Читать книгу "Время ведьмы"

Готова к чему, почему я, зачем мне все это. Она захлёбывалась от ужаса, растерянности и недоумения.

Я обычный человек.

Я хочу, чтобы все в моем мире было просто, ясно и предсказуемо.

Хочу просыпаться рядом с любимым, родить детей и смотреть, как они вырастают и…

И, что – честно спросила она саму себя.

Вопрос не нашел ответа.

Не ощущала она будущего, в котором хотела бы видеть своих детей. Путь, которым вел своих детей этот мир, расползался, словно ветхая ткань, и исчезал в небытии.

Послышался далёкий рокочущий гром, тихое небо над рекой разорвала белая ветвистая молния. Тяжело дрогнула земля.

– Битва все еще идёт, – напомнила берегиня, – и мы с тобой все еще в этой битве. Даже я не могу навсегда укрыть тебя. Да и ты не захочешь.

Почему, хотела спросить Татьяна, почему и зачем?

Зачем ты взваливаешь на меня ответственность за то, что должны решать лишь боги?

И сама себе ответила – потому, что на твой зов откликнулись люди. Ты позвала, и они услышали тебя. И поверили в то, что ты решишь правильно. И потому, что всегда, во все времена решение, менявшее мир, в конечном итоге, принимал один человек.

И далеко не всегда мир знал его имя.

Просто всегда находился человек, способный принять это решение.

Всегда.

Даже, если он больше всего на свете хотел ничего никогда не решать. Это все равно было решение.

Даже, если он от ужаса убивал себя – это было решение. Так, стоит ли дрожать от ужаса и пытаться сбежать.

Нет, не стоит, как-то очень просто поняла для себя Татьяна.

– Не захочу, – она встала и поклонилась берегине, – что я должна сделать?

* * *

Было очень странно и страшно видеть и ощущать себя в разных временах и пространствах, разных телах и сознаниях.

Она стояла в вестибюле пирамиды, где струилась по колдовским каналам Северная кровь и держала за руку Яна, погруженного в собственную битву среди миров.

Она кружилась вместе с ним в танце воина-ведуна, шамана, идущего через века дорогой холодных звезд, и, одновременно, видела Владимира, напряженно выискивавшего цель в неверном свете мерцающих рун.

Стояла над телом колдуна, глядящего мертвыми глазами в небо, где шла битва богов, и видела, как Поглотитель рушит огромным мечом звездные системы и прозрачно-радужные пласты времени.

И во всех мирах и пространствах вращался перед ней кристалл – частица Первомира. Семя того непознаваемого, что было и материей, и временем, и сознанием, того, что стало Многомирьем.

Ей уже не надо было касаться Яна, видеть его глаза, чтобы узнать ответ на вопрос.

– Ты веришь мне? Ты согласен со мной? – безмолвно спросила она, заранее зная ответ.

Первосемя уже напиталось её кровью, и сейчас светилось собственным светом.

Татьяне казалось, что она ощущает едва слышный пульс, тихое биение гигантского безмятежного сердца.

Она протянула руку, положила его на кристалл, и закрыла глаза.

Сосредоточилась и обратилась к той силе, что таилась в её крови.

Там, где шла битва богов, она коснулась Первосемени, и кристалл засиял, завибрировал, разрастаясь, наливаясь новой силой, которую дала ему древняя кровь.

Частица Первомира росла и поднималась в небеса.

Восходило новое солнце. Меч Поглотителя описал гигантскую дугу, обрушился на взошедшее светило.

И разлетелся осколками тьмы.

Посреди пирамиды кристалл поднимался, вбирая в себя свет и силу крови, струившейся по колдовским каналам.

Рос и пел песню сотворения нового мира.

* * *

Они стояли под небесами битвы богов и смотрели, как пылающее семя нового мира затмевает пламя оружия Вечных.

Не было ужаса, изумления, отчаянья.

Лишь бесконечное восхищение, надежда и вера.

Даже, когда полная ярости тьма заслонила небосвод и обрушилась волной вселенского потопа на тех, кто вел с ним неравную битву.

Сияющее Семя Мира подхватила нежная и сильная женская рука.

И вознесла ее выше волн тьмы.

И возложила на сверкающую наковальню, вокруг которой встали боги, оберегая от Извечной Угрозы.

Небесный Кузнец опустил молот.

Мир заполнил чистый белый огонь.

* * *

Мик зачарованно смотрел в небо.

И люди рядом с ним смотрели вверх, впервые за многие годы. Они смотрели на столбы бело-золотого света, ударившие из земли в серые тучи.

Раскатился гулкий удар великанского колокола и люди упали на колени, зажимая уши.

Мик орал от боли, заполнившей голову, но не слышал себя. Не слышал утробного рёва, с которым рванулось к земле пламя небесной кузни по золотым столбам, и наполнило земное чрево.

Земля ревела и стонала.

Чёрная пирамида задрожала в такт рёву Мироздания и, не выдержав, разлетелась миллионом осколков.

Мик перевернулся на спину и увидел, как стоявшему рядом на коленях бойцу в “Ратнике” начисто срезало голову прозрачным осколком.

Молча завалился, разевая рот, толстяк в стильном серо-стальном пиджаке. Из распоротого живота вывалились внутренности, а он все скреб ногами, пытаясь встать, и непонимающими глазами смотрел на свой “Мерседес”, в котором сидел посеревший от страха водитель.

Пирамида дымилась, огромные пласты стекла, застрявшие в пазах, обламывались и падали вниз великанскими гильотинами, а Мик все смотрел и смотрел, не в силах встать.

Он немо разевал рот, зевал, сглатывал, надеясь, что звук все же вернётся и мир, наконец, включили.

Кто-то кричал, где-то стонали. Коп, проверявший документы у бойцов в “ратниках”, ошалело вертел головой и заваливался на раскрытую дверь своего “Шевроле”.

А Мик, наконец, увидел одного из своих ребят и прохрипел ему: – Здесь будь, наших собери.

И, оскальзываясь на ватных ногах, побежал к развалинам пирамиды, в которых оставался Сальвано.

Командир не отзывался.

* * *

Татьяна чувствовала, как что-то невыносимо давит на грудь. Не давал дышать лезущий в горло дым, от запаха горящего пластика кружилась голова. Но все это было далеко и как будто не с ней.

Она все ещё была там – в далёком и близком мире, где Небесный Кузнец ковал Семя Первомира.

И каждый его удар сотрясал Многомирье.

И сталкивались Яви, рушились реальности, неизмеримые для человека пласты Вселенной вставали на дыбы, а молот Небесного Кузнеца все бил и бил, сминая, вбивая в них огонь Первомира, создавая из них невыразимо прекрасную и ужасную в своём равнодушии преграду на пути Поглотителя.

Порождение Извечной Угрозы обрушивало сотрясавшие миры удары, но преграда ширилась, укреплялась, все новые и новые реальности прорастали одна сквозь другие, и, наконец, брешь в Мироздании, пробитая волей Поглотителя, окончательно закрылась.

Татьяна потеряла сознание.

* * *

Ян захрипел и попытался вырваться из чьих-то крепких рук.

Нестерпимо воняло горелым пластиком, глаза все не открывались, и Вяземский испугался, что ослеп навсегда.

На лицо полилась прохладная вода, чья-то рука осторожна протерла лоб и глаза.

Вяземский попробовал моргнуть, помогло.

Левый глаз открылся.

Он полусидел среди развалин вестибюля. Руины заполнял густой серо-чёрный дым, сквозь который проступали очертания исковерканной стойки администратора и частично обвалившегося балкона.

– Таня…, – хрипло позвал-спросил Вяземский, и голос Олафа ответил: – Жива, жива. Рядом она, ей Володя занимается.

И тут же чуть повысил голос,

– Володя, вы как там.

– Похоже, в порядке, – отозвался Владимир, – в себя приходит.

Заскрежетали обломки камня, захрустело под чьими-то ногами стекло. В руке у Олафа неизвестно откуда появился пистолет.

Вяземский пошарил у себя на поясе, с облегчением убедился, что кобура с привычным “глоком” на месте. Впрочем, честно признался себе, боец из него сейчас никакой.

Протискиваясь среди завалов, к ним пробирался длинный тощий мужик с лошадиным лицом. Вяземский вспомнил, что видел его на подъезде к пирамиде, тот стоял за машиной ДПС и явно контролировал полицейских.

Увидев Олафа и Вяземского длинный повел дулом автомата, но как-то неуверенно.

– Мик, опусти ствол, – скомандовал сзади кто-то на английском, и длинный с облегчением опустил автомат.

– Дэннис Сальвано, начальник службы безопасности, – крикнул он, обращаясь к Олафу. Начальник чьей службы безопасности, уточнять не стал. Это и не требовалось.

– Олаф, я его контролирую, – услышал Вяземский спокойный голос Владимира и попытался встать и повернуться. Как ни странно, получилось.

Пошатываясь от головокружения, он поднялся. В нескольких шагах от спасшей их массивной стойки администратора стоял серый от пыли человек среднего роста с незапоминающейся внешностью профессионального телохранителя, или оперативника наружного наблюдения.

– Олаф, поговорите с нашими гостями, – кивнул Вяземский и стал пробираться на голос Владимира.

Татьяна уже пробовала подняться. Правда, ее мотало, и она снова опускалась на колени, упиралась руками в засыпанный осколками стекла и бетона пол, и опять упрямо поднималась.

Ян подхватил ее под локоть.

Она вцепилась в его куртку, затрясла, глядя в глаза, зашептала горячечно:

– Ян, что мы сделали, что мы сделали, Ян?

Обнял ее, прижал к себе, чувствуя напряженное закаменевшее тело,

– То, что могли и должны.

Она все повторяла,

– Что. Что мы сделали.

Ян помолчал. Сказал то, что считал правильным, поставил точку,

– Дали нам всем шанс.

Посмотрел наверх, где угрожающе скрипели чудом выдержавшие перекрытия,

– Давай выбираться отсюда, пока всё это не грохнулось нам на головы.

Татьяна высвободилась.

– Подожди.

Откинула кусок бетона и вытащила из-под него перепачканную спортивную сумку. Расстегнула “молнию”, заглянула внутрь, закрыла. Повесила на плечо и встала, на этот раз, гораздо легче.

– Идём.

Вяземский оглянулся.

Олаф и Владимир деловито разговаривали с Сальвано и длинным – Миком, кажется, вспомнил Вяземский. Говорили вроде бы доброжелательно, при этом ненавязчиво контролировали новых знакомых.

Несмотря на скрип и угрожающе нависающие пласты стекла, конструкция пирамиды выдержала удар, и разрушения оказались не столь сильными, как сначала показалось Вяземскому.

Кашляя, щурясь, плутая во все более густых клубах черного вонючего дыма, им все же удалось выбраться из развороченного вестибюля.

Воздух снаружи был невероятно чистым и сладким.

– Ян, слышишь – Татьяна прислушалась, – сирен нет.

Она все время вглядывалась и вслушивалась в мир вокруг.

От этого кружилась голова, хотелось свернуться калачиком и забыться. Чувства, знания, ощущения и возможности, которые раньше лишь едва касались ее, теперь проникали все глубже, наполняли и требовали выхода.

Все вокруг было ярче, глубже и страшнее, чем несколько часов назад.

А потом она посмотрела туда, где поднимались московские небоскребы…

Над городом вставали клубы дыма.

Небо стремительно темнело, его разрывали безмолвные зеленые сполохи. Из сердцевины города поднялся к небесам оранжево-огненный шар и лопнул, заливая все вокруг гигантскими сгустками своей плоти. Часть попала на один из окраинных небоскребов, и он на глазах оплыл сгорающей свечой.

Татьяна шла, не отрывая взгляда от города, не чувствуя, что ее ведет за руку Ян, не слыша, как отдают бойцам команды Олаф и Владимир, и те из стражей, кто остался в живых, выстраиваются вокруг и закрывают ее от возможной опасности.

Она смотрела на город, который из-за нее, только из-за нее, теперь необратимо менялся, и чувствовала, что снова начинает задыхаться от осознания необратимости своего поступка.

От того, что это именно она уже второй раз позволяет себе менять судьбу мира.

– Тогда я сделала это из страха и эгоизма. Мне было совершенно все равно, что произойдёт с той реальностью. в которой я жила, – задумчиво произнесла в глубине её сознания Ниула, – и я не изменила мир. Я его просто уничтожила. А, вот, изменила его ты. Поздравляю, нам в этом мире жить.

Татьяна почти не осознавала, как Ян и Олаф усадили её в автомобиль, лишь краем глаза заметила Владимира и двух смутно знакомых людей – длинного с лошадиным лицом, и среднего роста невзрачного незнакомца, в непривычном камуфляже. С автоматами наизготовку они контролировали обстановку.

Владимир закрыл за ними дверь, постучал по крыше – двигайтесь. Татьяна закрыла глаза, успела сказать Вяземскому:

– Не волнуйся, просто держи, – и отключилась.

* * *

Она видела хаос на дорогах всего мира, горящие автомобили, забитые выезды из городов, взрывающиеся бензозаправки и бредущих, не понимая куда и зачем, людей с нелепыми туристическими чемоданами, деловыми сумками, набитыми бумагачи, которые теперь уже никому и никогда не понадобятся, рюкзаками, детьми на руках и за спиной.

Не понимающих, зачем и почему рухнула привычная жизнь.

Видела гигантские кораллы, стремительно прорастающие через этажи небоскребов, возвышавшихся вдоль берега нестерпимо синего моря, которое, вдруг, вскипело и выбросило на берег споры. Коричневое облако осело на белоснежных стенах и превратило их в коралловую стену.

Она слышала громовые голоса перекликавшихся в далёкой сибирской тайге существ и зачарованно смотрела на раскрывающуюся, словно ворота древней крепости, уральскую гору, из которой появилась прекрасная женщина с желтыми глазами, полными огня. Женщина поднялась над вершинами деревьев, вершинами гор, раскручивая своё змеиное тело, и воззвала к небесам на языке, который никогда еще не звучал в этом мире.

Она всей кожей чувствовала тяжёлый гул там-тамов, бивших в глубине Чёрного континента, и смотрела, как на их зов несутся гибкие чёрные фигуры в леопардовых шкурах, прыгают через поваленные деревья, и продолжают бег уже на четырех лапах – свободные, беспощадные, забывшие о своём прошлом и не ведающие иного будущего, кроме кровавой охоты.

Словно со стороны и сверху, она смотрела, как меняется, раскрываясь многомерными лепестками, мир, как входят в него осколки иных реальностей, вбитые молотом Небесного Кузнеца, и спрашивала неизвестно кого снова и снова – я сделала правильно? Или я погубила мир?

Слова эти не укладывались в голове, мозг отказывался воспринимать масштаб содеянного, и оставалось только спрашивать и надеяться на отклик…

Откуда?

Только из глубины собственной души, замершей, опустошенной причастностью к… К чему?

К СоТворению Мироздания, откликнулся кто-то из невыразимого Запределья.

Пришла волна тёплой и беспощадной материнской нежности и заботы той Великой Матери, которая не просто бережет своё дитя, но и наставляет его на Путь, помогая осознать меру своих сил и ответственности.

– Однажды ты его нашла и едва не потеряла. Не потеряй сейчас, – услышала она голос берегини, и, кажется, даже кивнула в ответ.

Ни на что другое сил не осталось.

Уснула.

Последствия

Она не чувствовала, как кидало машину на взгорбившемся шоссе, под которым шло своим путем, волнообразно извиваясь, огромное, равнодушное нечто, которому не было дело до того, что происходит на поверхности.

В разломах асфальта мелькало серое с черными прожилками тело.

Не проснулась от взрывов и хриплых криков, когда колонна неслась параллельно забитому Кутузовскому проспекту и обезумевшие существа, в которых уже с трудом можно было узнать людей, бросались под колеса и тела их разлетались сухой пылью, словно споры гриба-дождевика.

Спала, когда прибыли на базу, которую Олаф сумел организовать в глубине заброшенной промзон, и все с облегчением вздохнули потому, что база оказалась в “зоне стабильности”, как сразу же начали называть такие спокойные места Вяземский и его группа.

В нее с молчаливого согласия Вяземского вошли все, кто остался в живых после утренних событий в Пирамиде.

Проснулась поздно ночью и увидела Яна. Он дремал, сидя в кресле. Вытянул ноги, положил голову на удобно выгнутую спинку, и заснул. Из-аза приоткрытой двери на лицо Вяземского падал свет – холодный белый свет нежилого помещения.

Татьяна лежала, глядя на спокойное лицо Яна, и не шевелилась. Старалась дышать так, словно она еще спит, но Вяземский что-то почувствовал, открыл глаза и улыбнулся.

– Прости. Не хотела тебя будить, – она села на кровать, покрутила шеей. Мышцы затекли – значит, она мёртво уснула, даже не ворочалась. Хотя, обычно, крутилась так, что утром приходилось выбираться из одеяльного кокона.

Вяземский улыбнулся, и был в этой улыбку едва уловимый оттенок настороженности человека, который пытается незаметно всмотреться в давно знакомое лицо в поисках признаков смертельной болезни.

– Всё хорошо.

– Хорошо ли, Ян? – она сидела на кровати, лицо пряталось в темноте, едва разбавленной холодным светом, но Ян чувствовал, как она пристально всматривается в него.

– Во всяком случае, теперь у нас всех есть шанс понять, хорошо ли будет, или плохо, – подался он вперед, крепко сжимая подлокотники кресла. Она задала ему вопрос, над которым он думал все это время. И не знал ответа. Пока не сказал вслух = и ощутил, что прав.

– Возможно, нас, тебя в первую очередь, проклянут. Если узнают, что произошло, и кто решился сказать Слово, – теперь он говорил чуть слышно и даже обернулся в сторону двери, явно желая убедиться, что его слова не дойдут до лишних ушей.

Она кивнула. Не соглашаясь, и не споря.

На это сил пока не было.

Все еще не получалось осмыслить происходящее.

– Что происходит там, – она неопределенно повела рукой.

Ян помолчал. Вспоминал, как они неслись по тротуарам и проходным дворам, пытаясь не сбивать обезумевших людей. Как выгибали спины площади и проспекты, стряхивая чешуйки автомобилей.

Как прямо перед их машиной улица растянулась, искривились, сгибаясь, будто пластилиновые, дома, и Владимир, заорав, бросил машину вперед и вбок, и они попали в безумный аттракцион, пока не выпрыгнули в узенький переулок, где лёгкий ветерок лениво ворочал опавшие листья.

Возле подъезда сидел и ошарашенно моргал сухонький старичок. А потом открыл беззубый рот, и рот все раскрывался, растягивался, превращаясь в бездонный провал, и тварь шустро прыгнула к автомобилю. Её сбили автоматной очередью, и колонна снова рванула вперед, а Вяземский все держал нестерпимо горячую Татьяну и молился неизвестно кому.

В стороне, где-то в районе Таганки, прикинул он, небо над домами потемнело и превратилось в чёрный провал, из которого посыпались густые серые хлопья. Вяземский попытался определить их размер, и устало удивился – выходило, что они с хороший письменный стол.

Как рассказать ей, что сильнее всего его поразили люди. Большинство просто ошарашенно смотрело даже не по сторонам, а в смартфоны, или лихорадочно тыкали в пальцем в экраны, словно именно оттуда должен прийти спасительный ответ.

Ответ не приходил, и люди гибли, так и не поняв голов.

Как ни странно, мобильная связь и интернет продержались дольше, чем рассчитывали. Влетев на базу, он отнес Татьяну в комнату, приказал врачу команды постоянно проверять ее состояние и, кивнув Олафу с Владимиром, рванул в командный пункт. Проходя через ангар, увидел, что бойцы аккуратно и вежливо разоружают людей Сальвано.

Это правильно, отметил он и молча кивнул. Люди сейчас нужны, а парни Сальвано явно хорошо обучены, привыкшие подчиняться, сейчас они потеряли работодателя и растеряны. Но полностью доверять им нельзя. Хотя Сальвано он с удивившей его самого лёгкостью “прочитал” – посмотрел на спину человека с военной выправкой, и, вдруг, ощутил всю его тоску, растерянность и жадное ожидание прямого понятного приказа.

– Ян, не молчи, – тихо попросила Татьяна, и Вяземский вынырнул из воспоминаний.

– Мир меняется, – коротко ответил он, – старое гибнет и распадается, новое…

Он замолчал.

Есть ли новое?

Мир, ставший обманчиво маленьким и доступным после появления телевидения и Интернета, снова делался огромным, неизвестным и полным опасностей. Этот старый мир, знакомый большинству людей по картинке на экране, стремительно исчезал, в агонии вспыхивая последними, часто непонятными, яркими всполохами.

Они сидели, смотрели и анализировали ролики, заполнившие видеохостинги. Десятки миллионов людей пытались в последние мгновения старого мира привычно выложить что-то необычное вместо того, чтобы действовать самим.

Скорый поезд несется к тоннелю в склоне горы. Гора начинает извиваться гигантской гусеницей, поезд, не успев затормозить, влетает в черный провал, и тут же чёрный зёв исчезает. Не обрушивается, а просто растворяется, словно его и не было.

Лондон – горит Темза, несет огненные воды мимо знаменитой башни с Биг Бэном, посередине реки, воздев руки к жёлтым небесам, бредет гигантское существо с двумя головами. Звука нет, видны лишь раскрывающиеся рты. Одна из голов поворачивается в сторону оператора, картинка пропадает.

И так повсюду…

Первой «легла» мобильная связь, сети не выдержали взрыва звонков. Родители пытались найти детей, дети отчаянно звали родителей, старики с ужасом смотрели, как ползёт по стенам домов зеленая мшистая поросль, навсегда отрезая их от мира, и пытались дозвониться хоть кому-нибудь.

И стояли на тротуарах миллионы людей с руками, поднятыми к ушам, снова и снова бессмысленно пробуя звонить вместо того, чтобы делать хоть что-то.

Как ни странно, чуть дольше продержался Интернет, во всяком случае, хотя бы время от времени появлялись текстовые сообщения на новостных платформах.

Оживился полузабытый радиоэфир, но слушать его было бесполезно – привыкшие к бессмысленному словоизвежению диджеи дрожащими голосами несли околесицу, еще больше вгоняя в панику и ступор и без того перепуганных людей.

На удивление толково сработала полиция и армия в Москве, уже спустя несколько часов попробовавшая организовать эвакуацию людей из наиболее пострадавших районов.

Правда, было не очень понятно, чем закончатся эти попытки, поскольку и полиция, и армейцы столкнулись с совершенно неизвестным… не противником, даже, а явлением.

За всем этим Вяземский и его «оперативный штаб» следил из заброшенной промзоны, которая оказалась в удивительно спокойной районе.

Следили и пробовали понять, что теперь делать.

– Ян, ты опять молчишь, – с лёгким раздражением вернула его в реальность Татьяна.

Вяземский даже не ощутил, как он провалился в мысли. Не давало покоя ощущение чего-то нового и чужеродного, что поселилось внутри, странного ощущения расширившегося мира и постоянного присутствия неосязаемых, неуловимых обычными чувствами сущностей вокруг. Это вызывало непривычную смутную тревогу. Вяземский понимал, что это как раз одно из следствий изменения мира, помнил слова Лодочника о силе, доставшейся ему от родителей, и все равно, было неуютно.

И все более отстраненной становилась Таня. Рассудком он понимал причины, но что значил рассудок, когда женщина, которую он поклялся беречь и защищать, которую он нашел, когда уже окончательно решил, что так ему и суждено идти по жизни в одиночку, сидит на краю кровати и смотрит с холодной настороженностью.

– Вокруг нас происходит то, что ты и прогнозировала, – он заставил себя вернуться к деловому тону и невольно перешел на казённый язык отчетов.

– Столкновение реальностей, или проникновение миров – можно использовать разные термины, выглядит это, как появление зон, в границах которых меняются физические законы, свойства веществ и другие параметры, определяющие возможность нашего существования в них.

Вяземский с силой потёр лицо ладонями. Страшно хотелось спать, в голове роился миллион вопросов, которые он, как командир, отвечающий за своих людей, должен был упорядочить и выдать готовое решение, в соответствии с которым люди будут действовать.

– Это если казённым языком. А по-человечески, я уже сказал. Мир меняется. И изменения нарастают лавинообразно. Они только начались, и что будет дальше – никто не знает. И когда они закончатся, если закончатся вообще, тоже никто не знает. Понятно только, что изменения эти необратимы.

Татьяна помолчала. Потом подалась вперед и погладила Яна по руке,

– Мир никуда не денется. Теперь, не денется.

Она сказала это с такой убежденностью, что Вяземский поверил. Почувствовал, как ненамного, но отступила сосущая тревога.

– Нам с тобой надо очень о многом поговорить, – улыбнулся он, вглядываясь в ее лицо и жалея, что оно скрыто тенями. Вставать и включать свет не хотелось. Как ни странно, электричество еще не отрубилось, но Вяземский понимал, что когда оно пропадет – вопрос времени. И пусть. Все равно, не хотелось сейчас резкого искусственному света.

По которому мы все скоро будем скучать, подумал он и улыбнулся.

Неожиданно Татьяна встала, подошла к нему и крепко обняла. Погладила по щеке, и он почувствовал, какие горячие у нее руки.

– Мы обязательно поговорим. Я понимаю. Но не сейчас. Ты извини, – она запнулась, – но я сейчас снова страшно хочу спать. Вроде, проснулась сама. А сейчас снова с ног валюсь. И, если честно, мне надо немного побыть одной.

Он взял ее ладонь в свои, поцеловал и отпустил подрагивающие пальцы.

Татьяна снова свернулась калачиком и закуталась в плед.

С облегчением, за которое тут же стало стыдно, Вяземский вышел. Он и так потратил на себя слишком много времени. Пока он сидел и переживал, неизвестность нарастала. Копились вопросы, которые надо решать. Так и не вышла на связь группа, сопровождавшая Кёллера. Молчали бойцы, которых он отправил вместе с парнями из Спецотдела – хотя, радиосвязь работала, пусть и нестабильно.

Возможно, пора воспользоваться «верхним» чутьем и попробовать выйти в тот странный мир, где он оказался в пирамиде?

Экспериментировать было страшновато, но, отчетливо понимал Вяземский, в этом новом зарождающемся мире, ему потребуются все ресурсы тела и сознания.

* * *

Татьяна не спала.

Отвернувшись к стене, она смотрела в пустоту. Холодно, очень сосредоточенно. Собиралась, как солдат перед атакой, готовилась к тому, что должна сделать.

Должна, хотя это полностью перечеркнет её жизнь и навсегда разлучит с любимым человеком.

Иначе я не могу, думала Татьяна.

А кто я? – одновременно отстраненно и с отчаяньем подумала она? Может, я просто сумасшедшая, и лежу сейчас в палате психиатрической больницы? Может, лучше, если будет так? На мгновение она отчаянно пожелала, чтобы это было именно так. Ведь, тогда ничего не произошло, привычный мир остался, это просто я сорвала нервы, и уже прихожу в себя, и уже скоро все будет в порядке, я вернусь в свою квартиру, и увижу Мурча, и потом позвоню маме…

Боже, я только сейчас подумала о маме, закусила губу Татьяна, да что же это со мной, как я могла, я точно сумасшедшая.

Нет, просто ты живешь в мире, который еще только возникает. Кстати, благодаря тебе. И тебе сейчас не до матери, которая, вполне возможно, уже мертва. И о которой ты просто не имела права думать раньше, – ирония Ниулы казалась неуместной, но ведьма, как всегда, высказала мысли, которые Татьяна скрывала даже от себя самой. От этого становилось неуютно, и Татьяна снова почувствовала, как сползает в безумие.

Но теперь это безумие казалось – она задумывалась, прислушиваясь к ощущениям – правильным и естественным. Да и безумие ли это – в новом мире, правила и законы которого еще никто не создал.

Так ты их и создаешь, прямо сейчас, – усмехнулась ведьма. – Хочешь узнать, жива ли мать узнай.

Татьяна закрыла глаза и сосредоточилась. Постаралась вызвать образ мамы, наполнить его ощущениями, цветом, запахом, связанными с ней.

Сплела узел чувств и мыслей в светящийся шар.

И лёгким мысленным толчком отправила в полёт.

Крохотная искорка летела среди тёмных пространств, разрываемых бело-синими молниями – продолжали сталкиваться реальности. Резко спикировал, стремительно пронесся мимо тёмных призрачных домов, в окнах которых теплилась незнакомая и потому пугающая жизнь, остановился неподалёку от скопления тёплых зеленоватых и желто-оранжевых огоньков.

Татьяна потянулась к ним, мысленно протянула руку, потрогала, погладила, ища отклик.

Да, вот! То самое ощущение. Она позволила себе скользнуть к этому теплому огоньку, слиться с ним….

Мама сидела, кутаясь в старую любимую вязаную кофту, надетую поверх толстовки. Ноги кутала в плед – в незнакомой комнате было холодно, отопление, конечно, не работало, и от всего этого у Светланы Игоревны было на душе черным-черно. Она чувствовала себя заброшенной никому не нужной старухой, её раздражала неуклюжая, еще недавно казавшаяся такой трогательной забота соседа-полковника, и уже забывалась благодарность за то, что он, не растерявшись, буквально закинул ее в свой джип, и вывез из дачного поселка.

С ужасом она вспоминала, как знакомый лес трещал, как лопались деревья, когда их затопила и сжала волна чего-то непонятно-прозрачного, заполнившего лес. Она смотрела в окно джипа, как стена этого «клея» приближается к её дому и плакала, а полковник матерился, сгорбившись над рулём, и только все повторял «крепче, ты там крепче держись, Света».

Это «Света» ужасно раздражало, но казалось чем-то неожиданно надёжным, чем-то, что давало надежду, что выберутся, поживут еще.

Хотя, зачем – затопила Татьяну тоска матери. Тоска и обида на дочь, о которой мама сейчас вспоминала не столько с тревогой, сколько с ненужной старческой обидой – почему она не здесь, почему не помогает и не поддерживает. Почему не делает так, чтобы снова все стало хорошо?

Светлане Игоревне было стыдно за эти мысли, но она ничего не могла поделать и все глубже проваливалась в злую плаксивую жалость.

Татьяна прикусила губу. Знаешь, единственное что ты можешь сейчас сделать, это дать ей силы жить дальше, – заговорила ведьма. Правильно заговорила, и Татьяна представила, как обнимает маму и осторожно убирает одну за другой ненужные мысли, наполняет ее собственным сильным и спокойным свечением. Уверенностью и уравновешенным спокойствием, которых не чувствовала, пока не начала делиться.

Светлана Игоревна всхлипнула, закуталась в кофту и неожиданно успокоилась. Вспомнила, как полковник почти внёс ее сюда, в крохотную квартиру на первом этаже панельной девятиэтажки, и кутал ноги пледом, и проверял, нет ли рядом чего опасного, и делал еще сотню разных мелких и очень полезных дел, которые должен делать нормальный мужчина, знающий, что такое отвечать за других. Это очень хорошо, что он рядом, подумала Светлана Игоревна и заснула.

Вот, так, грустно улыбнулась она, возвращаясь из своего странного путешествия. Сильнее становишься, когда приходиться делиться силой.

Есть и такие силы, которыми делиться не стоит, – опять не дает покоя насмешница-ведьма, и опять она права. Я права, это всё и есть я, через головокружение подумала Татьяна.

Кружилась темнота вокруг, кружился разноцветный мир, стоило закрыть глаза. Смотрели в упор тёмные, искрящиеся весельем, с бесстрашной безуминкой в глубине, глаза ведьмы – твои собственные глаза, сливалось, сплавлялось воедино все, что было в ней когда-то раздроблено на части.

Она рождалась снова вместе с миром.

– Нельзя оставлять здесь Первосемя, – села на кровати рыжеволосая женщина.

Она точно знала, что надо делать и уверенность в своей правоте придавала ей силы и успокаивала.