Читать книгу "Время ведьмы"

Восторженно крича, – Смотрите! Смотрите, что я могу! – горела посреди Калькутты женщина, не чувствовавшая боли, хотя огонь пожирал ее плоть, но она плясала и кричала, пока обгоревшие ноги не подломились.

В Швейцарских Альпах вставил в рот дуло охотничьего ружья сорокасемилетний мужчина, семь минуть назад осознавший, что глядя в камин, видит в пляшущих язычках пламени картины своей прошедшей жизни. В том числе и то, чего он не знал. Осознавать, что твоя жена уже десять лет изменяет тебе с твоим же лучшим другом показалось ему невыносимым, и он решил, что теперь-то, когда есть шанс, что не все кончается здесь, можно не тянуть.

Санитары психиатрической больницы в Петербурге в ужасе отступали от двери одиночной палаты, где содержался буйнопомешанный, глядя, как стена вокруг двери покрывается узором из глянцево-черных змей, чье шипение сводило с ума, а плавные движения завораживали и лишали рассудка.

Но для большинства ничего не изменилось.

На следующее утро самым громким событиям прошлого вечера телеканалы уделили двух-трехминутные репортажи в разделе курьезов, да желтые газетки помянули на второй-третьей полосе.

И человечество продолжило свое сонное существование, в котором место находилось лишь тому, о чем с телеэкранов говорили хорошо одетые люди.

* * *

Это было страшное и странное ощущение, схожее с жутким восторгом сна, в котором ты падаешь, падаешь, и душу переполняет ужас и наслаждение. Нечто подобное переживала сейчас Татьяна, наблюдая, как в ней мечется от невыносимого ужаса, срываясь то в безудержное отчаянье, то в злое сумасшедшее веселье, древняя колдунья.

Татьяне пришлось выстроить внутри себя этакую зону отчуждения и постоянно самой себе напоминать, что она – хозяйка своей души и своего тела, и то, что происходит сейчас, она может прекратить в любой момент. Она сомневалась, что такое уничтожение личности в личности прошло бы безболезненно, но старалась держаться уверенно, поскольку чувствовала, что показывать слабость перед этой нежданной негаданной «частью себя самой» нельзя ни в коем случае. Теперь она постоянно прислушивалась к своим чувствам, пытаясь определить, какие принадлежат ей, а какие исходят из той части ее сути, которую она окружила коконом отчуждения.

Татьяна до сих пор прокручивала в голове вчерашний вечер.

Там, на дороге, когда она едва ли не до слез расстроенная, возвращалась с Олафом и Владимиром в усадьбу, понеслась на них волна зеленого свечения, ударила, поднимая из неведомой глубины что-то темное, спавшее настолько крепко, что Татьяна и не подозревала о его существовании, и изнутри ударил в голову вопль Ниулы:

– Он близко! Он уже совсем близко!!

– Олаф? – спросила Татьяна, глядя в потяжелевшую вдруг спину норвежца.

– Да, я тоже это чувствую, – тихим напряженным голосом ответил тот.

Она обхватила себя руками за плечи и забилась в угол сиденья.

Как только Олаф перешагнул порог особняка, дом наполнился энергичным, обманчиво сдержанным, движением.

И был вечер – ломаный, тревожный, с начинавшимся и затухавшим разговором, наполненный резким звоном телефонных звонков.

Татьяна ушла в свою комнату, попыталась работать над статьей, бесполезно.

Хотелось расплакаться.

Ян позвонил поздно ночью. Говорил ровным, потухшим голосом, а она стискивала в руках телефонную трубку и проклинала всех богов во всех мирах за то, что Ян сейчас не рядом и она не может обнять его, быть с ним вместе защитить, облегчить ту ношу, что свалилась нежданно-негаданно.

И вместе с этим – слушая о Ниуле, представляя пирамиды мертвых рабов и жуткое, нечеловеческое честолюбие тех, кто бросил обреченный на смерть и безумие мир к ногам Тар-Нгойле, она чувствовала, как мир вокруг тонет в слабом противном гудении и становится невыносимо отчетливым, ярким, словно лампочка, готовая перегореть.

Ян закончил. В трубке расползалась тишина. Самой себе Татьяна казалась наполненной пузырьками дурацкого истерического смеха и сдерживаемых слез, сильно кружилась голова. Казалось – встань она сейчас, и тут же придется хвататься за спинку кресла, чтобы не упасть, ватные ноги не удержат.

Словно со стороны услышала голос:

– Ян, я не понимаю, что происходит. Я всегда старалась быть рассудительной, но я ни черта не понимаю, это какая-то злая и глупая сказка и, боюсь, у нее нет хорошего финала. Но, дьявол все это побери, есть ты и есть я. И я тебя не отдам никому.

И он оттаял. Она по голосу почувствовала – он улыбается.

– Ты очень храбрая.

Она помнила, что добралась до постели, укрылась пледом, и провалилась в сон без сновидений.

Последнее, что она помнила, это горечь от того, что она не может ощутить прикосновение теплой сильной руки к плечу.

Проснулась рывком, и поняла, что не сможет сидеть в доме, слоняясь без дела, вновь и вновь, пережевывая произошедшее. Вчерашний вечер казался кошмаром, мороком, но сейчас, когда парк заливал неожиданный, процеженный через туман и утренний холодок свет осеннего солнца, хотелось двигаться, жить, заниматься множеством мелких дел, которые наверняка помогут прийти в себя.

Ощущение чужого присутствия больше не тревожило, она сжилась с ощущением нового измерения себя. Не давало покоя только воспоминание о странном видении темной теплой волны, поднявшейся и опавшей, отступившей в неизведанные глубины души, куда она никогда не заглядывала.

Сидеть без дела было немыслимо, и она поняла, что ей необходимо услышать шум метро и гул толпы, стоять, ожидая когда охранник выпишет ей пропуск в редакцию, ждать невыносимо медленного лифта. Дел в городе, действительно, накопилось немало.

Завтракая за маленьким кухонным столом, она сделала несколько звонков. Затем включила телевизор.

Подсознательно она ждала явных знаков изменения мира, катастроф, чудес, невероятных откровений, но… Казалось для мировых медиа существовало только колебание финансовых индексов.

Звонить Яну или нет? Подумав, она решила, что не стоит его тревожить. Наверняка, он будет нервничать, зная, что она уехала из усадьбы, а это сейчас совершенно ему не нужно.

Конечно, она помнила предупреждение Яна об опасности, но не будут же на нее нападать в гуще толпы? И она, собрала сумку, оделась, глянула на себя в зеркало и, оставшись довольной увиденным, направилась в гараж.

Была и еще одна причина, по которой она хотела уехать. Мир вокруг изменился, и она хотела посмотреть на него своими глазами, понять как именно.

Отчего-то это казалось ей очень важным.

– Конечно, это важно, – раздался тихий шелест – заговорила Ниула. – Поглотитель приближается, меняет мир, насыщает его тем, что вы называете магией. Если хочешь выжить, тебе нужно к ней привыкнуть.

Раздался короткий смешок.

– Поверь тебя ждет масса новых ощущений.

Мост

Она неторопливо вела «бэтмобиль», пребывая в странном отстраненно-созерцательном состоянии. Мимо плыл серо-красно-желтый мир, расчерченный белыми штрихами тонких березовых стволов, холодное солнце изредка выглядывало в разрывы облаков и снова исчезало, успев лишь послать на землю слабый необязательный луч, небрежно мазнувший по кронам деревьев и коричневым лужам.

Боковым зрением она уловила дрожание – словно горячий воздух танцевал над раскаленной печкой, и тут же дрожание распространилось, образуя прозрачное зеленоватое марево вокруг каждого ствола, каждого падающего, кружащегося в воздухе листа, зеленоватая аура окружила каждый предмет в поле зрения Татьяны, и неожиданно мир взорвался воплем красок, запахов и звуков.

Рокотал падающий лист, гудели стволы деревьев, кричали красным и желтым ветви, зарождающейся зимой пахли облака. Татьяна едва успела ударить по тормозам, выворачивая руль, и откинулась на сиденье, сотрясаясь под ударами звуков и запахов, заполнивших машину. Обивка салона, кожа обтягивающая руль, пластмасса переключателей – все, все вокруг говорило с ней на новом, неведомом языке.

– Сосредоточься на чем-нибудь одном. Слушай только одну вещь. Пытайся понять ее суть, но ничего не делай, просто сиди и понимай, – услышала она голос Ниулы и последовала ее совету.

Она так и сидела – вцепившись в руль, на нем и сосредоточилась.

Кожа, пластик, форма, цвет, запах, резкий, стремительный запах, чуть слышный шелест, словно вздрагивает в нетерпении сильный умный зверь, чья судьба – бег, мощный, безостановочный бег. Она видела каждую трещинку кожи, шероховатость пластика, взгляд фиксировал мельчайшие индивидуальные черточки, присущие только этому предмету, коричневая поверхность рывком приблизилась, словно кто-то отрегулировал линзы мощного бинокля, и она перестала видеть – восприятие перешло в область ощущения, познания мира некими новыми, доселе неведомыми, чувствами. Это было странно, но очень приятно. Она тянулась этими новыми чувствами во все стороны, жадно впитывая информацию, воспринимая образы, которые не смогла бы описать словами, пока вдруг сознание не совершило очередной скачок. Только что она была наблюдателем, могла лишь сидеть и воспринимать то, что рассказывал ей предмет, на котором она сосредоточилась, и вдруг – она поняла, что если потянуться вот туда, мягко нажать вот здесь, мысленным усилием подтолкнуть вот это… она не понимала, как выразить словами, ЭТО, но – именно его необходимо подтолкнуть, чтобы руль повернулся.

– Это суть. Это истинное имя, – снова раздался в голове голос Ниулы и Татьяна поняла, что все это время ведьма была рядом, но ничем не выдавала своего присутствия.

– Теперь возвращайся, но очень осторожно, постепенно. Иначе тебя снова оглушит.

И она начала обратный путь.

Ощущение полета, вокруг серовато-коричневые стены, возвращается зрение – вспышки, движение на периферии взгляда, смутное, как во сне, рывком, без перехода – она смотрит перед собой, реальность вокруг играет новыми красками и звуками, но ощущения ошеломляющего удара уже нет, Татьяне удается отделить себя от бешеного потока, в котором несется мир вокруг нее.

– Молодец. Ты справилась. А теперь попробуй сдвинуть эту повозку и поезжай дальше. Только осторожно, тебе еще предстоит освоиться с новым миром.

К счастью машин на трассе было немного, и она вела свой автомобиль неторопливо, контролируя каждую свою реакцию, каждую мысль и эмоцию.

Поначалу приходилось полностью концентрироваться, но постепенно она нашла ритм, в котором пульсировало окружающее пространство и смогла под него подстроиться. Вскоре она вернулась к привычной манере вождения и поняла, что начинает получать удовольствие от новой, полной зеленоватого свечения и ярких красок, реальности.

Оставив машину на стоянке возле конечной станции метро, она сбежала по ступеням и, нашаривая в сумочке кошелек, направилась к кассе. Передвигаться по Москве на автомобиле, да еще и днем, она не любила, считая это занятием для мазохистов и идиотов, живущих ради того, чтобы демонстрировать свой статус.

На метро было гораздо быстрее, а разъездов сегодня предстояло много.

Обедала она в кафе на Петровке вместе с лучшей своей подругой Ларисой. Татьяна сидела, слушала восторженную болтовню Лариски, которая при каждой встрече допрашивала ее о личной жизни, а затем восхищенно охала и ахала, и улыбалась своим мыслям. На душе отчего-то было легко и грустно. Словно в ночь выпускного – подумала вдруг Татьяна и ощущение обострилось, словно на день сегодняшний наложилась та июньская ночь, когда вдруг в долю секунды, навалилось на нее понимание того, что школа кончилась, детство кончилось окончательно и бесповоротно, и на какое-то мгновение она задохнулась, словно пытаясь задержать, остановить эту ночь, желая навсегда остаться в ней, застыть словно бабочка в янтаре.

Сейчас это ощущение вернулось, но куда более сильное, и она вцепилась в салфетку так, что побелели костяшки пальцев.

– Я словно смертельно больной, который торопится завершить свои земные дела – пришла в голову непрошенная мысль. – Я хочу закончить все мелочи, поставить все подписи, как будто заканчиваю жить.

Ей стало невыносимо страшно.

Голос Ларисы доносился откуда-то издалека, а Татьяна сидела, кивала с застывшей улыбкой и пыталась подавить приступ ужаса.

Кошмар отступил так же внезапно, как и нахлынул. Исчез, оставив после себя лишь глухую сосущую под ложечкой тоску, пустоту и противную сухость во рту.

Татьяна схватила стакан апельсинового сока, жадно, большими глотками выпила и жестом попросила официанта принести еще сока.

– Таня, что случилось? На тебе лица нет! – Лариска перегнулась через стол, обхватила запястье подруги, словно хочет измерить пульс, заглядывает в глаза.

– Нет, ничего, правда. Устала просто. Очень.

И поняла, что говорит правду. Она жутко устала. До тошноты и лиловых пятен в глазах. Перед ней появился стакан сока, но пить уже не хотелось.

– Это расплата за то, что ты смогла проникнуть в суть вещи, – шепнул голос Ниулы, – но не волнуйся, пройдет. Ешь и пей.

Ведьма хихикнула, и Татьяна почувствовала, как щекотно лопаются внутри пузырьки чужого веселья.

– Скоро ты почувствуешь дикий голод!

Через силу Татьяна сделала пару глотков сока и внезапно поняла, что Ниула права, – от голода аж в глазах потемнело. Сглотнув, она подозвала официанта и попросила,

– Принесите мне, пожалуйста, меню.

* * *

Вечером, выходя из дверей издательства в дождливую темень, изрезанную маслянистым желтым светом фар, она подняла воротник куртки, и улыбнулась, вспоминая, с каким недоверчивым любопытством Лариска смотрела, на подружку, уплетающую основательную порцию говядины с овощами.

Загорелся зеленый и Татьяна быстрым шагом двинулась через проезжую часть к темной громаде моста, тяжко выгибавшегося над железной дорогой. Слева прогрохотала электричка, гулко взревел под мостом грузовик. Сзади кто-то нервно засигналил. Над головой гудел вечерний автомобильный поток. Обычный московский вечер.

От этого шума почему-то стало спокойнее. Татьяна нащупала в кармане смартфон, но решила не звонить Яну, который сейчас, скорее всего, уже проходит регистрацию на рейс.

Поднимаясь по истертым ступеням на мост, почувствовала как гудят ноги. А еще нужно ехать через весь город, потом вести машину…

Так она вернется в Алёхино за полночь. Посмотрела на часы. И все же она будет дома раньше, чем Ян. Одолевая последние ступени, она думала, не стоит ли встретить его в аэропорту.

Наискось ударил порыв холодного ветра, несущего колючие заряды мелкой мороси, и Татьяна непроизвольно вжала голову в плечи, поглубже пряча немеющий подбородок в воротник.

Скульптуры солдат Великой Отечественной, украшавшие мост не то с равнодушием, не то с брезгливостью, смотрели на ползущий со стороны области поток автомобилей. Татьяна посмотрела на возвышавшуюся на противоположной стороне фигуру солдата в каске, вытянувшего руку над дорогой.

– Словно проклинает эти суетливые толпы внизу, – подумала Татьяна, которой сейчас, в изрезанной оранжевыми лучами фар темноте, скульптура показалось изваянием сурового бога, решающего, как именно покарать лежащий у ее ног мир.

Не взгляни Татьяна на скульптуру, наверняка на заметила бы темную спортивную машину нервно нырявшую в малейший просвет, образовавшийся в плотном вечернем потоке. Таких "шахматистов" Татьяна хорошо знала и от всей души презирала. Однако, сейчас она была пешеходом и то, что происходит на проезжей части ее волновало мало.

Взревев двигателем автомобиль резко ускорился, краем глаза Татьяна уловила зеленую вспышку откуда-то спереди и слева, и вот уже автомобиль несется к ней, на ходу открывается задняя дверь. Татьяна поняла, что автомобиль остановится рядом с ней, и ее затянут внутрь. И сделать она уже ничего не успеет. разве что, поднять руку и выбросить навстречу автомобилю силу, которая образовалась внутри.

Визг тормозов, многоголосый панический рев гудков, невнятные возгласы – скользящий на двух колесах автомобиль, вопреки всем законам физики поднимается в воздух, и словно выпущенный из гигантской пращи камень, летит вперед.

Время превращается в прозрачный кисель, полный тусклого желтого света, медленно ползущих к земле капель дождя, лениво скользящего по щеке сырого ветра, и сантиметр за сантиметром приближающейся радиаторной решетки, летящего на Татьяну автомобиля. Она видит томительно медленное вращение колес, замечает, как красиво слетают с них капли воды, любуется бликами света на капоте, всматривается в стекло, стараясь рассмотреть водителя, и с ленивым удивлением понимает, что не слышит ни звука.

Рев.

Грохот.

Вой.

Мир заслоняет чернота, перечеркнутая хромированными полосами.

Татьяна решает, что ее здесь нет.

Она видит себя на том же мосту, чуть ниже. Она ясно видит, как стоит там, на склоне, и смотрит через плечо на мост.

Татьяна моргает.

Она стоит, глядя через плечо. Под ногами, противно чавкая, едет раскисшая глина крутого склона, и Татьяна лихорадочно пытается сохранить равновесие. Время снова замедлилось, автомобиль висит в воздухе, но девушка его уже не контролирует. Татьяна успевает проследить его траекторию и понимает, что машина врежется в массивный постамент, на котором установлена скульптура женщины-солдата.

Нога скользит, мир снова движется. С задушенным криком Татьяна опрокидывается на спину и все быстрее скользит вниз. Над головой – грохот, лязг, тяжкий удар, какофония на мосту достигает апогея.

За шиворот набивается мокрая земля, она пытается сгруппироваться, резко переворачивается, над ней, вверх ногами, грязная чернота склона, изломанная туша автомобиля, и угольно-черный, подсвеченный сзади фарами силуэт. Человек пристально смотрит на нее. Татьяна сама не знает, откуда к ней приходит это знание, но ни тени сомнения она не испытывает – человек на мосту нужна она, и ничего хорошего ей это не сулит.

Локоть простреливает резкая боль, трещит материя, в бедро впивается острый камень, и уже совсем рядом узкий тротуар и дорога, по которой несутся вырывающиеся из-под моста машины. Татьяна лихорадочно ищет опору, вбивает пятки в землю, резко сгибает ноги, и останавливается возле самого тротуара. Хочется откинуться на спину и лежать – бессмысленно смотреть в небо и лежать. Вместо этого она резко встает, смотрит налево, оценивает расстояние до ближайшей машины, и бросается через дорогу – к освещенному павильону автобусной остановки. Перебежав, останавливается. Оглядывается.

Человек сбегает по склону, за ним неизвестно откуда взявшиеся парни – двое. Бегут и на ходу шарят под распахнутыми кожаными куртками.

Человек в два прыжка перемахивает проезжую часть и скрывается во дворах. Люди в куртках осторожно, но быстро бегут за ним.

А рядом с ней вдруг оказываются Олаф и Владимир, норвежец с беспокойством заглядывает ей в глаза, ощупывает лицо, руки, Владимир настороженно смотрит по сторонам, и Олаф бросает ему:

– Володя, давайте за этими бегунами.

И, уже обращаясь к Татьяне:

– Вы точно целы? Ну что за дурацкая идея ехать в город одной!

Татьяна улыбается, чувствует, что ноги делаются ватными, и сползает на скамейку.

* * *

Увидев, как исчезает женская фигура, Деверро на мгновение решил, что его подвело зрение. Тусклый оранжевый свет, усилившийся дождь, резкое напряжение, отдающееся теперь головной болью, холодным потом и слабостью – может, ему почудилось. И тут же цель появилась несколькими метрами ниже, уже не на тротуаре, а на глинистом склоне, а автомобиль, в котором находилась группа захвата, пролетел еще пару метров и врезался в бетонную тумбу перил моста. А женщина взмахнула руками, пытаясь сохранить равновесие, и исчезла из виду.

Из безумного саундтрека, сопровождающего катастрофу, Станислав безошибочно выделил резкий хлопок двери, обернулся и увидел, что к нему, на ходу расстегивая куртки, бегут двое мужчин.

Станислав досадливо поморщился и, балансируя на разъезжающейся под каблуками глине, начал спускаться к дороге.

Интересно, конечно, откуда взялись конкуренты, но об этом можно будет подумать после.

Каждое движение давалось с трудом, прошибал липкий холодный пот. Но все же в этот раз все прошло куда легче, чем обычно. За каждое применение Силы Деверро расплачивался жесточайшей слабостью и головными болями, от которых хотелось выть, но не было сил даже разомкнуть губы. Сегодня все оказалось иначе, и Станислав этому искренне радовался. Он уже прикинул маршрут движения. Справа, там, где заканчивается мост, станция метро, с оживленным пятачком, туда нельзя, напрямик, к жилым домам, тоже не стоит. Конечно, можно попробовать затеряться между домами или забежать в подъезд и встретить преследователей там, но вечер, люди возвращаются домой, а значит – неизвестные переменные в уравнении, которое Станислав хотел решить максимально быстро и просто.

Слева чернела за разрисованным граффити бетонным забором железная дорога. С дальней от Станислава стороны вдоль путей тянули к полному дождя и смога небу изуродованные ветви полумертвые, задыхающиеся деревья. Однако, достаточно густые, чтобы служить прикрытием.

Жаль, конечно, что не удастся задержаться и закончить с основной целью, но женщина уже бежит через дорогу к остановке транспорта, а сзади слышны голоса преследователей.

Откуда же они взялись?

Деверро выбежал на проезжую часть. Визжали тормоза, в спину неслись проклятья. Станислава охватил холодный азарт охотника. Ему хочелось испробовать свои новые возможности. Мир изменился, и теперь принадлежал таким, как он – тем, кто чувствовал его пульс, кто жил в его ритме и имел знание и волю для того, чтобы пользоваться чудесными дарами.

Станислав, не снижая скорости, подпрыгнул, уцепился кончиками пальцев за холодный бетон ограждения, подтянулся и перекинул себя на другую сторону.

Город остался там – за серой каменной стеной.

Здесь жил своей страшной невидимой жизнью узкий, словно лезвие старого, сточившегося за десятилетия ножа, мир. Остро пахнуло из-под моста немытым человеческим телом, металлом, машинным маслом и трудноопределимым запахом заброшенности. Деверро оглянулся – слева черный зев моста, справа – через несколько десятков метров, платформа. Сейчас она пуста и залита мертвенным белым светом. Туда он не пойдет. Перебравшись через пути, нырнул в заросли кустарника и двинулся параллельно путям.

Кусты расступились. Станислав замер на краю крохотной прогалины. Даже не прогалина – кто-то тщательно выкорчевал пару кустов рядом с искривленным стволом дерева, получилось что-то вроде навеса. На склонившиеся почти до земли ветви можно набросить полиэтиленовое полотнище или брезент, и получается убежище, чтобы скоротать ночь. Сейчас тут никого и Деверро присел на корточки, осторожно отведя в сторону покрытые жирной копотью голые ветви. Отсюда отлично видно, как его преследователи один за другим спрыгивают с платформы.

Уже, недолго.

Теперь Деверро смотрел новыми, обострившимися чувствами. Преследователи двигались грамотно, один прикрывал другого. Второй шел вполоборота, контролировал боковые сектора. Станислав дожидался, когда «кожаные куртки» подойдут поближе, сосредоточился, и сформировал справа охотников силуэт, быстро исчезнувший за темными стволами.

Куртки отреагировали предсказуемо – развернулись в сторону силуэта. Станислав услышал тихий кашель пистолетов с глушителями.

Распрямившись, Деверро сделал два бесшумных шага и всадил широкий короткий нож в основание черепа ближайшего стрелка. Перехватив выпавший из мертвой руки пистолет, два раза выстрелил во второго противника.

Аккуратно опустив обмякшее тело на землю, рывком выдернул клинок, вытер об одежду убитого. Загрохотала подъезжающая к станции электричка, и Станислав замер– не спрыгнет ли кто-нибудь, чтобы срезать дорогу с платформы?

Никого.

Осталось только затащить тела на прогалину, уложить под ветки. Конечно, стоило бы обыскать убитых, но это потеря времени, а сейчас оно на вес золота – покушение сорвалось, и придется переходить к запасному варианту. Необходимо дать команду группе поддержки, которую обещал предоставить заказчик.

* * *

Платформа оказалась до странности пустой. Владимир с минуту простоял на последних ступеньках лестницы, но ни малейшего движения не уловил. Бесшумно преодолев последние ступени, он быстрым шагом прошел под навес, в тень, и снова замер.

Никого. Ни мужичка средних лет с потрепанным портфелем, возвращающегося домой, ни влюбленной парочки студентов, ни пьяного или бомжа.

Даже странно.

Владимиру это крайне не нравилось. Нащупав на правой руке браслет, сжал между большим и указательным пальцами костяную фигурку волка, потер, и прищурился, задержав дыхание. Изменение восприятия произошло, как всегда, быстро и резко, Владимир длинно, со свистом, выдохнул сквозь сжатые зубы, приспосабливаясь к новым ощущениям. Он воспринимал браслет как удобный инструмент, помогающий решать сложные задачи и не испытывал ни малейшего трепета перед таинственными силами, заключенными в костяных фигурках, но все же изменения, которые с ним происходили, оперативника удивляли и заставляли относиться к браслету уважительно. Сегодня все произошло куда резче и сильнее, чем обычно. Тончайшие оттенки запахов, шепоты и шорохи, цвета, для которых нет названия в человеческом языке – всего этого было больше, волчий мир был гуще, насыщеннее, чем обычно. Даже тренированному сознанию оперативника, привыкшему анализировать, раскладывать по полочкам и оценивать, приходилось нелегко. Оставаясь в тени, Владимир присел на корточки, прищурился, а затем и вовсе закрыл глаза. Потянул носом и тут же учуял характерный железный запах крови. Он доносился с дальней стороны железнодорожного полотна, где черной неопрятной тучей темнели посадки, отделяющие железную дорогу от города.

Прислушался – постоянный фоновый шум большого города, шелест сухой листвы, стук капель по крыше – но ни малейших звуков, характерных для человека со стороны посадок не доносилось. Владимир пересек платформу, мягко спрыгнул и быстро, но тихо, без суеты, пошел в сторону деревьев. Он почти не сомневался в том, что увидит. «Бегуны» за которыми его направил Олаф, действовали нагло и самоуверенно и не могли не поплатиться.

– Это вам не шефу двери открывать, – тихо вздохнул Владимир, усаживаясь на корточки рядом с трупом плотного коротко стриженого мужичка в кожаной куртке. Широкие скулы мертвеца уже заострились, глаза неподвижно смотрели в пустоту, мягкая коричневая куртка была безнадежно испорчена двумя пулевыми отверстиями. Владимир отметил, что обе раны смертельные – в область сердца. Стрелял профессионал, не выпендривался, пытаясь в условиях плохого освещения и жесткого лимита времени попасть в голову. Второй труп лежал чуть дальше, и чтобы обнаружить причину смерти, Владимиру пришлось перевернуть его на живот. Прежде, чем прикасаться к телу, он достал тонкие латексные перчатки, надел, размял пальцы и приступил к осмотру. Раздвинув волосы, осмотрел рану и пробормотал: – Красиво, – после чего перешел к осмотру карманов убитых.

Он почти не рассчитывал найти что-нибудь стоящее, однако на этот раз ошибся. Во внутренних карманах курток обнаружились удостоверения сотрудников Отдела внутренней безопасности строительной корпорации «Дома будущего».

Владимир снова хмыкнул. Судя по всему, парни рассчитывали, что эти «корочки» помогут им в случае объяснений с властями. Вдруг, словно что-то вспомнив, он снова опустился на корточки сначала перед одним телом, снова внимательно осмотрел карманы убитого, прощупал швы, подкладку куртки, после чего перешел ко второму телу.

С тем же результатом.

Сидя на корточках, Владимир прикусил нижнюю губу, медленно огляделся – но ни один посторонний предмет не бросился в глаза.

У убитых не оказалось того, что оперативник рассчитывал найти – какой-нибудь разновидности магического поисковика, с помощью которого ныне покойные сотрудники корпорации «Дома будущего» обнаружили местонахождение Татьяны в многомиллионном городе. Сам он, как и Олаф, ориентировался по браслету на запястье Татьяны и кулону, подаренному девушке Вяземским – оба этих оберега были включены в систему охраны особняка и выполняли еще и роль маячка.

Посторонний же засечь их след гарантированно не мог. А вот соорудить поисковик, используя волосы, ногти или, еще лучше, кровь человека, для знающего дело мага особого труда не составит. Наверняка что-то такое использовал и убийца, – подумал, вставая оперативник, – а раз у покойничков ничего найти не удалось, значит был кто-то третий, кто их наводил. И не исключено, что сейчас этот третий докладывает своему руководству о произошедшем. Или тоже рыскал вдоль железнодорожных путей, разыскивая сослуживцев.

– Интересно, интересно, – беззвучно пробормотал Владимир. И продолжил вслух: – Наша Татьяна Владимировна приобретает нехорошую популярность.

Он еще раз обошел место схватки, прикинул, как уходил убийца и попытался найти его следы. Ничего. Абсолютный ноль. Человек убил двоих тренированных парней и растворился в воздухе.

Это впечатляло.

Можно было последовать за убийцей, попытаться сесть ему на хвост, но безошибочное чутье подсказывало Владимиру, что идея никуда не годится. В лучшем случае, он потеряет время, в худшем – жизнь. К тому же Олаф остался один, с Татьяной явно творилось что-то неладное, и помочь им было куда важнее.