Читать книгу "Прав ли Бушков, или Тающий ледяной трон. Художественно-историческое исследование"

Глава 7. Сталин и властители дум

28 мая 1928 года в СССР возвратился Максим Горький, явно приурочивший возвращение на родину к своему шестидесятилетию. Если Лев Толстой, по выражению Ленина, «зеркало русской революции», то Алексея Пешкова, писавшего под псевдонимом М. Горький, советская интеллигенция наградила прозвищами «буревестник революции» и «великий пролетарский писатель». Однако шестьдесят лет – срок немалый, Горький начал литературную карьеру задолго до революции, и это можно считать главным доказательством того, что был он в первую очередь русским писателем. Рано лишившись родителей и будучи отправлен «в люди» своим скупым и жестоким дедом, разорившимся предпринимателем, Алексей Пешков узнал жизнь разных классов российского общества, и, в отличие от сермяжных славянофилов, не старался смотреть на него сквозь розовые очки.

Вот времяпровождение среднего класса, купечества третьей-второй гильдии в изображении Горького.

«Весь гостиный двор, всё население его, купцы и приказчики, жили странной жизнью, полною глуповатых по-детски, но всегда злых забав. Если приезжий мужик спрашивал, как ближе пройти в то или иное место города, ему всегда указывали неверное направление, – это до такой степени вошло у всех в привычку, что уже не доставляло удовольствия обманщикам. Поймав пару крыс, связывали их хвостами, пускали на дорогу и любовались тем, как они рвутся в разные стороны, кусают друг друга; а иногда обольют крысу керосином и зажгут её. Навязывали на хвост собаке разбитое железное ведро; собака в диком испуге, с визгом и грохотом мчалась куда-то, люди смотрели и хохотали».

«Одна из таких забав гостиного двора» казалась Алёше Пешкову «особенно обидной и противной». У одного из купцов был приказчик, славившийся своим обжорством. Хозяин хвастался этой его особенностью, как хвалятся силой коня, и часто вызывал коллег-купцов на пари:

«– Кто идёт на десять целковых? Стою на том, что Мишка сожрёт в два часа времени десять фунтов окорока! (Фунт – 400 граммов, итого – четыре килограмма копчёного мяса. – С. Ю.)

Но все знали, что Мишка способен сделать это и говорили:

– Пари не держим, а ветчины можно купить, пускай жрёт, мы поглядим».

И вот вылезает из тёмного чулана недоумок Мишка, странно тощий при своём невероятном обжорстве и молча смотрит на хозяина мутными глазами.

«– Батман окорока сожрёшь?

– В какое время-с?…

– В два часа.

– Трудно-с. … Позвольте парочку пива-с!»

Куплена лучшая, без костей, ветчина. Собираются поглядеть на омерзительное зрелище все желающие, кого вместит лавка, «…всё матёрые купцы, туго закутанные в тяжёлые шубы, похожие на огромные гири; люди с большими животами, а глаза у всех маленькие, в жировых опухолях и подёрнуты сонной дымкой неизбывной скуки».

Начинается представление. Толстый кусок ветчины Мишка кладёт на тоненький ломтик хлеба, обеими руками подносит к дрожащим губам, облизывает губы «длинным собачьим языком» и…

«– Чисто – медведь мнёт!

– А ты видал медведя за едой?

– Али я в лесу живу? Это говорится так – жрёт, как медведь.

– Говорится – как свинья.

– Свинья свинью не ест…

Неохотно смеются, и тотчас кто-то знающий поправляет:

– Свинья всё жрёт – и поросят и свою сестру…»

Два часа средний класс наблюдает с интересом, как двигаются челюсти едока, как буреет его лицо, вылезают из орбит глаза. Подбадривают, видя, что подходит к концу время, навались, мол, Михайла! «Мишкин хозяин задорно кричит:

– Держу четвертной билет! Мишка, не выдай!

Публика задорит хозяина, но никто не принимает пари».

Уже выпито всё пиво, и проталкивать мясо в желудок всё тяжелее. Мишкино лицо само становится похожим по цвету на ветчину, уже кажется, что парень упадёт сейчас замертво… Но вот он съел и мясо, и хлеб, и хрипит задушенно, просит «испить». А хозяин бурчит недовольно:

«– Опоздал, подлец, на четыре минуты…» (М. Горький. В людях. См. примеч. 101.)

Ну, как вам интеллектуальный уровень этих развлечений?

А вот как описывает Горький жизнь патриархальной русской деревни.

«Жизнь села встаёт передо мной безрадостно. Я многократно слышал и читал, что в деревне люди живут более здорово и сердечно, чем в городе. Но – я вижу мужиков в непрерывном, каторжном труде, среди них много нездоровых, надорвавшихся в работе и почти совсем нет весёлых людей. Мастеровые и рабочие города, работая не меньше, живут веселее и не так нудно, надоедливо жалуются на жизнь, как эти угрюмые люди. Жизнь крестьянина не кажется мне простой, она требует напряжённого внимания к земле и много чуткой хитрости в отношении к людям. И не сердечна эта бедная разумом жизнь, заметно, что все люди села живут ощупью, как слепые, все чего-то боятся, не верят друг другу, что-то волчье есть в них.…

Бабы особенно часто жалуются на болезни, у них что-то «подкатывает к сердцу», «спирает в грудях» и постоянно «резь в животе», – об этом они больше и охотнее всего говорят, сидя по праздникам у своих изб или на берегу Волги. Все они страшно легко раздражаются, неистово ругая друг друга.

Из-за разбитой глиняной корчаги, ценою в двенадцать копеек, три семьи дрались кольями, переломили руку старухе и разбили череп парню. Такие драки почти каждую неделю.

Парни относятся к девицам откровенно цинично и озорничают над ними: поймают девок в поле, завернут им юбки и крепко свяжут подолы мочалом над головами. Это называется «пустить девку цветком». По пояс обнажённые снизу девицы визжат, ругаются, но, кажется, им приятна эта игра, заметно, что они развязывают юбки свои медленнее, чем могли бы. В церкви за всенощной парни щиплют девкам ягодицы, кажется, только для этого они и ходят в церковь. В воскресенье поп с амвона говорил:

– Скоты! Нет разве иного места для безобразия вашего?» (М. Горький. Мои университеты. См. примеч. 102.)

Пожив среди народа, понаблюдав такой вот быт и нравы, Алексей Максимович выбился в «аристократы духа», стал известным всему миру писателем. Он исповедовал левые взгляды, и не просто исповедовал, а принимал деятельное участие в революционном движении и помогал революционерам разных мастей материально. Народники, эсеры и социал-демократы подобно славянофилам тоже идеализировали народ, полагая, что революция сметёт правящую элиту – царя, дворян, промышленников и купцов – и решит этим все проблемы общества. Как же мог, спросите вы, Горький, знавший народ не понаслышке, готовить в России революцию – прятать у себя революционеров и их подрывную литературу, щедро финансировать их из огромных писательских гонораров, доходов от издания своей газеты, организовывать для них сборы пожертвований среди состоятельных людей? Неужели не ясно было ему, что революция сразу выродится в «бессмысленный и беспощадный» бунт черни? Не знаю… А о чём думали всякие господа морозовы, капиталисты-фабриканты, тоже «отстёгивавшие» и всячески помогавшие и эсерам, и эсдекам, и большевикам? Хотели придавить конкурентов, организуя руками революционеров стачки и погромы? А может, самоубийцами были? Трудно понять загадочную русскую душу.

И вот по счастливому стечению обстоятельств, благодаря ненужной России мировой войне и слабости, проявленной императором Николаем, сбылись мечты народных заступников – разразилась в стране чаемая ими буря. Однако от первых же порывов революционного ветра волосы зашевелились на голове у самого «буревестника». Грозно заволновалось, зарокотало бескрайнее крестьянское море, в котором тонули и буржуи, и дворяне, и пролетариат, и политические партии… Уже весна и лето семнадцатого года принесли плоды в виде развала армии – «Глумясь, с офицера оружье снимали, с плеча его рвали погон…», и крестьянских бунтов с погромами и поджогами имений. Захват же власти большевиками осенью кое-кому вообще представился началом конца света. Кровавыми слезами плакали интеллигенты, купцы, чиновники, земские начальники, промышленники-фабриканты и, конечно же, помещики и просто зажиточные крестьяне. Городские пролетарии настороженно помалкивали. «Заводы – рабочим!» – это конечно хорошо, но уж больно непонятно, как на практике урвать в личную собственность кусочек завода или фабрики. И только деревенская беднота и середняки воспряли духом, буквально ошалели от тех прав, которые, казалось, на вечные времена предоставила им советская власть. Согласно «Декрету о земле», вся помещичья земля и всё помещичье имущество, движимое и недвижимое, весь скот и сельхозинвентарь, всё отдавалось крестьянам! Вдобавок – «Декрет о мире». Мир «без аннексиев и контрибуций»! А стало быть – дембилиза… демоблиза… ция. Да ну их, эти господские слова, айда по домам, ребята, а то землю без нас поделят! Казалось, настал на земле мужицкий рай! Шлёпнули в Могилёве главнокомандующего генерала Духонина. Фронт окончательно рухнул, и пошли с запада эшелоны, набитые растрёпанной, возбуждённой солдатнёй. По пути пьянствовали, вдребезги разносили станции, ставили к стенке железнодорожников, ежели те осмеливались не давать паровозы. Напрасно Ленин взывал из Петрограда, что «войну невозможно окончить простым втыканием штыков в землю». Его никто не слушал…

Ручейками растекались вооружённые солдаты по волостям и деревням, и вскоре крестьянские толпы во главе с бывшими фронтовиками трогались в направлении поместий. Грабили качественно, оставляя не успевших унести ноги дворян полуголыми в четырёх ободранных стенах. Мстили тем, из-за кого жили впроголодь, иногда в полуразвалившихся холодных избах. Гребли зерно из амбаров, уводили скот, где он был, разбирали упряжь и инвентарь, волокли на санях и телегах драгоценные мебеля карельской берёзы, картины, рояли, палисандровые секретеры, водружали их в хлевах и овинах. В хозяйстве и сломанный х… пригодится!

Делили землю. Рубили древесину в бывших частных лесах и возводили себе новые хаты и дворовые постройки.

Вопреки мифам о патологической жадности «кулака» немногочисленные зажиточные крестьяне не участвовали в этом празднике жизни. Сильно опасались, что их самих остригут под ту же гребёнку. Прятали по укромным местам, закапывали в землю зерно, одежду, посуду, деньги. Естественно, многое пришло в негодность, не принеся своим владельцам ничего кроме огорчений.

«При этом надо напомнить, что основное товарное производство зерна давали не крестьянские хозяйства, а помещичьи усадьбы (также и столыпинские хуторяне и отрубщики). Громя культурные хозяйства, крестьяне подрывали основу государственного продовольственного снабжения и по-настоящему протягивали в города «костлявую руку голода». (С. и Е. Рыбас. СТАЛИН. Судьба и стратегия. См. примеч. 103.) Боже, какой бред! Конечно же, не мог быть крестьянин основным товарным производителем, ведь и после пресловутой столыпинской реформы оставался он в массе своей безземельным, а то и безлошадным. По площади общинной (т. е. находившейся в собственности крестьян) пахотной земли на душу населения Россия превосходила Европу, но сильно уступала ей в урожайности. Виной тому – наш ужасный климат: поздняя весна, короткое, часто засушливое или дождливое лето, ранняя осень и долгая, морозная зима. Чего стоили все преобразования на европейский, азиатский и Бог знает какой ещё лад, затеваемые нашими правителями – столыпинское разрушение общины, передача земли в семейную собственность хуторян с предполагаемым землеулучшением, более поздняя сталинская коллективизация, механизация и химизация? Представьте рачительного хозяина, заботящегося о плодородии почвы, удобряющего её органикой, быстро и качественно вспахавшего землю с помощью трактора, имеющего наготове комбайн для уборки урожая. Чем поможет ему всё это, если посевы погибнут во время июньского заморозка, высохнут или сгниют от дождя? Зона рискованного земледелия – и этим всё сказано. Возместить низкую урожайность можно только увеличением посевных площадей, так что российским крестьянам для самопрокорма и производства товарной сельхозпродукции нужна была пахотная земля, львиная доля которой оставалась у помещиков. Впрочем, земли на всех не хватало никогда – даже после окончания гражданской, после «чёрного передела», боевых действий, красного и белого террора и эпидемий, сильно проредивших население. Все дореволюционные «культурные хозяйства» держались на горбу дешёвых батраков из окрестных сёл, а то и пришлых за сотни и тысячи вёрст. Можно было поступить и проще: раздать землицу в аренду безземельным по задранной цене, и пусть вкалывают вроде бы на себя, а на самом деле – на «культурного» хозяина, расплачиваясь хоть зерном, хоть наличными. Так что может быть и поделом всем этим кровососам? И не их гибель стала главной причиной голода?

…Подступавшая зима 1917 – 1918 годов укрывала сугробами Россию. Впервые за сотни лет русская деревня впадала в свою зимнюю спячку счастливой и умиротворённой. Грезилось ей, как по весне начнёт она пахать и засевать новые наделы, и не знала она, что большевики, воспользовавшись её утробными инстинктами для захвата власти, готовят ей продразвёрстку, мобилизацию в свою Красную армию и ещё кое-какие сюрпризы.

Алексей Максимович Горький решительно воспротивился всему, что сотворили его недавние друзья. В своей литературно-политической газете «Новая жизнь» он начал публиковать цикл статей о происходящем под общим названием «Несвоевременные мысли. Заметки о революции и культуре».

«Птенцы из большевиков почти ежедневно говорят мне, что я «откололся» от «народа». Я никогда не чувствовал себя «приколотым» к народу настолько, чтоб не замечать его недостатков, и так как я не лезу в начальство, – у меня нет желания замалчивать эти недостатки и распевать тёмной массе русского народа демагогические акафисты.…

Из этого материала – из деревенского тёмного и дряблого народа – фантазёры и книжники хотят создать новое, социалистическое государство, – новое не только по формам, но и по существу, по духу. Ясно, что строители должны работать применительно к особенностям материала, а главнейшей и наиболее неустранимой особенностью деревенского люда является свирепый собственнический индивидуализм, который неизбежно должен будет объявить жестокую войну социалистическим стремлениям рабочего класса (уж если люмпен-пролетария Алексей Максимович идеализировал, то истинного пролетария и подавно – С. Ю.).

Парижскую коммуну зарезали крестьяне, – вот что нужно помнить рабочему». (М. Горький. Несвоевременные мысли: Заметки о революции и культуре. М., 1990. См. примеч. 104.)

«Реформаторам из Смольного нет дела до России, они хладнокровно обрекают её в жертву своей грезе о всемирной или европейской революции.

В современных условиях русской жизни нет места для социальной революции, ибо нельзя же, по щучьему веленью, сделать социалистами 85% крестьянского населения страны, среди которого несколько десятков миллионов инородцев-кочевников». (Там же. См. примеч. 105.)

Разумеется, «реформаторы из Смольного» не стерпели такой отповеди, и горьковскую «Новую жизнь» прихлопнули вместе с другими оппозиционными газетами. Однако Алексей Максимович не отказывался от сотрудничества с новой властью в области культуры и народного просвещения. Неоспоримы его заслуги в спасении представителей творческой интеллигенции от красного террора, голода и болезней. С этой целью им были придуманы и созданы издательство «Всемирная литература» и коммуны «Дом учёных» и «Дом искусств». Горький смог «пробить» их организацию и финансирование в Совете народных комиссаров, кроме того, он открыто заступался перед новой властью за попавших к ней в немилость. Но даже близкое знакомство с Лениным не помогло отстоять, например, Николая Гумилёва. В конце концов, Горькому пришлось эмигрировать. И не ему одному. В связи с именем политэмигранта Горького сразу вспоминаются имена политэмигрантов Бунина и Куприна. Как и Горький, они видели Россию такой, какой она была на самом деле, без прикрас. (Вспомните хотя бы рассказ Куприна «Олеся», где любовь городского «барина» и лесной колдуньи разворачивается на фоне беспросветной нищеты и дикости полесской деревни.) Они, правда, не мечтали об очистительной революционной грозе, но были шокированы, когда она разразилась, не меньше «буревестника». Буря вышвырнула их в эмиграцию. Ивану Бунину уже не суждено было увидеть родину. Куприн вернулся в СССР в 1937 году больным, впавшим в детство стариком.

Как уже было сказано, Горький прожил в Италии, в Сорренто, до 1928 года. Казалось бы, Италия, колыбель цивилизации, форпост мировой культуры, где же и пребывать писателю с мировым именем для поддержания своего реноме? Однако мировая слава как-то незаметно улетучивалась. Времена менялись, мир волновали другие писатели и другие герои.

Мало кому интересный в Италии, Горький поддерживал связь с родиной, и ему настойчиво давали понять, что он не забыт, что на родине его по прежнему читают, что страна победившей революции ждёт обратно великого пролетарского писателя. Приезжали в Сорренто гости из Советской России, заходили в Неаполь советские торговые суда, и моряки целыми делегациями посещали виллу Алексея Максимовича. Сталин, словно змей-искуситель, говорил издали комплименты, приглашал возвратиться, соблазнял участием в великих преобразованиях. К тому же, с родины время от времени капали изрядные гонорары за переиздание горьковских произведений.

Злые языки утверждают, что своё материальное положение и бытовые условия в Сорренто Горький считал недостойными звания мировой знаменитости, а Сталин предлагал ему не просто деньги, но положение «живого классика», славу и почёт…

Мало кто и тогда, и позже интересовался переживаниями одинокого пожилого человека, заброшенного волею судьбы на чужбину и элементарным образом ностальгирующего по родине. Пролетарский писатель представлялся всем фигурой в первую очередь политической, да и был ей на самом деле. Горький с его презрением к крестьянству, купцам и предпринимателям (теперь переименованным в «нэпманов») устраивал Сталина как никто другой. В своих произведениях он неоднократно воспевал люмпен– и просто пролетариев типа уже знакомого читателю ворюги Челкаша и социал-демократа Власова (см. роман «Мать»). Поскольку именно традиционное крестьянство и нэпманы должны были стать главной жертвой сталинских преобразований, великий пролетарский писатель Горький нужен был Сталину, чтобы освятить своим авторитетом раскулачивание, коллективизацию и индустриализацию.

Однако нельзя сказать, что Горький, презирая крестьянство, не сочувствовал ему в глубине души. Он догадывался, что народ будут не просвещать и обогащать, а разорять и ссылать, и в первую очередь тех, кто за время НЭПа выкарабкался из нищеты. И поехал в СССР может быть и затем, чтобы попытаться смягчить грядущие жестокости. Во всяком случае, такой вывод напрашивается из анализа происшедшего в дальнейшем.

Белорусский вокзал встретил великого пролетарского писателя многотысячным митингом. Уже с марта 1928 года газеты, захлёбываясь славословием, готовили страну к его возвращению. Сталин мог довольно потирать руки: возглавляемая им партия одержала важную политическую победу. Известный всему миру критик большевизма фактически признал свои ошибки и готов занять место в первых рядах строителей светлого будущего. Советское правительство сразу же организовало для него турне по новостройкам. Ему показали величественную картину возведения Днепровской ГЭС. Он побывал в Харькове, Сталинграде, Ростове-на-Дону, Саратове, Казани, Тифлисе, Ереване… Не остался без внимания город детства и юности – Нижний Новгород. А столица, наконец, по достоинству оценила вклад буревестника в дело революции, поселив его в особняке на Малой Никитской улице, принадлежавшем в прежние времена миллионеру Рябушинскому. Да ещё наградили пролетарского писателя именьицем в Подмосковье.

Живите и радуйтесь, Алексей Максимович! Не отказывайте только выполнять мелкие просьбы советской власти. Очень нужен ей ваш авторитет гуманиста и правдолюбца. Вот, скажем, есть у нас в Белом море на Большом Соловецком острове СЛОН. Нет, нет, не животное, что вы… В Белом море киты есть, а слоны на тамошних островах не водятся. Это аббревиатура такая – Соловецкий Лагерь Особого Назначения. Тюрьма для изоляции политических преступников. От общества, разумеется. Наше общество этих бывших белогвардейцев, капиталистов и помещиков до сих пор так ненавидит, что готово их растерзать, поэтому мы их изолировали. Только вот буржуазная Европа клевещет на нас (да вы может и сами слыхали, пока там жили), что мы в этой тюрьме наших врагов якобы морим голодом, пытаем и расстреливаем. Так вот надо туда съездить, самому посмотреть и подтвердить, что ничего такого, конечно же, и в помине нет. Вам поверят!

И пришлось Алексею Максимовичу съездить, самому посмотреть и подтвердить. И ему, конечно же, поверили.

Начавшуюся в деревне коллективизацию пролетарский писатель должен был одобрять, рекламировать и прославлять. Если он пытался публично заикнуться о перегибах, голоде и зверствах уполномоченных и активистов, его мягко урезонивали, напоминали о трудностях переходного периода, о капиталистическом окружении, которое только и ждёт повода, чтобы дискредитировать великие социалистические идеи, столь притягательные для угнетённых народов Европы, Америки, Африки и Азии! Нам бы, Алексей Максимович, коллективизацию с индустриализацией в кратчайшие сроки провернуть, а там – победителей не судят! И с нарушениями разберёмся, всему своё время, да вон, товарищ Сталин уже и «Головокружение от успехов» написал. Товарищ Сталин при встречах был сама любезность, сама приветливость, выказывал глубокую озабоченность положением дел в литературе. Представьте себе, Алексей Максимович, у нас на литературном фронте засилье ультрареволюционеров из Российской ассоциации пролетарских писателей – РАПП. Заправляет ею некий Леопольд Авербах, свояк зампредседателя ОГПУ Генриха Ягоды. Они думают, что новую культуру можно построить на пустом месте, отказавшись от наследия прошлого, они даже Пушкина предлагают выбросить за борт, как ненужный балласт. Для них даже Маяковский – литературный агент буржуазии! Ну, просто какое-то литературное ОГПУ! Мы так ждали вас, Алексей Максимович, чтобы демократизировать литературную жизнь в стране, кто как не вы с вашим авторитетом сможете этого добиться? И бросался Алексей Максимович со своим авторитетом в горячую дискуссию, организовывал преобразование диктаторски-пролетарской Ассоциации в демократический Союз писателей, чтобы хоть в среде литераторов сохранить остатки вольнодумства, чтобы хоть призрачная оппозиция безраздельно правящей партии была в стране Советов! А Иосиф Виссарионович знай посмеивался в свои усы, трудитесь, трудитесь, Алексей Максимович, если надо будет, мы всех этих литературных вольнодумцев запряжём в нашу триумфальную колесницу, есть у нас для этой публики и кнут, и пряник… Тут кстати всамделишнее ОГПУ с ведома и одобрения товарища Сталина распоясалось не на шутку, устроило на прокладке Беломорско-Балтийского канала прямо какой-то северный Дахау, выведя в расход сотни тысяч бывших крестьян-кулаков и прочих социально-вредных элементов. И опять слухи просочились в Европу. Вот где снова пригодился Алексей Максимович с его авторитетом и вся писательская братия-демократия, кому ж, как не им, поверит Европа, что на самом деле была та стройка праздником труда, единым порывом вдруг прозревших уголовников и даже некоторых классовых врагов навстречу Советской власти? И уж во всяком случае – боже упаси! – не было на канале никаких смертей. А если это и не совсем так, если и придётся писателям кое-где покривить душой, то опять же должны понять товарищи, что время такое. Что окружены врагами. Что иначе нельзя было. А если товарищи писатели всё же не поймут, товарищ Ягода может и втолковать.

Но товарищи поняли всё правильно. И появилась книга, по мерзости своей превзошедшая всё до неё написанное и изданное в мировой литературе. ГИЗ, 1934 г., «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина». Под редакцией М. Горького (от великой русской литературы), Л. Л. Авербаха (от литературного ОГПУ) и С. Г. Фирина (зам. нач. ГУЛАГа – от всамделишного ОГПУ). Написана коллективом авторов, среди которых – всё тот же Максим Горький, Валентин Катаев, Михаил Зощенко, Алексей Толстой… Всего – 36 имён, цвет советской литературы. Сей монументальный труд уже через три года после издания стал библиографической редкостью, ибо товарищ Сталин имел обыкновение на ходу корректировать прошлое. Руководители строительства канала, чекисты-гепеушники, именами и фотографиями которых пестрели страницы книги, были разоблачены и уничтожены как враги народа, вычеркнуты из нашей истории, и сама книга, сыгравши свою историческую роль, подлежала уничтожению. Её изымали из библиотек. Она буквально обжигала руки частных владельцев и её торопились выбросить подальше или сунуть в печь. Поэтому редко кому из ныне живущих довелось листать её. Мне тоже не довелось, но я могу представить себе, как она выглядела. Ибо в моей домашней библиотеке есть другая монументальная книга сталинской эпохи. Пищепромиздат, 1953 г., «Книга о вкусной и здоровой пище». На её обложке вокруг названия – рельефный венок из овощей, фруктов, рыбин, окороков, сыров, хлебов, банок с икрой, тортов, конфет, сосисок, винных бутылок и прочего в том же духе. С применением той же полиграфической технологии на обложку «Беломорканала» был помещён сталинский барельеф. Эпиграф из «вкусной книги» тоже подходит и туда, и сюда: «Характерная особенность нашей революции состоит в том, что она дала народу не только свободу, но и материальные блага, но и возможность зажиточной и культурной жизни. И. Сталин». Так и представляешь себе процесс «перековки», в ходе которого сотни тысяч преступников радостно предаются созидательному труду в надежде на свободу, материальные блага и возможность зажиточной и культурной жизни. Впрочем, авторы «Беломора» идут дальше! Главная идея книги в том, что созидательный труд на благо мировой революции слаще свободы, а недоедание во имя высоких идеалов выше пошлой сытости!

Весёлая была книга…

Что же после всего этого оставалось делать нашему буревестнику с подрезанными крыльями, сидящему в золотой клетке на сладких казённых харчах? Как сохранить остатки самоуважения? Оставалось делать то, что ему удавалось лучше всего – заступаться за попавших в немилость. А такие, разумеется, были. Молодому писателю Михаилу Шолохову после начала публикации третьей книги «Тихого Дона» вполне можно было ожидать ночного визита джентльменов в голубых фуражках. Предыстория здесь такова. «Самое загадочное произведение двадцатого века», «казачья «Война и мир» было начато Шолоховым в 1925 году. Первая книга романа увидела свет в 1927-м. Незаурядный талант никому не ведомого до той поры автора, не имевшего в активе ничего, кроме тощей книжонки «Донских рассказов», вызвал лютую зависть многих маститых писателей. Шолохова сразу обвинили в банальном плагиате. Якобы к нему попала рукопись казачьего офицера, не то погибшего в Гражданскую, не то расстрелянного позже чекистами. Назывались даже имена. Одно из них – Харлампий Ермаков, расстрелянный ОГПУ в 1928 году. Не исключено, что Леопольд Авербах уговорил свояка Ягоду выбить из офицера соответствующие показания, а потом устранить ненужного свидетеля. Лично у меня нет сомнений, что эта публика способна была на любую подлость, а потому комментировать дальше представленные ими «факты» я не буду. Тем более что достоверно известно другое. Шолохов, желая объективно отразить историю в своей эпопее, использовал издававшиеся за границей мемуары и дневники казачьих офицеров и атаманов, объезжал донские станицы и хутора, собирая свидетельства непосредственных участников событий, изучал доступные ему советские архивные материалы. Конфликт, возникший на почве зависти, питался в дальнейшем политическими разногласиями. Если первые две книги «Тихого Дона» руководители страны Советов и функционеры литературного ОГПУ кое-как приняли, хотя и кривились, то книга третья переполнила чашу пролетарского терпения. В этой части романа подробно описывались зверства большевиков на Дону, спровоцировавшие так называемое Вешенское восстание под лозунгом «За Советскую власть без коммунистов» и позорное бессилие Красной армии перед плохо вооружёнными повстанцами. Публикация романа в журнале «Октябрь» была приостановлена. Видный член РАППа Александр Фадеев написал Шолохову письмо, в котором советовал переработать третью книгу и в частности, скорее в ней же сделать Григория Мелехова красным. Это было так же невозможно, как во второй части «Трёх мушкетёров» сделать д’Артаньяна гвардейцем кардинала. Словом, опала была близка и вот-вот должен был «сверкнуть красным лучом блистающий меч правосудия», но тут вмешался Алексей Максимович. Для начала он мягко осадил Фадеева: «Шолохов очень даровит, из него может выработаться отличнейший советский литератор, с этим надо считаться». (См. примеч. 106.) Затем Горький организовал ни много ни мало как встречу Шолохова с самим Сталиным. Свидание состоялось в июне 1931 г. в вышеупомянутых горьковско-рябушинских апартаментах на Малой Никитской. Рассказ Шолохова об имевшем место разговоре был записан его биографом Валентином Осиповым.

«Сидели за столом. Горький всё больше молчал, курил да жёг спички над пепельницей. Целую кучу за разговор нажёг. (Штришок, казалось бы, а душевное состояние Алексея Максимовича приоткрывает! – С. Ю.)

Сталин задал вопрос: «Почему вы так смягчённо описываете генерала Корнилова? Надо его образ ужесточить».

Я ответил: «Поступки Корнилова вывел без смягчения. Но действительно некоторые манеры и рассуждения изобразил в соответствии с пониманием облика этого воспитанного на офицерском кодексе чести и храброго на германской войне человека, который субъективно любил Россию. Он даже из германского плена бежал».

Сталин воскликнул: «Как это – честен?! Он же против народа пошёл! Лес виселиц и моря крови!» (Как искренне звучит сталинское возмущение террором! – С. Ю.)

Должен сказать, что эта обнажённая правда убедила меня. Я потом отредактировал рукопись…

Сталин новый вопрос задал: «Где взял факты о перегибах Донбюро РКП (б) и Реввоенсовета Южфронта по отношению к казаку-середняку?»

Я ответил, что роман описывает произвол строго документально – по материалам архивов. Но историки, – сказал, – эти материалы обходят и гражданскую войну показывают не по правде жизни. Они скрывают произвол троцкистов, тех, кто обрушил репрессии на казаков. Троцкисты разрушили союз советской власти с середняком. Троцкий проявил вероломство. (Это верно, проявил. И вообще, в разговоре со Сталиным – ход беспроигрышный. Вали всё волку на холку. – С. Ю.)…