Читать книгу "Время ведьмы"

Переезд

Однако Владимир зря ходил вокруг квартиры Дольвего. Тот как в воду канул.

А Вяземский начал утро с телефонного звонка магистру Стражей. Кёлер выслушал. Ответил кратко, явно подбирая слова, видимо не хотел тревожить:

– Вот что, Ян. Жду тебя. Приезжай в Берлин. Это разговор серьезный. Если кто-то всерьез начал такими вещами заниматься, то тебе подробности знать надо, а для этого наша библиотека потребуется. Так что жду тебя.

«Жду тебя» из уст магистра Франца Кёлера означало приказ прибыть для доклада и получения дальнейших инструкций, но бросить все в одночасье Вяземский не мог, о чем сразу же и сказал.

Кёлер, вздохнул, сказал, что ждет Яна, как только тот освободится, и повесил трубку.

В полдень у ворот, ведущих на территорию усадьбы, засигналил «бэтмобиль», как, с лёгкой руки Вяземского, называли автомобиль, на котором ездила Татьяна. Переделанный неизвестными умельцами «Москвич» после доводки напоминал боевую машину из фильма «Безумный Макс», и вроде бы совершенно Татьяне не подходил, однако, они нашли друг друга. Выбравшись с водительского сиденья, девушка открыла багажник, вытащила дорожный чемодан, с заднего сиденья достала спортивную сумку, вручила ее Вяземскому и констатировала:

– Я приехала.

Из машины раздался возмущенный вопль запертого в сумке-переноске Мурча.

Ян понял, что совершенно счастлив.

Сейчас это ощущение свернулось у него клубочком глубоко внутри и не давало окончательно разозлиться на несправедливость судьбы и собственную беспомощность.

Он нутром чуял, что затевается что-то очень недоброе, но не видел ни малейшей зацепки. Дольвего назвал условия, при которых будет говорить, и исчез, видимо, его уже нашли те, кого он боялся. Возможно, поможет встреча с Кёлером, однако надо и самому, на месте, что-то соображать.

Однако сообразить не получилось. В квартире не чувствовалось ни малейшего присутствия жизни, попытки Яна нащупать Дольвего в Приграничье тоже не дали результатов.

Ян кивнул на темные окна квартиры:

– Поднимались? Смотрели?

– Разумеется, Ян Александрович, – заворочался, устраиваясь поудобнее на заднем сиденье автомобиля Сигурдсон, – однако я ничего не учуял. А запускать туда элементалей или подманивать к окнам птицу и ее глазами смотреть я не рискнул. Если за Дольвего действительно кто-то ходит, засекут активность, и пиши пропало.

– Правильно думаете. Но мыслю я, что ничего мы здесь не обнаружим. Нет там нашего доброго друга Дольвего, – осторожность Вяземский одобрял, но легче от этого не становилось.

– Володя, вы сейчас везите нас домой, если в квартире никого, то торчать здесь более смысла нет, а вечерком мы втроем покумекаем. Думаю, что-нибудь в голову и придет.

– Никого там нет, Ян Александрович, – подтвердил Владимир, выводя автомобиль из дворов. Чувствовал он себя крайне неловко, первое серьезное задание после ранения закончилось ничем, но, как человек дисциплинированный, он понимал, что просить сейчас оставить его у объекта на ночь будет бессмысленным пижонством. Устал он, да и не вернется параноидально осторожный Дольвего в квартиру, раз сразу после встречи с Татьяной исчез.

Вернулись в усадьбу, Вяземский легко взбежал по ступеням, поцеловал в щеку Татьяну, чуть смущенно сказал:

– Ты прости, мне сейчас одному побыть надо, подумать.

И в который уже раз защемило сердце от абсолютного доверия и понимания.

«Ян, тебе второй раз в жизни сказочно повезло, не упусти, зубами держи, таких понимающих просто не бывает, а у тебя – вот она» – пронеслось в голове.

– Иди-иди, я пока по парку поброжу, исследую владенья твои.

– Наши, Тань, наши, – мягко, но настойчиво поправил Ян и, уже не оглядываясь, быстрой, деловой походкой вошел в дом.

Заперся в кабинете, сел в любимое кресло, сцепил на затылке пальцы Откачнулся далеко, застыл, глядя в потолок. Протянул руку влево, к полкам, нащупал пульт акустической системы, нажал кнопку включения. Кабинет заполнили негромкие звуки джаза. Так думалось легче.

Вяземский давно заметил, что музыка дает его мыслям темп, потому подбирал фон тщательно, методом проб и ошибок установил, что классика не подходит, поскольку заставляет чересчур погружаться в восприятие звука, а рок излишне ритмичен, не получается прокручивать ситуацию плавно, уделяя внимание деталям.

Но сегодня не помогал и джаз. Та информация, что была, вызывала тревогу, но не позволяла понять, откуда исходит угроза и исходит ли вообще, а самое главное – как на нее реагировать. Ключевым, конечно, являлось упоминание о Потерянных Пространствах – легендарных, страшных, неимоверно древних. Знал о них Вяземский прискорбно мало, поскольку данные были крайне разрозненными и относились к ним ученые Стражей с изрядной долей скепсиса, как и к информации о Поглотителе. Однако, судя по реакции Кёлера, легенда обретала плоть, и это взволновало Магистра. Следовало поспешить с вылетом в Берлин.

Явление

Дольвего плакал. Сидя на стуле посреди ослепительно белой, залитой мертвящим светом комнаты, он остро ощущал, как врезается в запястья веревка, которой прикрутили к стулу руки. Та же веревка опутывала и голову, жестко притянутую к высокой спинке. Свет бил прямо в глаза, и Дольвего все никак не мог рассмотреть стоящего перед ним человека. От этого становилось еще страшнее.

Когда его схватили, старик пытался уйти в Приграничье или хотя бы воспользоваться теми силами, что так долго и старательно копил, стараясь не привлекать к себе внимание Стражей. Но улыбчивый мужчина в деловом сером костюме лишь улыбнулся и ударил его в висок рукоятью тонкого кинжала с волнистым лезвием. Свет померк. Придя в себя, Дольвего с ужасом понял, что толстая веревка раздирает ему рот, не позволяя членораздельно говорить, что он не может даже повернуть или опустить голову. Он замычал, утробно взвизгнул, попытался дернуться, завалиться набок вместе со стулом – бесполезно. «Раз заткнули рот, значит, допрашивать не будут, – мелькнула паническая мысль, – но почему? Я же могу им много рассказать, неважно, кто они, я могу быть полезен!»

Он очень хотел сказать что-нибудь полезное, очень нужное это неизвестным, но мог только мычать.

– Тихо, тихо, тихо, – успокаивающе проговорил мужской голос, и нижнюю челюсть деликатно, но крепко, сжала широкая прохладная ладонь. Ужас стал нестерпимым, глаза Дольвего расширились, вылезли из орбит, и державший его мужчина коротко рассмеялся. Смутный силуэт слегка раскачивался, словно мужчина примерялся к чему-то, и на какой-то момент Дольвего различил его лицо. Старик снова завизжал, понимая, что больше он ничего в жизни не услышит. Он узнал смеявшегося и пожалел, что не поехал сразу к Вяземскому, что решил выторговать себе какие-то особые условия, и теперь, из-за своей глупой жадности он, живший уже не одно столетие, умрет.

Перед ним был тот, из-за кого он тогда, давным-давно, сбежал из уютной Праги, оставив дом, деньги, любовницу, положение в обществе, и мчался через половину Европы, мечтая только об одном – забиться в самый глухой уголок мира, какой только существует. Он узнал одного из тех, с кем старались не связываться даже такие, как Дольвего – наёмник, работавший только на тех, кто давно ступил на Тёмный Путь и не хотел привлекать к себе внимания. Тогда звали таких, как этот…

Раз это он, значит, дальше будет что-то очень страшное, подумал Дольвего.

Мужчина в сером костюме резко взмахнул рукой, привстал на цыпочки, выгибаясь дугой, усиливая удар, и с коротким выдохом вогнал волнистое лезвие кинжала Дольвего в лоб. Точно посередине.

Послышался короткий свист, тело старика задергалось, но убийца продолжал его крепко держать и вскоре конвульсии прекратились. Теперь мужчина внимательно смотрел на рукоять кинжала, увенчанную тусклым черным камнем. Сначала почти незаметно, потом все быстрее и быстрее, тьма делалась глубокой, насыщенной. Камень оживал. Чем быстрее шли изменения, тем сильнее усыхало, сморщивалось тело на стуле.

Спустя несколько минут, выждав для верности, убийца выдернул кинжал и покинул комнату.

За дверями, в коротком темном коридоре его ждали еще двое. Таких же подтянутых, в одинаковых серых костюмах и белых сорочках.

– Избавьтесь от тела, – кивнул вышедший в сторону комнаты и удалился, бережно упаковывая кинжал в деревянный, обтянутый кожей футляр.

В те же минуты, когда Дольвего расширенными от ужаса глазами смотрел на человека в сером, Джек Синтроу спокойно спал в своем небольшом доме на окраине городка Грей Рок. Он не проснулся даже, когда крепкие пальцы ухватили его за плечи и резко перевернули. Лишь тогда он открыл глаза – сонные, непонимающие, неверящие. Джек соображал быстро, потому и выжил, когда инквизиция и Стража пошли по его следу, успел сесть на корабль и уплыть в Новый Свет.

Сейчас, не рассуждая, не задумываясь, отчего не сработала густая сеть заклинаний, окружавшая дом, он попытался вскипеть над кроватью грудой полужидкой зеленоватой плоти, но не успел.

Волнистое блестящее лезвие вошло в середину лба, и то, что долю секунды назад существовало, как Джек Синтроу, обвалилось на измятую кровать.

Убийца внимательно смотрел, как наливается блеском, жизнью черный камень в основании рукояти. Убедившись, что все кончено, резко выдернул оружие и покинул дом. Перед тем, как выйти, заглянул на кухню и включил конфорки на газовой плите. Затем полез в карман, достал маленький сверток и высыпал на плиту горстку блестящего в лунном свете песка. Нагнувшись, что-то пошептал над ним, после чего бесшумно покинул место убийства.

Газ бесшумно заполнял кухню. Горка песка зашевелилась, взвилась в воздух, словно на нее дунул кто-то невидимый, песчинки жарко, огненно засияли и дом превратился в огненно-оранжевый шар.

Еще пятеро существ в разных уголках мира умерли и отдали свои души, свои силы и знания кинжалам с волнистыми пламенеющими лезвиями и черными камнями в основаниях рукоятей. Семеро подтянутых людей в серых деловых костюмах вложили сияющие, полные древних сил клинки в деревянные футляры и поспешили к зафрахтованным через подставные компании самолетам, чтобы доставить кинжалы таинственному заказчику. Кто он, зачем ему потребовались эти странные убийства, исполнители не спрашивали. Их интересовала только оплата. Заказчики тоже об этом знали, потому и обращались к Семерым раз за разом. Некоторые – век за веком.

* * *

Кромви мерил шагами свой огромный кабинет. Он не позволял себе радоваться, не разрешал себе поверить в то, что окончание дела, начатого несколько столетий назад уже близко. Поэтому, идя вдоль прозрачной стены из пуленепробиваемого стекла, по другую сторону которого, далеко внизу, жил своей лихорадочной ночной жизнью гигантский мегаполис, он вспоминал.

Все, что касалось дела, память хранила в мельчайших подробностях, хотя он давно забыл лица своих родителей и название маленького жалкого замка во Франции, где родился когда-то мальчик, который вырос и превратился в бедного дворянина, все богатство которого состояло лишь в длинном звучном имени, да умении неплохо владеть мечом. Так и умер бы он, скорее всего, в безвестности, дожив лет до тридцати пяти, наплодив кучу рахитичных безмозглых отпрысков, судьба которых – также стать удобрением кладбищенской земли.

Но тощий, ртутно подвижный дворянчик смотрел на мир со здоровым цинизмом и помирать просто так не собирался. Не имея ни малейшего образования, он обладал от природы острым умом и холодной рассудочностью. Отсутствие образования неожиданно помогло – дворянчик не делил то, что с ним происходило на возможное и невозможное. Только на полезное, лично для него, и бесполезное.

И когда однажды ночью в сухой, словно глотка похмельного пьянчуги, пустыне, тощий, похожий на саранчу, старик под пытками начал орать о Потерянных Пространствах и властелине, поглощающем миры, тот, кого теперь звали Рональд Кромви, прислушался.

Тем более, что он видел, как брали старика. Схватить его удалось почти случайно – он то появлялся, то исчезал, подобно мороку, мерцал, пытаясь уйти, но не мог – оказалось, ранен.

Рональд выстрелил ему в ногу из арбалета и попал. Допрашивали старика, пока не стало сереть на востоке небо. Когда стало ясно, что больше тот ничего не скажет, Кромви перерезал пленному глотку. Он хорошо запомнил все, что говорил старик о затерянном в песках городе, где до сих пор сохранился храм Поглотителя. Старик уверял, что в нем все еще можно увидеть призрачное богослужение и, если слушать очень внимательно, уловить слова истинной, дающей власть и многовековую жизнь Силы. Правда, он же предупреждал, что расплата за неправильно произнесенные слова и ошибки в ритуале будет страшной. Но, в конце концов, если старый хрыч сумел уйти оттуда живым, то уж он тем более.

Ночь за окном неуловимо изменилась. Словно мимо прошел кто-то огромный и невидимый, оставив после себя только дрожащее долю секунды марево, выдав себя лишь тем, что дождевые струи заколыхались, разлетелись на его пути нервными каплями.

Рональд крепко стиснул кулаки, и снова обратился к воспоминаниям о начале. Он дал себе слово вспоминать Начало во всех подробностях, держать в памяти, как точку отсчета, как образец, на который надо равняться. Ведь тогда он не допустил ни единой оплошности.

Они действительно нашли город, о котором говорил старик. Он и двое оборванных, но отлично вооруженных швейцарских наемников, из тех, которым совершенно все равно куда идти и кого убивать – лишь бы наниматель щедро платил. Рональд к тому времени платить мог – война за Гроб Господень здорово пополнила его кошелек.

К концу пути все трое напоминали мумии гончих – высушенные беспощадным солнцем, с сумасшедшими, лихорадочно блестящими глазами, они въехали на улицы города на таких же, напоминавших скелеты, конях. Города, построенного теми, кто жил на земле задолго до того, как Господь, о котором говорили священники, задумал сотворить человека. Рональд не задумывался о том, кто же сотворил этих – создавших город, ему было все равно.

Его не интересовала история Поглотителя.

Он хотел власти и бессмертия. Именно в такой последовательности, ибо зачем вечность тому, кто не может жить так, как хочет сам?

Окраины мертвого города занесло песком, но чем глубже их умирающие кони забирались вглубь жуткого лабиринта глухих каменных стен, тем меньше было песка на черных, отполированных до такой степени, что скользили копыта, камнях. Пение услышали все трое одновременно.

Один из швейцарцев – тот, что повыше, он называл себя Гансом Фрейхелем, неожиданно вспомнил Рональд, размотал повязанную так, что оставались открытыми только глаза, грязную тряпку, и прислушался. Пение раздавалось оттуда, где черные, без единого оконного проема стены расходились, открывая взгляду часть залитой белым солнечным светом площади.

Рональд соскочил с коня, не оборачиваясь, поманил рукой наемников и бесшумно пошел вперед.

Увиденное навсегда осталось в памяти. Площадь оказалась громадной. Неестественно огромной. Не могло быть такого пространства здесь, среди черных, как ночь в аду, гладких стен. В центре абсолютно круглой, выложенной тем же, что и улицы, полированным камнем площади прижалось к земле здание, от одного вида которого кружилась голова и подгибались колени.

Казалось, его не построили, а исторгли из преисподней неведомые силы, расплавив земную плоть, теперь застывшую в форме изогнутых под невероятными углами, башен. Они больше напоминали восковые натеки, остающиеся на подсвечнике после того, как прогорит свеча.

Башни казались не слишком высокими, но их количество поражало воображение. Все они поднимались витыми иглами на чудовищной спине волнистого купола. Стены храма сливались с черными плитами площади, вырастали из них, составляя с ними единое целое. А это был именно тот храм, Рональд нисколько не сомневался, старик говорил именно о нем

Да весь этот город и есть Храм, – подумал Рональд, – а сейчас мы в его сердце, мы там, где поклоняются Поглотителю. Тому, кто прижимает к своей груди достойных, и чьи руки в крови тех, кто отвергает единение с ним. Кто не хочет быть в его руках.

Ловких безжалостных руках.

Впервые в жизни он ощутил благоговение. Оно ничего общего не имело с христианским поклонением и любовью к Господу, но пронзило все существо Рональда, и он стиснул зубы, чтобы не застонать от блаженства, подаренного ему тем, кто отныне и навсегда будет его Господином.

Сзади встревожено перешептывались наемники. Неимоверно обострившимся слухом, сквозь нарастающее пение, несущееся из Храма, Рональд услышал тихий шелест покидающего ножны кинжала, и, молниеносно выхватив кривую саблю, которую давно уже предпочитал мечу, раскручиваясь словно пружина, махнул назад. Ганс стоял, побелевшими глазами глядя на невысокого рыцаря, чья сабля застыла у его заросшего жестким черным волосом кадыка. Сглотнув, он поднял руки и скосил глаза. Его напарник глупо смотрел на них, пытаясь что-то сказать. Но не мог. Только сипел перерезанным горлом..

А голоса все пели. Нечеловеческие голоса.

– Ты со мной? – спросил Рональд наемника, и тот, не решаясь кивнуть, едва слышно хрипло выдохнул:

– Да.

Рыцарь вернул оружие в ножны, повернулся к Гансу спиной, демонстрируя доверие. Зашагал через площадь. Ганс скосил глаза на подельника, застывшего, задрав перемазанный кровью подбородок в небо, и поспешил за хозяином навстречу своей новой судьбе.

* * *

В дверь кабинета вежливо, но уверенно постучали. Рональд пружинисто развернулся на каблуках.

– Входите.

Худощавый седоватый мужчина в отлично скроенном сером костюме вошел, почтительно склонился, прижав сжатую в кулак правую руку к груди:

– Все готово, милорд. Вот они, – и протянул Рональду огромный, тяжелый на вид, саквояж черной кожи.

Кромви принял портфель, поставил на стол, раскрыл кодовый замок. Один за другим вытаскивал деревянные футляры, раскрывал, проводил кончиками пальцев по блестящим, налитым сытым светом, лезвиям.

Обернувшись к стоящему у дверей человеку, улыбнулся:

– Благодарю вас, Ганс. Вы прекрасно поработали, – назвал он его именем, которое тот не слышал уже несколько веков.

Ганс вышел, продолжая хранить почтительное молчание. Иначе и быть не могло. Все существование Ганса зависело от его господина. Собственно, от него осталась только телесная оболочка, да собачья преданность хозяину. Что ж, такова цена жизни, дарованной колдуном. Ганс давно уже не в силах был вспомнить иное существование.

Да и не хотел.

Кромви стоял, заложив руки за спину, и смотрел на кинжалы. Ему казалось, что он слышит исходящее из глубины странных, не для человека созданных, клинков пение. Такое же, как тогда, в пустыне. Внезапно он почувствовал укол беспокойства, но постарался отогнать его. Сейчас, впервые за несколько веков, он приблизился к осуществлению того, ради чего существовал. Скоро свершится то Единственное, ради чего вообще стоило жить в этом мире.

Неудивительно, что у меня вдруг похолодели руки, – подумал Кромви, – я же только что держал в них судьбу существа, способного менять реальность по своей прихоти. И это существо – всего лишь слуга того, кому я поклоняюсь. И скоро я почувствую, как он возложит свою длань на мою голову… И тогда я получу Власть. Власть, которая даст мне смысл существования на много тысячелетий.

Может быть – навечно.

Все же, правильно я тогда поступил – как только появилась возможность, до основания уничтожил Затерянный город, Храм и всех, кто знал о нем хоть что-то.

Он нажал кнопку системы связи на столе:

– Попросите зайти господина Сальвано.

* * *

Кромви сел на заднее сиденье, саквояж с кинжалами поставил на колени. Откинувшись на спинку, закрыл глаза.

Длинный приземистый автомобиль бесшумно вырулил со стоянки и растворился в потоках ночного дождя. Сидя рядом с водителем, Сальвано подавлял желание обернуться, спросить Кромви… О чем? Дэннис понял, что не представляет. Он знал, что вот-вот произойдет нечто невероятное, после чего его жизнь навсегда изменится, и от этого в голове образовалась звенящая пустота.

Он никогда не задавал вопросы господину Кромви. Тот делился с ним только тем, что позволяло Сальвано выполнять его работу – и не больше. Но и того, что он узнал за прошедшие годы было довольно, чтобы понять – просто написать заявление об увольнении и зажить обычной жизнью он никогда не сможет.

Скорее всего, Кромви придет к нему сам, никому не доверит.

Поэтому, Дэннис Сальвано продолжал служить честно и преданно.

Автомобиль миновал окраины и нырнул в глухую темноту.

Дом, много лет назад купленный Кромви через сложную цепочку подставных компаний и ныне покойных риэлтеров, неоднократно перестраивался, но только изнутри. Для постороннего наблюдателя он так и остался небольшим аккуратным особняком, спрятавшимся среди старых буков. Сразу было видно, что это владение обеспеченного человека, но мало ли таких в Нью-Йорке?

Машина остановилась. Сальвано дождался, когда из автомобиля сопровождения выйдут охранники, проверят территорию. Старший группы кивнул и встал на ступенях, внимательно поглядывая по сторонам.

Выйдя, Дэннис открыл пассажирскую дверь, встал так, чтобы заслонить шефа от возможного огня, к нему тут же присоединились телохранители, входившие в ближний круг, и под их прикрытием Кромви прошел в здание.

Быстрым шагом пересек вестибюль. Сальвано забежал вперед, открыл дверь в небольшую квадратную комнату. Кромви переступил порог, коротко бросил:

– Дэннис, идите со мной, остальным ждать.

Войдя, Сальвано закрыл дверь и почему-то испытал мгновенный приступ острого сожаления. Показалось, что он только что перевернул последнюю настоящую страницу своей жизни и дальше будет только эпилог. Впрочем, этот приступ тут же прошел, сменившись гордостью – он не рассчитывал, что ему будет оказано настолько полное доверие.

Кромви встал на одно колено в центре комнаты, нажал кончиками пальцев едва заметные выемки в полу. Истертые мраморные плиты дрогнули, опустились, разошлись, поворачиваясь, исчезли в невидимых пазах, открывая слабо освещенный колодец, внутри которого вилась стальная лестница с решетчатыми ступенями. Подхватив саквояж, Кромви принялся спускаться, чуть выждав, за ним последовал Сальвано. Как только его голова скрылась из виду, плиты снова сомкнулись.

После короткого спуска, они оказались в освещенном укрепленными на стенах длинными трубчатыми светильниками коридоре. Кромви повернул налево и быстрым шагом двинулся вперед, к массивной стальной двери, напоминающей двери банковских хранилищ. Однако здесь не было никаких панелей кодовых замков, рычагов или штурвалов. Лишь две строки странных, ни на что не похожих символов.

Опустив саквояж на пол, Кромви полез в карман, достал швейцарский нож со множеством лезвий, разложил и без раздумий полоснул по ладони. Крепко сжал кулак, собирая кровь, с размаху приложил к двери, с силой потер, вмазывая кровь в символы.

Отступив на шаг, застыл в ожидании. Дверь дрогнула, символы на ней налились глубоким сине-чёрным сиянием, и она раскрылась, тяжело повернувшись на огромных петлях.

Комната за ней оказалась совсем маленькой, места хватало только на то, чтобы свободно встать двоим, может быть троим. В центре комнаты, примерно на высоте плеча Рональда, плавал без всякой видимой поддержки странный предмет, напоминающий неправильной формы бугристую сферу. Сильвано он показался похожим на кусок сильно провяленого мяса.

Кромви внес саквояж, встав на колени, открыл, принялся доставать футляры с кинжалами, раскладывать в ряд. Закончив, наклонился, достал первый из семи кинжалов, обернувшись, приглашающее кивнул Сальвано:

– Заходите, Дэннис. Я хочу, чтобы вы были рядом, когда он появится. Вы это заслужили.

Сглотнув, Сальвано переступил порог и замер.

Кромви приблизился к сфере, обошел кругом, Дэннис заметил, что губы Рональда беззвучно шевелятся, на лбу выступили капли пота, глаза сощурены. Протянув руку, Кромви придержал комок снизу, и направил в него кинжал. Теперь Дэннис заметил, что в этом черном образовании видны прорези, словно кто-то уже бил сюда клинками и разрезы так и не затянулись.

Кромви давил, погружая клинок, казалось, он давно уже должен показаться с обратной стороны черной сферы, но Рональд все давил и давил, пока лезвие не ушло в черную субстанцию по самую рукоятку. Взяв следующий клинок так же осторожно, но уже более уверенно вогнал в комок плоти. Почему я решил, что это плоть? – подумал Сальвано, и сам себе ответил – она меняется. Эта субстанция меняется, сейчас она приобрела оттенок сырого мяса. Второй клинок… третий…

А как же они не сталкиваются, там, внутри? – изумился Дэннис, попытавшись проследить, под каким углом входят кинжалы.

Кромви продолжал шептать, голос его постепенно делался все громче, Сальвано прислушался, попытался понять, что говорит шеф, но язык оказался совершенно незнакомым, звуки образовывали пугающие, чуждые для человеческого уха, сочетания, и неожиданно Сальвано понял, что дрожит.

Свет в комнате начал медленно пульсировать, Дэннис, не в силах сдержать дрожь, упал на колени, звуки чужого языка били в уши колокольным громом, почувствовав, что задыхается, он дернул узел галстука, но воздуха не было, он уходил туда же, куда и свет – толчками, волнами, втягивался в висящую посреди комнаты сферу, и вот нестерпимой чернотой налились камни на рукоятках кинжалов, голос Кромви поднялся до крика, в руке дрожал последний кинжал, который он вонзил в нижнюю часть вытягивающего саму реальность сгустка материи. Отступив на шаг, Рональд встал, пошатываясь, обессиленный, с горящими от сумасшедшего напряжения глазами, замолчал, неотрывно глядя на пульсирующую тьмой сферу.

Свет исчез.

Воздух исчез.

Звук исчез.

Сальвано понял, что не чувствует себя.

Осталось лишь сознание.

Он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой.

Поднялась удушающая волна паники, ударилась в отсутствие мира вокруг, заметалась внутри крохотного пространства, оставшегося от Дэнниса Сальвано, нарастая, грозя похоронить под собой остатки угасающего разума.

Посреди «нигде», в котором пребывал Сальвано, раздался длинный свистящий выдох, и мир вернулся.

Навсегда изменившийся. Теперь в этом мире появился он.

Он стоял в центре комнаты. Появившийся из неизвестных, страшных своей чужеродностью, пространств.

Высокий, неестественно белокожий, худощавый, ничуть не стесняющийся своей наготы. Он был непристойно, омерзительно, прекрасен.

Угольно черные волосы ложились на плечи тяжелой волной. Глаза казались обведенными черной тушью, но Сальвано тут же понял, что у существа, возникшего перед ними странный нечеловеческий разрез глаз, уголки, чуть поднимаясь, уходили к вискам, а сами глаза… В них клубился красноватый туман иных пространств, запретных реальностей, куда лучше не заглядывать человеку, и сейчас эти глаза стремительно обежали комнату, остановились на коленопреклоненных людях, Кромви, оказывается тоже встал на колени, нет, на одно колено, как рыцарь перед своим государем, подумал Деннис. Обнаженное существо безошибочно определило главного, дрогнули неестественно алые губы, и люди услышали тихий нежный голос:

– Сладкоежка. Нам нужно ее найти.