Читать книгу "Прав ли Бушков, или Тающий ледяной трон. Художественно-историческое исследование"

Глава 6. Технология власти

Но глубоко неправ будет тот, кто, прочтя главу предыдущую, решит, что товарищ Сталин падок был на грубую лесть и пошлое лизоблюдство. Все эти письма и фильмы, книги и подарки, это всё не для Сталина, это всё для народа. «В общем, Сталин свой пресловутый „культ“ поддерживал постольку-поскольку. Он прекрасно понимал, что в данных исторических условиях народу необходим некий символ – и не более того». (А. Бушков. Сталин. Ледяной трон. См. примеч. 97.) После революции у народа не осталось кумиров. Ни бога, ни царя, ни даже отечества. Даже родина и отечество долгое время считались буржуазной химерой! Ведь у пролетария нет отечества. А что же есть? Чем заполнить зияющую пустоту? Правильно. Есть товарищ Сталин. Он и бог, и царь, и отец. Для того каменные и бронзовые идолы, для того иконы-портреты. А сам товарищ Сталин на службе скромен и в быту неприхотлив.

Кто же были учители Сталина? Маркс, Энгельс, Ленин? Да чихать он на них хотел, и ума у них набраться не надеялся. Пожалуй, главным был всё-таки Макиавелли. Несомненно, Сталин читал Макиавелли. Многому в его учении он следовал, кое в чём шёл дальше учителя. А некоторые заветы учителя был не в силах выполнить. И не только потому, что налицо было явное несходство исторических реалий России первой половины 20-го века и средневековой Италии.

«Только тот, кто обладает истинной доблестью, при внезапном возвышении сумеет не упустить того, что фортуна сама вложила ему в руки, то есть сумеет, став государем, заложить те основания, которые другие закладывали до того, как достигнуть власти». (Н. Макиавелли. Государь. Гл. 7. См. примеч. 92.) Возвышение Сталина было не таким уж внезапным, но всё же он был лишь одним из многих у верхней ступени власти. Он удержался на вершине потому, что умел пользоваться благоприятными обстоятельствами и закрепляться на достигнутых рубежах.

«Имея намерение написать нечто полезное для людей понимающих, я предпочёл следовать правде не воображаемой, а действительной – в отличие от тех многих, кто изобразил республики и государства, каких в действительности никто не знавал и не видывал. Ибо расстояние между тем, как люди живут и как должны бы жить, столь велико, что тот, кто отвергает действительное ради должного, действует скорее во вред себе, нежели на благо, так как, желая исповедовать добро во всех случаях жизни, он неминуемо погибнет, сталкиваясь с множеством людей, чуждых добру. Из чего следует, что государь, если он хочет сохранить власть, должен приобрести умение отступать от добра и пользоваться этим умением смотря по надобности». (Там же. Гл. 15.)

«По этому поводу может возникнуть спор, что лучше: чтобы государя любили или чтобы его боялись. Говорят что лучше всего, когда боятся и любят одновременно; однако любовь плохо уживается со страхом, поэтому если уж приходится выбирать, то надёжнее выбрать страх. Ибо о людях в целом можно сказать, что они неблагодарны и непостоянны, склонны к лицемерию и обману, что их отпугивает опасность и влечёт нажива: пока ты делаешь добро, они твои всей душой, обещают ничего для тебя не щадить: ни крови, ни жизни, ни детей, ни имущества, но когда у тебя явится в них нужда, они тотчас от тебя отвернутся. И худо придётся тому государю, который, доверясь их посулам, не примет никаких мер на случай опасности.

…

Итак, возвращаясь к спору о том, что лучше: чтобы государя любили или чтобы его боялись, скажу, что любят государей по собственному усмотрению, а боятся – по усмотрению государей, поэтому мудрому правителю лучше рассчитывать на то, что зависит от него, а не от кого-то другого; важно лишь ни в коем случае не навлекать на себя ненависти подданных». (Там же. Гл. 17.)

Сказано мудро и годится на все времена. Думаю, никто не станет оспаривать, что товарищ Сталин, как никто другой, умел отступать от добра и, «пользуясь этим умением смотря по надобности», натворил много зла. И вообще, товарищ Сталин не девка, чтоб его любить. Пусть лучше боятся! И даже – ненавидят…

Государю всероссийскому Иосифу Первому (и, дай Бог, последнему), довелось воцариться вскоре после стихания великой русской смуты, вызванной недовольством народа старыми порядками, при которых его (народ) доили как хотели дворяне-помещики, капиталисты-фабриканты и банкиры-процентщики. Врагам (и друзьям) внешним не было никакого дела до внутренних российских неурядиц, а потому время начала всеобщего выяснения отношений совпало с разгаром мировой войны. Вызванные этим чудовищные потрясения привели к власти большевиков, на повестке дня у которых стояли планы мировой революции и введение новых, невиданных никогда и никем порядков в духе марксизма. Чуждые широким народным массам инициативы компартии привели к гражданской войне, разрухе и голоду, и в конечном итоге – к новой экономической политике. Однако НЭП уже в момент его введения был объявлен тактическим манёвром, передышкой, планы мировой революции или борьбы за мировое лидерство (называйте как хотите) с повестки дня никто не снимал, а потому новый государь вынужден был снова вернуться к перемене порядков.

«А надо знать, что нет дела, коего устройство было бы труднее, ведение опаснее, а успех сомнительнее, нежели замена старых порядков новыми. Кто бы ни выступал с подобным начинанием, его ожидает враждебность тех, кому выгодны старые порядки, и холодность тех, кому выгодны новые. Холодность же эта объясняется отчасти страхом перед противником, на чьей стороне – законы; отчасти недоверчивостью людей, которые на самом деле не верят в новое, пока оно не закреплено продолжительным опытом. Когда приверженцы старого видят возможность действовать, они нападают с ожесточением, тогда как сторонники нового обороняются вяло, почему, опираясь на них, подвергаешь себя опасности.

Чтобы основательнее разобраться в этом деле, надо начать с того, самодостаточны ли такие преобразователи или они зависят от поддержки со стороны; иначе говоря, должны ли они для успеха своего начинания упрашивать или могут применить силу. В первом случае они обречены, во втором, то есть если они могут применить силу, им редко грозит неудача. Вот почему все вооружённые пророки побеждали, а все безоружные гибли. Ибо, в добавление к сказанному, надо иметь в виду, что нрав людей непостоянен, и если обратить их в свою веру легко, то удержать в ней трудно. Поэтому надо быть готовым к тому, чтобы, когда вера в народе иссякнет, заставить его поверить силой». (Там же. Гл. 6.)

Ну, прямо про нашего Иосифа – слово в слово!

«Поэтому государь, если он желает удержать в повиновении подданных, не должен считаться с обвинениями в жестокости. Учинив несколько расправ, он проявит больше милосердия, чем те, кто по избытку его потворствует беспорядку. Ибо от беспорядка, который порождает грабежи и убийства, страдает всё население, тогда как от кар, налагаемых государем, страдают лишь отдельные лица.…

Однако новый государь не должен быть легковерен, мнителен и скор на расправу, во всех своих действиях он должен быть сдержан, осмотрителен и милостив, так чтобы излишняя доверчивость не обернулась неосторожностью, а излишняя недоверчивость не озлобила подданных». (Там же. Гл. 17.)

Макиавелли считал, что «… жестокость жестокости рознь. Жестокость применена хорошо в тех случаях – если позволительно дурное называть хорошим, – когда её проявляют сразу и по соображениям безопасности, не упорствуют в ней и по возможности обращают на благо подданных; и плохо применена в тех случаях, когда поначалу расправы совершаются редко, но со временем учащаются, а не становятся реже. Действуя первым способом, можно… с божьей и людской помощью удержать власть; действуя вторым – невозможно.

Отсюда следует, что тот, кто овладевает государством, должен предусмотреть все обиды, чтобы покончить с ними разом, а не возобновлять изо дня в день; тогда люди понемногу успокоятся, и государь сможет, делая им добро, постепенно завоевать их расположение. Кто поступит иначе, из робости или по дурному умыслу, тот никогда уже не вложит меч в ножны и никогда не сможет опереться на своих подданных, не знающих покоя от новых и непрестанных обид. Так что обиды нужно наносить разом: чем меньше их распробуют, тем меньше от них вреда; благодеяния же полезно оказывать мало-помалу, чтобы их распробовали как можно лучше». (Там же. Гл. 8.)

Грандиозные задачи, которые товарищ Сталин поставил перед собой, не позволяли расправиться со всеми врагами разом и больше к этой проблеме не возвращаться. Ибо враги плодились по мере решения грандиозных задач, классовая борьба обострялась по мере построения социализма и расправы со временем учащались.

Благодеяния же товарищ Сталин не только «оказывал мало-помалу», но, как я уже имел случай заметить, наделав много зла, потом как бы спохватывался и часть содеянного зла исправлял, что тоже иногда воспринималось народом как благодеяние.

«Однако государь должен внушать страх таким образом, чтобы, если не приобрести любви, то хотя бы избежать ненависти, ибо вполне возможно внушить страх без ненависти. Чтобы избежать ненависти, государю необходимо воздерживаться от посягательств на имущество граждан и подданных и на их женщин. Даже когда государь считает нужным лишить кого-либо жизни, он может сделать это, если налицо подходящее обоснование и очевидная причина, но он должен остерегаться посягать на чужое добро, ибо люди скорее простят смерть отца, чем потерю имущества. Тем более что причин для изъятия имущества всегда достаточно и если начать жить хищничеством, то всегда найдётся повод присвоить чужое, тогда как оснований для лишения кого-либо жизни гораздо меньше и повод для этого приискать труднее.…

Ненависть государи возбуждают хищничеством и посягательством на добро и женщин своих подданных. Ибо большая часть людей довольна жизнью, пока не задеты их честь или имущество…» (Там же. Гл. 17.)

Разумеется, авантюрные внешнеполитические цели и крайне затратная военная доктрина не позволяли товарищу Сталину не грабить подданных. Грабёж тянул за собой и всё новые и новые жуткие кары в отношении недовольных. А поскольку при таком раскладе об искренней народной любви и мечтать не приходилось, зато поводов к ненависти находилось сколько угодно, было развёрнуто невиданное в истории зомбирование народа в виде «культа личности» (см. выше).

«…людей следует либо ласкать, либо изничтожать, ибо за малое зло человек может отомстить, а за большое – не может; из чего следует, что наносимую человеку обиду надо рассчитать так, чтобы не бояться мести». (Там же. Гл. 19.)

Это Сталин тоже выполнял, чрезмерно увлекаясь вторым из двух «либо». И если уж причинял зло, то максимальное, считая, что нет ничего надёжнее смертной казни. «Есть человек – есть проблема, нет человека – нет проблемы».

В комментариях Макиавелли удивительно точно проступают некоторые моменты политической биографии товарища Сталина. Убедитесь сами: «Единовластие учреждается либо знатью, либо народом, в зависимости от того, кому первому представится удобный случай. Знать, видя, что она не может противостоять народу, возвышает кого-нибудь из своих и провозглашает его государем, чтобы за его спиной утолить свои вожделения. Так же и народ, видя, что он не может сопротивляться знати, возвышает кого-либо одного, чтобы в его власти обрести для себя защиту. (Думается, у читателя нет сомнений, что народ не имел никакого касательства к воцарению никому не ведомого Сталина. Здесь мы имеем в чистом виде то, о чём пишет Макиавелли: ленивая и развращённая коммунистическая знать в лице Зиновьева, Каменева, Бухарина, Пятакова, Енукидзе и прочих вытолкнула на передний план наиболее трудолюбивого и трудоспособного из своей среды, «чтобы за его спиной утолять свои вожделения». – С. Ю.) Поэтому тому, кто приходит к власти с помощью знати, труднее удержать власть, чем тому, кого привёл к власти народ, так как если государь окружён знатью, которая почитает себя ему равной, он не может ни приказывать, ни иметь независимый образ действий. (Нечто подобное имело место на первых порах в отношениях Сталина и «комзнати». – С. Ю.) Тогда как тот, кого привёл к власти народ, правит один и вокруг него нет никого или почти никого, кто не желал бы ему повиноваться. Кроме того, нельзя честно, не ущемляя других, удовлетворять притязания знати, но можно – требования народа, так как у народа более честная цель, чем у знати: знать желает угнетать народ, а народ не желает быть угнетённым. (Товарищ Сталин не был народным избранником и требования народа удовлетворять не собирался, отчасти потому, что никогда народ не идеализировал. Его кумир Макиавелли, как читатель уже убедился, нелестного мнения о людях вообще. Давайте и мы не будем идеализировать народ, помня, что он всегда в глубине души не хочет платить налоги, отдавать сыновей в армию и т. д. – С. Ю.) Сверх того, с враждебным народом ничего нельзя поделать, ибо он многочислен, а со знатью – можно, ибо она малочисленна. (Можно и с народом, хотя и трудно. Сталинский опыт тому порукой… – С. Ю.) Народ, на худой конец, отвернётся от государя, тогда как от враждебной знати можно ждать не только того, что она отвернётся от государя, но даже пойдёт против него, ибо она дальновидней, хитрее, загодя ищет путей к спасению и заискивает перед тем, кто сильнее. И ещё добавлю, что государь не волен выбирать народ, но волен выбирать знать, ибо его право карать и миловать, приближать или подвергать опале. (В конце концов «комзнать» получила от Сталина то, чего заслуживала – девять грамм в затылок. – С. Ю.)

Эту последнюю часть разъясню подробней. С людьми знатными надлежит поступать так, как поступают они. С их же стороны возможны два образа действий: либо они показывают, что готовы разделить судьбу государя, либо нет. Первых, если они не корыстны, надо почитать и ласкать, что до вторых, то здесь следует различать два рода побуждений. Если эти люди ведут себя таким образом по малодушию и природному отсутствию решимости, ими следует воспользоваться, в особенности теми, кто сведущ в каком-либо деле. Если же они ведут себя так умышленно, из честолюбия, то это означает, что они думают о себе больше, нежели о государе. И тогда их надо остерегаться и бояться не меньше, чем явных противников, ибо в трудное время они всегда помогут погубить государя. (У товарища Сталина явно были проблемы, как отличить между собой первых, вторых и третьих. На всякий случай он остерегался и боялся всех, особенно к концу своего царствования. – С. Ю.)

Так что если государь пришёл к власти с помощью народа, он должен стараться удержать его дружбу, что совсем нетрудно, ибо народ требует только, чтобы его не угнетали. (Даже если это и так, то уже слишком много требует от товарища Сталина! – С. Ю.) Но если государя привела к власти знать наперекор народу, то первый его долг – заручиться дружбой народа…

Скажу… в заключение, что государю надлежит быть в дружбе с народом, иначе в трудное время он будет свергнут». (Там же. Гл. 9.)

В трудное время оно чуть было так и не вышло, как мы видели уже в одной из предыдущих глав и ещё увидим в дальнейшем.

«Надо знать, что с врагом можно бороться двумя способами: во-первых, законами, во-вторых, силой. Первый способ присущ человеку, второй – зверю; но так как первое часто недостаточно, то приходится прибегать и ко второму. Отсюда следует, что государь должен усвоить то, что заключено в природе и человека, и зверя. Не это ли иносказательно внушают нам античные авторы, повествуя о том, как Ахилла и прочих героев древности отдавали на воспитание кентавру Хирону, дабы они приобщились к его мудрости? Какой иной смысл имеет выбор в наставники получеловека-полузверя, как не тот, что государь должен совместить в себе обе эти природы, ибо одна без другой не имеет достаточной силы?

Итак, из всех зверей пусть государь уподобится двум: льву и лисе. Лев боится капканов, а лиса – волков, следовательно, надо быть подобным лисе, чтобы уметь обойти капканы, и льву, чтобы отпугнуть волков. Тот, кто всегда подобен льву, может не заметить капкана. Из чего следует, что разумный правитель не может и не должен оставаться верным своему обещанию, если это вредит его интересам и если отпали причины, побудившие его дать обещание. Такой совет был бы недостойным, если бы люди честно держали слово, но люди, будучи дурны, слова не держат, поэтому и ты должен поступать с ними так же. А благовидный предлог нарушить обещание всегда найдётся. Примеров тому множество: сколько мирных договоров, сколько соглашений не вступило в силу или пошло прахом из-за того, что государи нарушили своё слово, и всегда в выигрыше оказывался тот, кто имел лисью натуру. Однако натуру эту надо ещё уметь прикрыть, надо быть изрядным обманщиком и лицемером, люди же так простодушны и так поглощены ближайшими нуждами, что обманывающий всегда найдёт того, кто даст себя одурачить». (Там же. Гл. 18.)

Браво, да и только! Назовите мне ещё какого-нибудь государственного деятеля, кто следовал бы этому наставлению более последовательно, чем товарищ Сталин. Лисью хитрость и львиную мощь испытали на себе Троцкий, Рыков, Бухарин, Томский, Радек, Зиновьев, Каменев, Ягода, Ежов… Несть им числа! Товарищ Сталин ненавязчиво подтолкнул к власти Адольфа Гитлера и умудрился перессорить всю Европу, которая, впрочем, сама стремилась нарваться на неприятности. За рубежами нашего отечества находилось немало политиков, не умевших видеть на два-три хода вперёд и охотно позволявших себя одурачить, и грех было товарищу Сталину этим не воспользоваться. (Обо всём этом речь впереди.) Главную европейскую шахматную партию – с Гитлером – товарищ Сталин вёл чрезвычайно хитро и поставил противника в безвыходное положение, да только тот не пожелал покорно проигрывать. Он предпочёл опрокинуть доску, так что фигуры брызнули во все стороны, а потом огрел товарища Сталина этой самой доской по голове…

«…война есть единственная обязанность, которую правитель не может возложить на другого. Военное искусство наделено такой силой, что позволяет не только удержать власть тому, кто рождён государем, но и достичь власти тому, кто родился простым смертным. И наоборот, когда государи помышляли больше об удовольствиях, чем о военных упражнениях, они теряли и ту власть, что имели. Небрежение этим искусством является главной причиной утраты власти, как владение им является главной причиной обретения власти.…

Тот, кто не владеет военным ремеслом, навлекает на себя много бед, и в частности презрение окружающих, а этого надо всемерно остерегаться, как о том будет сказано ниже. Ибо вооружённый несопоставим с безоружным и никогда вооружённый не подчинится безоружному по доброй воле, а безоружный никогда не почувствует себя в безопасности среди вооружённых слуг. Как могут двое поладить, если один подозревает другого, а тот в свою очередь его презирает. Так и государь, не сведущий в военном деле, терпит много бед, и одна из них та, что он не пользуется уважением войска и в свою очередь не может на него положиться.

Поэтому государь должен даже в мыслях не оставлять военных упражнений и в мирное время предаваться им ещё больше, чем в военное. Заключаются же они, во-первых, в делах, во-вторых – в размышлениях». (Там же. Гл. 14.)

Насчёт дел товарища Сталина упрекнуть не в чем, дел товарищ Сталин наворотил чёртову прорву. Дённо и нощно пёкся он о добыче угля и нефти, производстве стали, алюминия, каучука, тротила, порохов, о выпуске танков, орудий, самолётов, автомобилей, боеприпасов и прочего, и прочего… О формировании армии, о её обмундировании, снаряжении и пропитании. О подборе и расстановке командных кадров. О разработке стратегии и тактики будущей войны. Ну, никак не можем мы обвинить красного императора в небрежении военным искусством!

Тем не менее, вплотную занимаясь военным делом, товарищ Сталин увлекался авантюрными планами, порой допускал необъяснимые упущения в прогнозах действий вероятного противника, а также грубо ошибался в оценке эффективности некоторых видов вооружений, к примеру, лёгких и быстроходных танков. Так что и поразмышлять иногда следовало бы. Обо всём этом мы тоже поговорим позднее.

«Поистине страсть к завоеваниям – дело естественное и обычное; и тех, кто учитывает свои возможности, все одобрят или же никто не осудит; но достойную осуждения ошибку совершает тот, кто не учитывает своих возможностей и стремится к завоеваниям какой угодно ценой». (Там же. Гл. 3.) Комментарии излишни.

Следующие слова великого политолога цитировали все, кому не лень, и затёрли их до дыр.

«Немалую важность имеет для государя выбор советников, а каковы они будут, хороши или плохи, – зависит от благоразумия государей. Об уме правителя первым делом судят по тому, каких людей он к себе приближает; если это люди преданные и способные, то можно всегда быть уверенным в его мудрости, ибо он умел распознать их способности и удержать их преданность. Если же они не таковы, то и о государе заключат соответственно, ибо первую оплошность он уже совершил, выбрав плохих помощников». (Там же. Гл. 22.)

В вопросе о советниках и соратниках товарищ Сталин пошёл дальше своего учителя. Товарищ Сталин прочно усвоил тезис Макиавелли о благоразумии государей, приближающих к себе умных помощников, более того, он его творчески развил. Государь должен поставить дело так, чтобы окружающие, и те, кто чуть подальше, умами своими незаурядными понимали, что они в ответе за принятые им решения. Ибо государь непогрешим. Ибо все успехи от его мудрости, а все неудачи от глупых советников и неумелых исполнителей. Такая позиция облегчалась тем, что товарищ Сталин до 6 мая 1941 года никаких официальных постов в государственной системе СССР не занимал, являясь всего-навсего магистром «ордена меченосцев», отцом всех народов, вождём всего прогрессивного человечества, корифеем всех наук, лучшим другом физкультурников (детей, кинематографистов, писателей, авиаторов) и т. д., что, в общем и целом, укладывается в понятие «государь». В случае неудачи от неисполнительности или слишком рьяного исполнения товарищ Сталин наказывал исполнителей и писал очередное «головокружение от успехов», оставаясь в глазах многих непогрешимым арбитром.

В сталинской системе мотивации кнут явно перевешивал пряник. Поведение сталинских управленцев, включая подручных – непосредственных помощников, зачастую определялось животным страхом, просто инстинктом самосохранения. Противоречить было смертельно опасно. Выполнить невольно, под давлением страха взятые на себя обязательства – часто невозможно. Отсюда ложь и очковтирательство, стремление тянуть резину. Но не думайте, что своевременное и качественное исполнение директив товарища Сталина гарантировало безопасность! Тут-то и подстерегал подвох. «Надо было служить ему на какую-то долю сил – больше половины, но никогда на полную. Сталин не терпел открытого невыполнения. Однако чересчур удачное выполнение он ненавидел: он усматривал в этом подкоп под свою единственность. Никто, кроме него, не должен был ничего знать, уметь и делать безупречно!…

Как царь Мидас своим прикосновением обращал всё в золото, так Сталин своим прикосновением обращал всё в посредственность». (А. Солженицын. В круге первом. См. примеч. 98.)

Пред своим народом государь появлялся редко, и на всяких съездах, пленумах, бюро и узких совещаниях говорил мало. Он больше думал. Нам, конечно, не дано проникнуть в потаённые мысли человека, тем более умершего много лет назад, но можно предположить с известной долей вероятности, что не о счастье народном и не о творческом развитии идей марксизма-ленинизма больше всего думалось товарищу Сталину. А «с кем сейчас по пути и до какого столба» (там же, см. примеч. 99), чтобы проводить единственно правильную линию, воплощать в жизнь единственно верное учение. И глядя на попутчиков и верных соратников, товарищ Сталин мысленно себя спрашивал: «Не наступил ли уже момент, когда этим человеком надо пожертвовать?» (Там же. См. примеч. 100.)

«Я хочу коснуться ещё одного важного обстоятельства, а именно одной слабости, от которой трудно уберечься правителям, если их не отличает особая мудрость и знание людей. Я имею в виду лесть и льстецов, которых во множестве приходится видеть при дворах государей, ибо люди так тщеславны и так обольщаются на свой счёт, что с трудом могут уберечься от этой напасти. Но беда ещё и в том, что когда государь пытается искоренить лесть, он рискует навлечь на себя презрение. Ибо нет другого способа оградить себя от лести, как внушив людям, что, если они выскажут тебе всю правду, ты не будешь на них в обиде, но когда каждый сможет говорить тебе всю правду, тебе перестанут оказывать должное почтение. Поэтому благоразумный государь должен избрать третий путь, а именно: отличив нескольких мудрых людей, им одним предоставить право высказывать всё, что они думают, но только о том, что ты сам спрашиваешь и ни о чём больше; однако спрашивать надо обо всём и выслушивать ответы, решение же принимать самому и по своему усмотрению. На советах с каждым из советников надо вести себя так, чтобы все знали, что чем безбоязненнее они выскажутся, тем более угодят государю; но вне их никого не слушать, а прямо идти к намеченной цели и твёрдо держаться принятого решения. Кто действует иначе, тот либо поддаётся лести, либо, выслушивая разноречивые советы, часто меняет своё мнение, чем вызывает неуважение подданных. (И здесь товарищ Сталин свято соблюдал заветы мудреца. К тому же, он чётко разделял, когда заниматься делами и выслушивать деловые советы, а когда выслушивать лесть и принимать поклонение. – С. Ю.)

Таким образом, государь всегда должен советоваться с другими, но только когда он того желает, а не когда того желают другие; и он должен осаживать всякого, кто вздумает, непрошенный, подавать ему советы. Однако сам он должен широко обо всём спрашивать, о спрошенном терпеливо выслушивать правдивые ответы и, более того, проявлять беспокойство, замечая, что кто-либо почему-либо опасается говорить ему правду. Многие полагают, что кое-кто из государей, слывущих мудрыми, славой своей обязаны не себе самим, а добрым советам своих приближённых, но мнение это ошибочно. Ибо правило, не знающее исключений, гласит: государю, который сам не обладает мудростью, бесполезно давать благие советы, если только такой государь случайно не доверится мудрому советнику, который будет принимать за него все решения. Но хотя подобное положение и возможно, ему скоро пришёл бы конец, ибо советник сам сделался бы государем. Когда же у государя не один советник, то, не обладая мудростью, он не сможет примирить разноречивые мнения; кроме того, каждый из советников будет думать лишь о собственном благе, а государь этого не разглядит и не примет меры. Других же советников не бывает, ибо люди всегда дурны, пока их не принудит к добру необходимость. Отсюда можно заключить, что добрые советы, кто бы их ни давал, родятся из мудрости государей, а не мудрость государей родится из добрых советов». (Н. Макиавелли. Государь. Гл. 7.)

Чрезвычайно интересной показалась мне точка зрения Макиавелли на то, что являлось главной интригой политической жизни в сталинскую эпоху, и о чём до сих пор не утихают споры – было ли оно на самом деле или не было? Заговоры. «Что же касается подданных, то когда снаружи мир, то единственное, чего следует опасаться, – это тайные заговоры. Главное средство против них – не навлекать на себя ненависти и презрения подданных и быть угодным народу, чего добиться необходимо, как о том подробно сказано выше. Из всех способов предотвратить заговор самый верный – не быть ненавистным народу. Ведь заговорщик всегда рассчитывает на то, что убийством государя угодит народу; если же он знает, что возмутит народ, у него не хватит духа пойти на такое дело, ибо трудностям, с которыми сопряжён всякий заговор, нет числа. Как показывает опыт, заговоры возникали часто, но удавались редко. Объясняется же это тем, что заговорщик не может действовать в одиночку и не может сговориться ни с кем, кроме тех, кого полагает недовольными властью. Но открывшись недовольному, ты тотчас даёшь ему возможность стать одним из довольных, так как, выдав тебя, он может обеспечить себе всяческие блага.

Таким образом, когда с одной стороны выгода явная, а с другой – сомнительная, и к тому же множество опасностей, то не выдаст тебя только такой сообщник, который является преданнейшим твоим другом или злейшим врагом государя.

Короче говоря, на стороне заговорщика – страх, подозрение, боязнь расплаты; на стороне государя – величие власти, друзья и вся мощь государства; так что если к этому присоединяется народное благоволение, то едва ли кто-нибудь осмелится составить заговор. Ибо заговорщику есть что опасаться и прежде совершения злого дела, но в этом случае, когда против него народ, ему есть чего опасаться и после, ибо ему не у кого будет искать убежища». (Там же. Гл. 19.)

Заговор, скорее всего, был. И заговорщики явно рассчитывали на то, чтобы «убийством государя угодить народу». Но об этом – в заключительной главе.

И последнее. «Государь должен также выказывать себя покровителем дарований, привечать одарённых людей, оказывать почёт тем, кто отличился в каком-либо ремесле или искусстве. Он должен побуждать граждан спокойно предаваться торговле, земледелию и ремёслам, чтобы одни благоустраивали свои владения, не боясь, что эти владения у них отнимут, другие – открывали торговлю, не опасаясь, что их разорят налогами; более того, он должен располагать наградами для тех, кто заботится об украшении города или государства. Он должен также занимать народ празднествами и зрелищами в подходящее для этого время года». (Там же. Гл. 21.) Ох, не те были времена, чтобы «спокойно предаваться торговле, земледелию и ремёслам»! … Что же касается зрелищ и празднеств «в подходящее время года», то народу предлагались на выбор парады, шествия и демонстрации 7-го ноября осенью и 1-го мая весной, а также футбол летом и хоккей зимой. Никогда с такой страстью не предавались созерцанию спортивных зрелищ, как в те годы! Народ болел за любимые команды, а сталинские вельможи и сам «кронпринц» Василий покровительствовали спортивным клубам, опережая на десятилетия Романа Абрамовича…

И, разумеется, товарищ Сталин стремился «выказывать себя покровителем дарований», оказывал почёт отличившимся в искусстве, причём не только тем, кто утверждал с помощью искусства культ его личности. Вопрос этот представляется мне настолько важным и интересным, что я решил посвятить ему всю следующую главу.