества – корона с острыми грубо обработанными зубцами разной величины, обруч короны украшают необработанные драгоценные камни.

С него Таня и начала сегодня свои поиски. Конечно же, она понимала, что этот «интернет-рейд» не более чем баловство, попытка убить время и даже студент исторического факультета, скорее всего, засмеет результаты «изысканий». Но процесс оказался на редкость увлекательным, а то, что она узнала, наверняка поможет ей сделать не один материал.

Она уцепилась за образ Чернобога, и принялась раскладывать по полочкам факты, вымысел и домыслы.

Вяземский просил узнать, чем именно мог интересоваться Лесто, что узнавать у людей, увлекающихся эзотерикой и славянским язычеством.

При этом он говорил о Темном Знании. Таня решила, что вряд ли такой человек, как дон Мануэль будет выпытывать тайны свадебных обрядов или методы излечения младенцев от желудочной хвори.

А потому, она принялась за изучение «темной половины» славянского пантеона.

Прокручивая экраны с изображениями и описаниями разномастной нечисти, она пробормотала:

– Да уж, в воображении предкам не откажешь.

Мир древних славян был густо населен водяными, лешими, вилами, берегинями, полевиками и множеством других, добрых и злых, существ и духов.

Но все это казалось Татьяне мелким, неподходящим для того, что она искала. Хотя, что именно она искала то?

Этого она и сама не знала.

Подумав, набрала в поисковике «тёмные боги славян», и спустя пару секунд удовлетворенно произнесла: – Та-а-ак!

Пантеон собственно богов оказался не слишком велик, а роль главного злодея и властелина темных сил однозначно отводилась Чернобогу – повелителю холода, зла и безумия. Черноликий, с усами цвета темного серебра, он заставил Таню поежится. Древних изображений бога она не нашла, но и более или менее современные художники изображали его схожим образом – как излучающего темную жестокую силу властителя, глядящего на мир с яростным высокомерием.

Судя по тому, что она прочитала, Чернобога боялись и старались его умилостивить, принося кровавые жертвы, в том числе и человеческие.

Это Таня выписала в тетрадь и набрала имя, упоминавшееся не реже, чем Чернобог – Морана.

Богиня смерти, владычица холода. Таня подумала, что, наверное, Снежная Королева явилась как раз более цивилизованной, смягченной версией Мораны, которая не ограничивалась похищением маленьких мальчиков, а вымораживала целые деревни.

В книжке с черной обложкой появилось еще одно имя. Подумав, Таня вписала туда же: «Мары – слуги Мораны. Злые духи, которые ходят, держа голову под мышкой. Умерщвляют тех, кто отзовется на их шепот».

Лежа, крепко зажмурив глаза, Таня поежилась, и поплотнее завернулась в одеяло.

От Мораны мысли ее перетекли к зловещему богу ацтеков.

Тецкатлипока – «дымящееся зеркало». Бог-искуситель, требующий человеческих жертв, бог пещер и землетрясений, засухи, звезд и холода, олицетворение Севера.

Он рыскал по улицам ацтекских городов, разыскивая преступников, и он же олицетворял собою жертвенный нож. Его называли «тот, рабами кого мы все являемся».

Каждый год ацтеки избирали «воплощение» Тецкатлипоки, все желания которого неукоснительно исполнялись.

Но в конце года «воплощение» приносилось в жертву своему кровавому господину.

Таня почувствовала, что ее накрывает пелена дремоты. Она расслабилась, подтянула под щеку подушку и через несколько минут дыхание замедлилось, сделалось тихим и ровным.

Но спала она беспокойно, лоб пересекла морщинка сосредоточенности, глаза под веками беспокойно двигались, словно она пыталась рассмотреть что-то в своем сне.

Она стояла на опушке глухого леса, черной стеной возносящегося к ночному небу, усыпанного нестерпимо сверкающими в морозном воздухе звездами.

Таня выдохнула, и дыхание вырвалось облачком холодного пара.

Только теперь она поняла, что стоит совершенно обнаженная в глубоком снегу.

И тут же она ощутила холод. Холод – повелитель, страшный многовековой. И она оказалась в самом его сердце.

Каждый вдох вымораживал легкие, глаза заслезились, слезы тут же застыли на щеках, но она этого уже не чувствовала.

В тщетной попытке согреться, Таня обхватила себя руками и попробовала растереть плечи, но руки отказывались двигаться.

Она хотела закричать, но замерзшие губы лишь слегка разомкнулись, треснули, и на снег упали капли крови.

Тихонько застонав, Таня попробовала сделать шаг, но потеряла равновесие и упала в снег.

Пропали все ощущения, кроме дикого ужаса.

Внезапно тишину ледяной равнины нарушило тихое шипение.

Таня с трудом разлепила веки. По черному, искрящемуся острыми разноцветными искрами, снегу неслись огромные сани из прозрачно-голубоватого льда.

Правила санями черноволосая укутанная в белоснежные меха. Сани неслись сами по себе, женщина лишь задавала направлении, е легонько касаясь рукой левой или правой кромки полозьев, которые, плавно изгибаясь, возвышались над головами пассажиров саней, подобно гигантским бивням.

Почему-то Таня ни на минуту не усомнилась в том, кто правит чудесными санями. Морана. Повелительница холода.

Узнала она и мужчин, стоявших позади богини, хотя они выглядели совсем не так, как на иллюстрациях к статьям.

Чернобог, как и Морана носил меховое одеяние, состоявшее из распахнутой на бочкообразной груди куртки и доходящих до колен штанов. Запрокинув лицо с гладко выбритым подбородком и длинными, отливающими серебром, усами, он жадно вдыхал нестерпимо холодный воздух.

Рядом, держась левой рукой за борт саней, стоял плосколицый человек с очень смуглой кожей. В руках он держал длинную палку, на кожаном поясе висел каменный нож, а рядом покачивалось подвешенное на кожаных шнурах зеркало, исходящее черным дымом.

Тецкатлипоки повернул голову и посмотрел на Таню.

– Пожалуйста, пожалуйста, не оставляйте меня здесь, – попыталась крикнуть она, хотя и понимала, насколько глупо рассчитывать на милосердие этих богов, но уже не смогла разомкнуть губы.

С криком она села в кровати. Тело сотрясала крупная дрожь, Таня не чувствовала ног, с трудом сгибались руки, пальцы не слушались, словно она действительно провела несколько часов на холоде.

Тяжело, со всхлипами, дыша, она приходила в себя.

Загудел, пополз по столу телефон. Пять утра.

Откинув одеяло, она выпрыгнула из кровати.

* * *

Ранним майским утром, когда Татьяна только выбиралась из кровати, и наскоро сооружала себе немудреный завтрак, в ожидании Вяземского, по Минскому шоссе пронеслись три неброские иномарки. Опытные водители строго сохраняли в колонне дистанцию, предусмотрительно притормаживали перед постами ГИБДД, но ни один инспектор не повернул голову в их сторону – маленькую колонну надежно защищала от посягательств людей с полосатыми палочками мощная аура власти, которую инстинктивно чувствовали и люди в форме, и другие водители, безропотно уходившие из левого ряда, пропуская автомобили.

Почти не снижая скорости, автомобили ушли на поворот к Голицыно, миновали сонный поселок, власти которого то хотели сделать его городом, то пугались и снова превращали в поселок городского типа, и влетели в предусмотрительно открытые металлические ворота, за которыми начиналась ухоженная улочка, с возвышающимися по обе стороны кирпичными особняками.

О продаже домов в этом месте никто не давал объявлений, в отличие от многих других «элитных поселков», как грибы после дождя разросшихся вокруг Москвы в конце девяностых. Здесь все дома строились для себя и каждый знал, кто живет рядом.

Одним из негласных правил жизни в этом поселке являлось – никогда не спрашивай, что делает твой сосед. Правило это соблюдалось неукоснительно, а потому никаких трений, характерных для «шести соток» здесь не возникало.

Автомобили свернули к изящному двухэтажному дому с башенкой, стилизованному под средневековый замок.

Сначала из ведущей и замыкающей машин выбрались деловитые молодые люди в ладно сидящих синих костюмах. Без спешки и суеты они распределились по участку, и растворились в тихом весеннем воздухе.

Затем открылась передняя дверь автомобиля, ехавшего в центре кортежа, и оттуда показался Мануэль Лесто. Подойдя ко входной двери в дом, он вежливо постучал, и, подождав несколько секунд, открыл ее. Переступив порог, исчез в доме на пару минут, вернувшись, сбежал с крыльца, и открыл заднюю дверь автомобиля.

Из салона неторопливо выбрался широколицый Ицкоатль. Лесто, продолжая сгибаться в почтительном поклоне, что-то сказал своему господину, после чего индеец коротко кивнул, и они оба направились в дом.

Молодой человек, как брат-близнец похожий на тех, что рассредоточились по участку, провел гостей в большую светлую комнату, со стенами, отделанными простыми некрашеными деревянными панелями. Пол также состоял из широких досок, да и обстановку комнаты составляла исключительно тяжелая деревянная мебель.

В центре комнаты стоял, ожидая гостей, высокий пожилой человек, чья выправка безошибочно выдавала военного. Причем, что-то в его облике вызывало образы старой кинохроники – Государь-Император принимает парад, маршируют гвардейские полки…

Последний участник встречи также отличался отменной выправкой, но уже иной – характерной для людей, послуживших в горячих точках – более расслабленной, гибкой, готовой смениться жесткой атакой.

Войдя, Лесто отошел в сторону, а Ицкоатль приблизился к высокому старику и внимательно посмотрел тому в глаза. Тот, не дрогнув, встретил взгляд непроницаемых черных глаз. Некоторое время безмолвная дуэль продолжалась, и индеец, рассмеявшись, первым развел руки в стороны, показывая, что признает соперника равным себе.

Величественно поклонившись, старик сделал рукой приглашающий жест:

– Прошу, господа, рассаживайтесь.

Севший напротив человека в кресле Ицкоатль коротко кивнул, его визави ответил таким же кивком. Лесто сел рядом с хозяином, старик опустился напротив индейца на стул с высокой спинкой.

– Итак, господин Лесто, наконец, мы все встретились, – начал пожилой. – Сегодня я пригласил на встречу и Валерия Степановича, думаю, ему надо быть в курсе происходящего.

Лесто перевел Ицкоатлю слова старика, и индеец, кивнув, бросил короткую вопросительную фразу.

– Великий Ицкоатль хочет знать, когда может состояться ритуал?

Старик усмехнулся:

– Не все сразу. Вам придется потерпеть еще несколько дней. К сожалению, то Место Силы, которое мы хотели использовать первоначально, сейчас недоступно. Мы всеми силами ищем новое, но на это нужно еще хотя бы три-четыре дня.

Лесто, взявший на себя роль переводчика, наклонился, и зашептал индейцу на ухо. Выслушав, тот заговорил резким недовольным тоном.

Лесто сглотнул, но перевел:

– Великий Ицкоатль говорит, что ждать больше нельзя. Говорящий с Тецкатлипока требует, чтобы ритуал был проведен как можно быстрее.

– Требует?! – неожиданно загремел в комнате голос высокого старца. Он поднялся во весь рост, и казалось, заполнил собой все пространство комнаты, нависая над неожиданно ставшими маленькими и жалкими, людьми:

– Требует?! Вы забываетесь! Я – Великий жрец Чернобога! И я решаю, когда и как помочь вам – чужестранцам, пришедшим ко мне с мольбой! Это мои боги говорили со мной и это они согласились пожертвовать своим воплощением, чтобы дать возможность вернуться в мир вашему владыке! И вы говорите мне о каких-то требованиях?!

Со своего места поднялся Ицкоатль. Лицо его сохраняло бесстрастность, но, казалось, он готов разорвать говорившего.

Указывая на жреца Чернобога пальцем, он что-то гневно прокричал и, повернув голову, взглянул на Лесто. Тот снова перевел:

– Великий Ицкоатль говорит, что вы должны выполнять волю ваших богов, а не придумывать объяснения. Между нашими богами заключен Договор Возвращения, и ваше дело – исполнять его незамедлительно. Великий Ицкоатль напоминает, что именно благодаря «дымящемуся зеркалу» и власти над стихией холода в любое время года, Тецкатлипока и имеет возможность воплощения, что признали и твои боги!

Спокойный, с ленцой, голос, раздавшийся из-за стола, заставил всех троих посмотреть на говорившего.

Четвертый участник встречи смотрел на троицу, вальяжно развалившись в кресле.

– Вы знаете, вот, сколько живу, столько и удивляюсь тому, как самые стройные планы рушатся от того, что при первых же трудностях, участники начинают искать крайнего. Вы, что, ларёк в пригороде делите? – с искренним удивлением спросил он.

Жрец Чернобога и Ицкоатль смотрели на говорившего с плохо скрываемым бешенством, но тот, казалось, совершенно не испытывал страха.

Посмотрев на них еще несколько мгновений, он неожиданно жестко сказал:

– Сядьте. И послушайте меня.

Говоря это, он поднялся из кресла. Оказалось, что ростом он не уступает старику, а габаритами намного превосходит.

Кивнув Лесто, неожиданный оратор сказал:

– Переводите, дон Мануэль. Всё переводите. Я чувствую, пришло время немного освежить память нашим почтенным гостям.

Лесто шепотом перевел сказанное. Старик же сидел, продолжая свирепо глядеть на говорившего.

– Итак, разрешите вам всем напомнить, что не будь меня, вы бы здесь не собрались. Вы, собственно, кем были то, уважаемый Борис Вениаминович? – спросил он старика, положив ему руки на плечи и нагнувшись к самому уху.

Старик дернулся, но промолчал.

– Вот именно… В безвестности прозябали. И все ваше служение Чернобогу сводилось к убийствам кур возле деревянного столба, упрятанного от посторонних глаз в мещерской глуши.

Борис Вениаминович попытался что-то сказать, но широкоплечий прервал его, наставив в лоб указательный палец.

– Да и там я вас нашел без особого труда. И обязан был бы сдать Стражам. Или без затей отправить к нам на Базу-17.

– Но мы!

– Да! Мы! Договорились. А потому сидите и слушайте.

И жрец сел.

– Теперь вы, Лесто и ваш хозяин. Поправьте, если я ошибаюсь, но вы сами охотно работали с парнями из Колумбии и ходили под смертным приговором за распространение наркотиков, а сил некогда могучего Ицкоатля и Говорящего с Тецкатлипокой, хватало только на то, чтобы удерживать в страхе пару мелких лесных деревушек.

Дождавшись перевода, Ицкоатль величественно кивнул, и заговорил. Лесто перевел:

– Великий Ицкоатль говорит, что согласен с горькой мудростью ваших слов и желает, чтобы вы говорили и дальше, уважаемый Валерий Степанович.

– И на том спасибо, – несколько театрально поклонился Валерий Степанович.

– А теперь к делу. До тех пор, пока я руковожу «Спецотделом», мне удастся скрывать информацию от Стражей и руководства, но не забывайте – я не всемогущ и не вездесущ. И не все люди в Отделе знают о том, что происходит. Поэтому, тянуть не в моих интересах.

Он жестко усмехнулся: – Я тоже хочу получить свою награду.

– И все же, – спросил Лесто, – Что мешает проведению ритуала?

– Именно это и пытался вам сказать Борис Вениаминович. Поймите же, место, которое одновременно подходило бы и для принесения жертв Чернобогу, и вызова Тецкатлипоки найти крайне сложно. Тем более, что Говорящий с Тецкатлипокой ослаблен, и ему самому постоянно нужны жертвы, чтобы существовать в материальной форме. Значит, нужна могучая энергетика, а само место ритуала, ко всему прочему, не должно контролироваться Стражами, и не привлекать внимания властей. И находиться как можно ближе к Приграничью, чтобы пробой удалось провести совершенно нетипичным образом. Вы же сами мне говорили, что основную часть ритуала, совершенно чужого для этой земли, придется проводить в самом Приграничье. Не забывайте еще и о том, что никто не пробовал осуществить пробой для Изгнанного на таком расстоянии от места, где он был изгнан.

– Увы, это так. Для того, чтобы один из Изгнанных смог вернуться, нам придется принести необходимые жертвы между мирами. И нет никакой гарантии, что нам удастся добиться результата. Еще никто не пробовал вернуть бога в таком отдалении от мест, где ему поклонялись, – с неохотой подтвердил жрец Чернобога.

– И вы думаете, что все это время Стражи будут сидеть и смотреть, сложа руки? Да они сразу же помчатся к месту, стоит только им засечь пробой. А команда, которую сюда прислали после устранения Мартынюка, производит впечатление настоящих профессионалов. Таким образом, место должно контролироваться моими людьми, которые должны дать вам время для того, чтобы провести ритуал должным образом. Я ничего не упустил?

Начальник «Спецотдела» обвел присутствующих внимательным взглядом.

– Судя по вашему молчанию, ничего. Тогда давайте продолжим. Мои люди постарались систематизировать всю информацию о так называемой Брюсовой карте. Удалось установить достаточно точные координаты мест, которые он называет «сильными». Эти описания можно сопоставить с современной топографией области. Вас я попросил приехать потому, что окончательно определить пригодность объекта можете только вы. Так, что, займемся делом?

Он поднял тубус, стоявший все это время рядом с креслом, и вытащил из него несколько свернутых в трубку карт.

Разложив бумаги на столе, придавил норовившие загнуться углы тяжелой хрустальной вазой и массивной пепельницей:

– Вот, смотрите, что нарыли мои аналитики.

Все четверо склонились над картами.

* * *

Пятый раз проверив, достаточно ли у кота воды и еды, Татьяна снова встала у окна на кухне, и всмотрелась в сонный двор. Постояла несколько секунд, нервно развернулась, ушла в комнату. На часах 05–55.

Ян обещал приехать в шесть, и ровно в 06–00 под окнами зашуршали шины автомобиля. Таня не стала дожидаться, когда хлопнет дверь машины, чмокнула Мурча во влажный нос и, заперев квартиру, сбежала вниз.

Конечно, же, Вяземский ждал ее возле открытой двери автомобиля. Глядя на Таню, он смущенно улыбался, и казался совершеннейшим мальчишкой, приехавшем на первое свидание.

Неожиданно Таня поняла, что куда больше стесняется не его, а сидящего за рулем Владимира. Наверняка же будет сейчас глазеть на нее – вот, мол, новая любовница шефа. Стыдобища то какая…

Разозлившись на себя за глупые мысли, она решительно направилась к машине. Ян поспешил навстречу, и молча отобрал у нее дорожную сумку. Укладывая сумку в багажник, сказал:

– Здравствуйте. Как спалось?

– Отвратительно, если честно. Всю ночь мучили кошмары.

– Таня, а вы летать не боитесь часом – озабоченно глянул на нее Вяземский. – Впрочем, лететь недолго, переживете.

Он негромко хлопнул крышкой багажника, и жестом предложил садиться в машину.

Закрывая дверь автомобиля, она испытала необыкновенно сильное чувство – казалось, она не просто уезжает, а оставляет позади все, что было до этого момента. Вот, сейчас закроется дверь, автомобиль, мягко урча, вырулит со двора, и все, что случилось с ней за тридцать лет, останется позади. Страница перевернется, и перед ней откроется совершенно чужой неведомый мир, в котором ей придется существовать дальше.

Она едва не закричала: – Стоп. Не надо. Подождите, я выйду!

Но куда сильнее страха было желание увидеть, а что там, в этом новом мире. И, откинувшись на спинку сиденья, она выдохнула,

– Поехали!

Дальнейшие события слились для нее в яркую психоделическую киноленту, где ей отводилась роль зрителя. Ян и Владимир, который, едва она с ним поздоровалась, ответил широкой добродушной улыбкой, и отсалютовал двумя пальцами, казались ей двумя волшебниками, попросту не замечающими препятствий.

Московский аэропорт показался странно молчаливым, затаившимся, полным приглушенных звуков и теней. Владимир помог им сдать багаж, дождался, когда они пройдут паспортный контроль, после чего, пожав руку Вяземскому, и снова улыбнувшись Тане, покинул их.

Уже объявили посадку на рейс, и Ян, вежливо взяв ее за локоть, повел к нужной секции.

Забитый пассажирами автобус подвез их к самолету, и вот она уже стоит под огромным белым крылом, а рядом спокойно ждет своей очереди пройти на посадку спокойный сероглазый мужчина с мальчишеской улыбкой.

Таня поймала себя на том, что постоянно исподтишка посматривает на него, и, кажется, покраснела.

А потом она никак не могла застегнуть ремень безопасности, и Ян, заметив это, нагнулся, вежливо забрал половинки ремня, и защелкнул тяжелую металлическую пряжку.

Завыли двигатели, самолет вздрогнул, и медленно покатил к взлетной полосе.

Что-то рассказывала, подкрепляя слова энергичными жестами, стюардесса, но Таня не понимала ни слова, казалось, в мире выключили звук, оставив только изображение, зато краски стали нестерпимо яркими, и она закрыла глаза.

В ушах бухало, и она поняла, что это ее сердце.

– Господи, да я, никак, боюсь, – мысленно простонала она, и тут же спохватилась. А чего, собственно говоря, она так испугалась?

Летела она далеко не первый раз, за границей тоже бывала, на английском, худо-бедно, объясниться сможет.

Пришлось признаться, что она до дрожи боится того, что испытывает к мужчине, сидящему в соседнем кресле.

Спроси ее, а что она чувствует, и Таня не смогла бы точно ответить, но сердце ее сладко замирало, безумно хотелось на взлете, когда все внутри ухнуло куда-то вниз, взять его за руку, и сильно-сильно сжать, чтобы ощутить ответное пожатие твердой сухой ладони.

Вместо этого она вцепилась в подлокотники и сжала зубы.

Полет она почти не запомнила, полностью погрузившись в борьбу с собственными страхами и мечтами.

Ян, посмотрев на нее, сделал какие-то выводы и, сказав, – Таня, я почитаю пока, если вы не против? – раскрыл серую пластиковую папку, которую достал из своей дорожной сумки перед взлетом.

Но она время от времени ловила его внимательные взгляды.

И – вдруг, разом, под крылом поплыл серо-зеленый, состоящий, казалось, из сплошных футбольных полей и небольших трех-четырехэтажных домов Берлин. Самолет вытряхнул из своего брюха шасси, толкнуло снизу, и они уже катились по бетону аэропорта Тагель.

Таня выглянула в окно и поразилась тому, насколько пейзаж за иллюминатором похож на тот, что она видела, каждый раз прилетая, в маленький аэропорт Адлера, но как только они вошли в здание, сходство с обшарпанным одноэтажным аэропортом курортного городка исчезло.

Спокойные, излучающие доброжелательность и чувство собственного достоинства таможенники, негромкие объявления на немецком и английском, отсутствие спешки…

Незаметно для себя, Таня успокоилась. Во всяком случае, в ее мире снова включили звук.

Навстречу Вяземскому спешил румяный улыбающийся человек в серых, чуть коротковатых, брюках и полосатой рубашке с короткими рукавами. Рубашка угрожающе натягивалась на крепком животе, слегка подрагивавшем при каждом шаге.

Вяземский крепко пожал руку встречающего, и обменялся с ним парой фраз на немецком.

Повернувшись к Тане, представил:

– Герр Бухгольц, представитель компании в западной Европе.

И, уже обращаясь к немцу:

– Госпожа Татьяна Береснева.

Бухгольц церемонно поклонился, и ответил на хорошем русском:

– Искренне рад знакомству.

Не слушая возражений Татьяны, он отнял у нее сумку, и повлек их к выходу из аэропорта, на ходу рассказывая:

– Как вы и просили, я арендовал машину. Фольксваген-Пассат, надеюсь, он вам подойдет. Сейчас я довезу вас до гостиницы, и отдам вам ключи. Если я понадоблюсь, Ян Александрович, вы всегда застанете меня в офисе. А, вот и наш автомобиль.

* * *

В Берлине Таня еще ни разу не была, и потому пока они ехали из аэропорта в город, с любопытством смотрела по сторонам. Ее снова удивило сходство с небольшим южным городом – обилие зелени, солнца, неторопливость прохожих. Усиливало сходство и множество по-восточному одетых смуглых женщин и детей.

Миновав площадь, посреди которой белокурая валькирия в фуражке и ярко-желтом жилете регулировала движение, Бухгольц перестроился в правый ряд, и притормозил у тротуара.

– Мы приехали. Ян Александрович, номера, как вы и просили, забронированы, ключи от машины я оставлю у портье, так что, вы идите, а я займусь парковкой.

Вяземский тепло поблагодарил расплывшегося в улыбке немца и, пожав на прощание Татьяне руку, Бухгольц отбыл.

Регистрация заняла несколько минут, и лишь поднимаясь вдвоем с Вяземским в лифте, Татьяна поняла – она в Германии, в незнакомом отеле, вдвоем с мужчиной, одно присутствие которого, заставляет ее сердце замирать.

Бесшумно открылись двери лифта. Этаж встретил их уютной тишиной давно обжитого, ко всему привыкшего, здания.

– Вот и ваш номер, – сказал Вяземский, останавливаясь перед дверью с номером 503. – Мой чуть дальше, пятьсот седьмой.

Таня открыла дверь, и вошла в маленький, но на редкость уютный, похожий на старинную шкатулку, номер.

Вяземский тихо вошел следом, помявшись на пороге, поставил Танину сумку, и сказал:

– Ну, вы обустраивайтесь, я буду у себя в номере.

Сердце гулко бухнуло, и застряло где-то в горле. Таня поняла, что внутри у нее разрослась звенящая пустота ожидания. Пустота звенела на нестерпимо высокой ноте, моментально пересохли губы, руки вдруг стали ледяными, она не чувствовала кончиков пальцев.

Непослушными ногами она сделала несколько шагов и, обняв Вяземского, уткнулась в его ветровку.

Губы не слушались, но она выговорила, наконец, то, что хотела сказать с первой их встречи:

– Останься, пожалуйста.

* * *

Они долго лежали обнявшись.

Таня крепко обхватила руку Яна, и уткнулась ему носом в плечо. Она лежала, очень тихая, напряженная, и улыбалась неуверенной, готовой смениться слезами, улыбкой. Ей было необыкновенно хорошо, и, одновременно, очень стыдно.

Не поднимая головы, она тихо спросила:

– Я дура, да? Легкомысленная идиотка?

Ян осторожно высвободился из цепкого кольца ее рук, и приподнялся на локте. Тане захотелось зарыться в подушки и одеяла, и она потянула край наволочки на себя. Но Ян не позволил. Кончиками пальцев он нежно отвел прядь ее растрепавшихся волос, очень серьезно всмотрелся в лицо, а потом, все также молча, крепко обнял.

И стало легко и хорошо.

Около трех часов дня голод все же заставил их, посмотрев друг на друга, расхохотаться, и в один голос сказать:

– А где бы тут поесть?

Пока Ян принимал душ, Таня сладко потягиваясь, прислушивалась к тихим шумам незнакомого города. Они оказались деликатными и странно успокаивающими. Хлопнула дверь номера напротив, женский голос прострекотал короткую фразу на незнакомом языке. Таня почему-то решила, что испанском. И снова все стихло, лишь шумела вода в ванной. Она представила, как струи воды бьют по сильному поджарому телу Яна, и зажмурилась от удовольствия.

Выйдя из душа, он сел на краю кровати, и потянул ее за большой палец ноги:

– Вставай. Твоя очередь.

Рывком сев, она снова обняла его, крепко поцеловала, и умчалась в душ. Плечо все еще болело, но сейчас она не обращала на это внимания.

В пустом гостиничном ресторане они повергли в легкий ступор официанта, принимавшего заказ, заставив переспрашивать – точно ли господа никого не ждут к обеду.

Уверили, что не ждут, и стремительно расправились с принесенным заказом. Правда, мороженое доедали уже с некоторой ленцой, глядя друг на друга, и, то и дело, расплываясь в улыбках, по которым окружающие безошибочно узнают влюбленных.

А потом они бесцельно бродили по Берлину, и Ян рассказывал городе.

В каком-то торговом центре, Ян уговорил ее купить легкую куртку, взамен той, что погибла во время ночного нападения у гаражей, и жутко обиделся, когда она сама полезла за деньгами, пытаясь расплатиться.

Выйдя из магазина, перебежали на другую сторону улицы и, не сговариваясь, зашли в кафе, и заказали по большой чашке кофе и какие-то необыкновенно вкусные, как уверял официант, булочки.

За окном темнело, некоторые витрины засветились теплым золотистым светом, а большинство попряталось за тяжелыми стальными ставнями.

– У нас в это время жизнь только начинается, – заметила Таня, кивая на человека деловито запиравшего небольшой магазин.

– Здесь совершенно другой ритм жизни. Хотя это столица, но в восемь-девять вечера, особенно в будние дни, ты увидишь на улицах только туристов. Кстати, это кафе тоже скоро закроется, здесь не так много мест, работающих допоздна.

– Ян, скажи, а кто ты на самом деле? – неожиданно спросила Таня. Еще мгновение назад она и сама не подозревала о том, что задаст этот вопрос. Просто, вдруг, в голове сложились в единую картину куски мозаики, все эти дни кружившие в ее голове, и она поняла, что Ян что-то недоговаривал.

Она посмотрела ему в глаза и уточнила:

– Я не перестала верить тебе. Просто, если можешь, скажи. Если нет – скажи, что не можешь говорить.

Ян промокнул губы салфеткой, чашки, аккуратно свернув, положил возле блюдца. Смешно сморщившись, почесал кончик носа и, что-то решив, решительно произнес:

– Ну, хорошо. Скажи, ты веришь в колдовство? В существование древних богов? В то, что, умирая, человек не превращается в гниющий труп?

Таня уже открыла рот, чтобы ответить все, что думает, но Ян поднял руку, не давая ей заговорить:

– Вспомни все, что происходило с тобой в последние дни, и подумай, прежде чем ответишь.

И она промолчала.

Оглянувшись через плечо, Вяземский о чем-то спросил по-немецки официанта, стоявшего возле барной стойки и, дождавшись ответа, перевел Тане:

– Они будут открыты еще около часа. У меня хватит времени рассказать тебе основное. Потом, я отвечу на твои вопросы. Если они, конечно, будут.

Таня, вертя в пальцах изящную ложечку, пыталась найти правильные слова для ответа. В конце концов, просто сказала:

– Да. Теперь, верю.

Ян удовлетворенно кивнул:

– Правильно делаешь. Значит, я могу рассказывать, не опасаясь, что меня примут за сумасшедшего. Только, предлагаю, сначала заказать еще кофе.

Он улыбнулся: – Все равно, спасть мы ляжем очень поздно. Я еще поведу тебя смотреть на ночной Берлин с крыши Рейхстага.

Таня, уперлась локтями в стол, и положила подбородок на ладони. Она не отрываясь смотрела на Яна, и была счастлива. Неужели он не понимает, что бы он ни сказал, это уже не сможет перечеркнуть то, что произошло между ними. Сегодня днем она чувствовала себя совершенно счастливой, и это чудо подарил ей он – Ян Вяземский. Она верила ему безоговорочно, и была абсолютно спокойна. Даже если он скажет, что миру осталось существовать три дня, она не испугается. Ведь рядом он – а значит, все закончится хорошо.