Читать книгу "Прав ли Бушков, или Тающий ледяной трон. Художественно-историческое исследование"

Ещё недавно они читали в учебниках истории об античном рабстве, как о чём-то далёком и нереальном, а нынче им самим предстояло превратиться в рабов! К тому же, как известно, беда не ходит одна. Вдруг заболел отец и в считанные дни сгорел от крупозной пневмонии. Глотая слёзы, мать собрала Машу в далёкую дорогу. Сначала – пешком, в сопровождении подводы с вещами, до сборного пункта в соседних Прилуках, где Маша училась в школе-десятилетке, живя у родственников. Там на вокзале погрузка в холодные товарные вагоны и неожиданная встреча на перроне со стареньким школьным учителем. И его слова, запавшие в душу: «Сделай всё, чтобы не попасть в Германию! Вас всех ждёт страшная судьба! Мы для них – рабочий скот…» А эшелон всё стоял и стоял, и охраны почти не было. Девушки свободно отлучались до вокзального туалета по нужде, да и так, пройтись-размяться вдоль состава… И Маша решила – надо бежать… Бежать прямо сейчас! О последствиях она не думала. Она заговорила об этом с подругами. Те посмотрели на неё, как на сумасшедшую. Мыслимое ли это дело? Да и вещи в вагоне… Там же и сапоги, и платья, и кофты, и шубейка… Целое состояние для крестьянских девушек! А Маша действовала порывом. Махнув на всё рукой, завернула за ближайший угол и ушла с вокзала. Отправилась к родне, где и заночевала. На следующий день в состоянии непонятной эйфории бродила по городу, вечером даже отправилась в местный театр. Давали оперу «Наталка-Полтавка», присутствовал весь районный бомонд, полно было немецких офицеров. Вернувшись после спектакля к родственникам, Маша узнала неприятную новость. Её хватились после очередной переклички. Её уже ищут. Звонили старосте в деревню, мать сказала, может, она у родственников… Надо вернуться, наказание может быть страшным, вплоть до расстрела матери и брата. С немцами шутки плохи. Что же она наделала в своём наивном порыве! Пришлось с понурой головой идти объявляться.

Её отправили в соседний город Бахмач, где на узловой станции находился главный сборный пункт. Увидев колючую проволоку и вышки с пулемётами, Маша поняла, что ловушка захлопнулась. Здесь в обширных бараках с нарами будущие остовские рабочие жили по нескольку дней, а то и неделями. Проходили медкомиссию, потом ждали отправки. Маша сразу нашла своих, в целости и сохранности был и её дорожный мешок с вещами. Лёжа на нарах, жуя немецкий хлеб с кашей, она продолжала раздумывать о том, как ей избегнуть незавидной участи. Случайно она разговорилась с «полицаем» из местных парней, служившим в охране. Обычный молодой человек в штатском, с повязкой на рукаве, на поясе – дубинка (оружие немцы ему не доверили). Собравшись с духом, спросила его, как же всё-таки сделать так, чтобы… не поехать? Василий (так звали парня) отнёсся с пониманием, и сказал, что не берут больных, даже тех, кто болен не хронически. Посоветовал простудиться. И Маша с энтузиазмом принялась подрывать своё здоровье. Лила за пазуху холодную воду, подолгу стояла на улице без верхней одежды, даже ночами лежала раздетой, не укрываясь. Почти перестала есть. И результаты не замедлили сказаться. Когда наступил день медосмотра и она поднималась по лестнице на второй этаж административного здания, где в одной из комнат заседали врачи, её всю трясло, в глазах темнело и приходилось судорожно цепляться за перила, чтобы не упасть. И когда немецкий военврач в белом халате поверх мундира, посмотрев на градусник и пощупав её пульс, повернулся к писарю и коротко бросил: «Нихт!» – она поняла, что победила…

Её перевели в изолятор и оказали кое-какую медицинскую помощь. Несколько раз заглядывал Василий, приносил хлеба и сахару. Подлечив, немцы отпустили Машу на все четыре стороны. Она кое-как добралась домой своим ходом и проболела потом ещё месяца два. И, тем не менее, была вне себя от радости, что осталась. Теперь у неё имелся немецкий «аусвайс», где было сказано, что мобилизации на работу в Рейх она не подлежит.

Жизнь в оккупации продолжалась. В советские послевоенные годы в книгах часто писали, что якобы народ горел ненавистью к оккупантам и только и ждал случая, чтобы схватиться за оружие. На самом деле всё обстояло гораздо сложнее. Большинство помнили страшненькое житьё-бытьё тридцатых годов, да и впитанная с молоком матери крестьянская рассудительность предохраняла от опрометчивых поступков. Восточная Украина – не соседняя Беларусь с её обилием лесов, партизанить здесь было просто технически невозможно. Времена лихих тачанок батьки Махно (у которых сзади было намалёвано «хрен догонишь!») давно миновали, у немца моторизованные войска, у немца отличная авиация. Так что приходилось сидеть тихо и культивировать по приказу оккупантов всякие экзотические растения вроде того, что известно было у нас под казахским названием кок-сагыз (немцы из сельхозкомендатуры называли его как-то по-своему). Это близкий родственник одуванчика, каучуконос, который по сталинскому повелению выращивали во многих районах СССР ещё в тридцатые годы. Прополка полей, сбор лёгких как пух семян и выкапывание из земли урожая мелких корней были делом чрезвычайно трудоёмким, а потому возделывание «зелёной жвачки» (именно так с казахского переводится кок-сагыз) экономически себя оправдывало только в колхозах с их дармовым трудом. Зато Советский Союз независим был от поставок натурального каучука из далёкой Бразилии! (Восстанавливая сейчас в памяти мамины рассказы, я специально поинтересовался и узнал, что синтетический каучук до сих пор уступает натуральному и не годится для производства многих видов резины.) Немцы с их тотальным дефицитом ресурсов оценили сталинский опыт по достоинству и пользовались трудом колхозников на всю катушку.

Однако война нуждалась не только в каучуке. Двигались по дорогам, везли что-то армейские грузовики и повозки, проходили подразделения немецких, итальянских и венгерских войск. Часто останавливались в деревнях на постой, по-прежнему норовили стянуть, где что плохо лежало из продовольствия. Их приходилось обстирывать, господам офицерам грели воду и ставили в хате корыто, чтобы они могли помыться (бань в тех краях никогда не строили, сами мылись так же). Повальных реквизиций больше не было, за этим следила сельхозкомендатура, сама регулярно собиравшая продовольственную дань, в том числе и для прокормления проходящих войск. К началу следующей военной зимы слово «Сталинград» стало переходить из уст в уста. Становилось ясно, что немцы лишь случайные гости на украинской земле.

Всю следующую весну и лето фронт потихоньку приближался, и оккупанты вели себя всё неувереннее. И вдруг в начале сентября, точно как два года назад, в несколько дней всё переменилось. Сначала с востока донеслась канонада. Потом вся округа заполнилась отступающими частями немцев и их союзников. Грязные, небритые, завшивевшие, они торопливо удирали на запад. Особенно запомнились румыны – страшные, в лохмотьях, вообще непохожие на людей. Дня два продолжался этот исход, и снова деревня перешла из рук в руки без боя.

Первым делом освободители мобилизовали успевших подрасти за годы оккупации юношей, в том числе и младшего брата Маши Алексея. А в ноябре пришло извещение, что Алексей тяжело ранен и лежит в госпитале в Киеве. Торопливо собравшись, мать Маши отправилась к сыну. Где на попутках, где пешком, видя места боёв, проходя населённые пункты, от которых остались груды битого кирпича и камня, а то и одни названия… И всё же несмотря на страшные несчастья и разрушения уцелевшие мирные жители смотрели в будущее с оптимизмом. Как бы там ни было, а худшее осталось позади, они пережили страшнейшую из всех войн!

Алексей был одним из тех, к кому война повернулась самым зверским из всех своих ликов. В первом же бою – тяжёлое осколочное ранение в голову. Если это можно было назвать боем… По секрету он рассказал, что их погнали в атаку через неделю после призыва безоружными и даже необмундированными. (Когда я услышал от мамы об этом, то просто не поверил. И не верил до тех пор, пока не прочитал об аналогичных случаях в книге историка Б. В. Соколова «СТАЛИН. Власть и кровь». «Яркие картины подобных атак красноармейцев сохранились как с советской, так и с немецкой стороны. Вот рассказ бывшего командира артиллерийского взвода связи лейтенанта Валентина Дятлова об одной атаке в Белоруссии в декабре 1943-го (точно такие же атаки проводили и подчинённые Жукову фронты на Украине): «Мимо по ходу сообщения прошла цепочка людей в гражданской одежде с огромными «сидорами» за спиной. «Славяне, кто вы, откуда?» – спросил я. «Мы с Орловщины, пополнение». – «Что за пополнение, когда в гражданском и без винтовок?» – «Да сказали, что получите в бою…»… Эти чёрные извивающиеся и двигающиеся змейки были так нелепы, так неестественны на серо-белой земле! Чёрное на снегу – прекрасная мишень. И немец «поливал» эти цепи плотным свинцом. Ожили многие огневые точки. Со второй линии траншей вели огонь крупнокалиберные пулемёты. Цепи залегли… Командирам всё же удавалось несколько раз поднимать «чёрную» деревенскую пехоту. Но всё напрасно. Огонь противника был настолько плотным, что, пробежав пару шагов, люди падали как подкошенные». (Б. В. Соколов. СТАЛИН. Власть и кровь. См. примеч. 169.) И сейчас, умом понимая, что это правда, сердцем я всё же отказываюсь поверить. Господи! Ну зачем нужно было относиться к своему народу совсем уж по людоедски?!)

Здоровый организм молодого деревенского парня выдержал все испытания. Алексей выжил. Ему суждено было умереть в 1965 году. Не от последствий давнего ранения, а от лейкемии. Алексей был настоящим мужчиной и всю жизнь стремился к жизненному успеху и большим заработкам. Сначала работал на одной из донбасских шахт. Потом, как тогда говорили, «завербовался» на крайний север, в геологоразведку. Это было время, когда Никита Хрущёв стучал башмаком по мраморной трибуне ООН и грозился показать проклятым капиталистам «кузькину мать». Над просторами Северного Ледовитого океана проводились испытания ядерных зарядов чудовищной мощности. И геологоразведочная партия, в которой работал Алексей, как-то угодила под радиоактивный дождь.

Но всё это было потом. А тогда наступил победный 1945-й. Словно пришельцы из потустороннего мира, возвращались домой военнопленные и угнанные на работу в Германию. Из трёх парней, отправившихся с Машей в путь из их деревни в феврале 1942 года, вернулся только один. С номером-татуировкой на внутренней стороне запястья левой руки. На его счету было две неудачных попытки побега из рабства у немецких сельских хозяев и посадка за это в концлагерь до самого конца войны. Угнанные девушки вернулись все. Их с трудом можно было узнать. Ранние морщины, нездоровая полнота, одышка, испорченные зубы. «Цивилизованные европейцы» морили их голодом. А когда при подходе Красной армии хозяева сбегали, рабыни взламывали продуктовые кладовки и погреба и жадно набрасывались на еду, подрывая остатки здоровья. Все они умерли, не прожив и пяти лет после возвращения.

А Маше летом 1946 года на глаза попалось объявление в местной газете о первом послевоенном наборе абитуриентов в Киевский финансово-экономический институт… Но это уже совсем другая история!

…Осенью, зимой и весной 1943—44 гг. в результате в целом успешного наступления Красной армии на южном фланге советско-германского фронта были освобождены лево– и правобережная Украина и Крым. Государственная граница СССР на юге была восстановлена на протяжении более четырёхсот километров. Боевые действия были перенесены на территорию Румынии. Достигнутые результаты выглядели ещё более впечатляющими по сравнению с полным отсутствием таковых на центральном участке фронта – на белорусском направлении. Сражавшиеся здесь войска Западного фронта под командованием генерала армии В. Д. Соколовского после освобождения Смоленска полгода безуспешно штурмовали оборону группы армий «Центр», потеряв убитыми и ранеными более полумиллиона солдат и офицеров. Фактически, повторилась в меньшем масштабе Ржевско-Вяземская трагедия. Для расследования непрофессиональных действий комфронта и его подчинённых была направлена спецкомиссия Государственного комитета обороны под председательством Г. М. Маленкова. Комиссия нарыла компромата, которого хватило бы, чтобы семь раз приговорить к расстрелу Соколовского и кое-кого ещё. Но итоговым приказом Верховного главнокомандующего И. В. Сталина Соколовский был всего лишь снят с должности и назначен начальником штаба 1-го Украинского фронта. Сталинская логика понятна. За что же человека расстреливать, если он честно, пускай и несколько туповато старался выполнить приказ главнокомандующего и проламывал оборону врага фронтально-лобовыми атаками?

Западный фронт был расформирован «как выполнивший свою задачу» (?!). Вместо него были созданы 2-й и 3-й Белорусские фронты под командованием соответственно генерал-полковников Г. Ф. Захарова и И. Д. Черняховского. Вместе с 1-м Белорусским фронтом К. К. Рокоссовского (бывшим Центральным) и 1-м прибалтийским И. Х. Баграмяна им предстояло выполнить то, что давным-давно полагалось бы выполнить Соколовскому и его генералам.

Образовавшийся Белорусский выступ (или «балкон», как называли его немцы) решено было сровнять двумя мощнейшими фланговыми ударами по сходящимся направлениям на Минск. Советское командование рассчитывало взять реванш за все неудачи прошедших двух лет на западном направлении. Операция получила кодовое наименование «Багратион». При её планировании возникли серьёзные разногласия между Верховным главнокомандующим товарищем Сталиным и командующим 1-м Белорусским фронтом генералом Рокоссовским. Суть их такова.

1-й Белорусский фронт протянулся с запада на восток вдоль Припяти и охватывал территорию выступа с юга, загибаясь по краям на юг к Ковелю и на север к Жлобину и Рогачёву. Правое крыло фронта отделено было от центра и левого крыла районом обширных болот восточного Полесья. Такая вот довольно причудливая конфигурация. Ударные группировки сосредоточивались на флангах, в районах Ковеля, Жлобина и Рогачёва, причём левофланговая группа должна была нанести удар на запад в направлении польского города Люблин на заключительном этапе операции, после окружения и ликвидации вражеских войск в районе Минска и выхода войск правого фланга на линию Пинск – Барановичи. Таким образом, фронт в ходе наступления должен был как бы сворачиваться с востока на запад вдоль Полесья, стремительно сокращая свою протяжённость. Из всего сказанного очевидно, что главную задачу предстояло решать правофланговой группировке. Ей совместно с войсками 3-го Белорусского фронта предстояло замкнуть огромный котёл в районе Минска и обрушить фронт группы армий «Центр».

Но возникал вопрос – как организовать удар этой группы, если на небольшом плацдарме на правом берегу Днепра в районе Рогачёва могла разместиться лишь часть сил? Наращивать плотность войск дальше не имело смысла, они только мешали бы друг другу. И от бессмысленного построения наступательных порядков эшелонами Красная армия уже отказалась. Нанесение главного удара на сравнительно узком участке позволяло противнику маневрировать силами, стягивая их с не атакуемых участков обороны. И Рокоссовский в этой ситуации предложил парадоксальное решение – нанести ещё один мощный удар южнее, из низовьев Березины, среди, казалось бы, совершенно непригодных для наступления болот Восточного Полесья…

Такое предложение вызвало резкую негативную реакцию товарища Сталина. Разделить ударный кулак надвое? Это противоречит всем канонам, главный удар должен быть один! 3-й Белорусский тоже готовил для наступления две группировки, но им предстояло наносить удары во взаимодействии с мощными группировками соседних фронтов, 1-го Прибалтийского и 2-го Белорусского. А тут слева, с востока на запад, километров на четыреста вдоль Припяти одни силы прикрытия. К тому же – наступать в сложнейших условиях, по лесистой и почти сплошь заболоченной местности! В этом плане трудностей перед нашими войсками стояло даже больше, чем в четырёх пресловутых ржевско-вяземско-сычёвских наступлениях. Однако Рокоссовский возражал, что в этих местах нет сплошной линии фронта, оборона противника имеет очаговый характер, и к тому же именно здесь можно максимально эффективно задействовать Днепровскую флотилию. И самое главное – противник не ждёт удара из болот! Неожиданно предложение Рокоссовского поддержал начальник Генерального штаба Василевский. Сталин осатанел. Тихим, не обещающим ничего хорошего голосом он произнёс: «Значит, вы с Рокоссовским тянете нас в болото…» Все замерли. Товарищ Сталин посопел трубкой, поковырялся в ней, гася свой гнев, и предложил Рокоссовскому выйти в соседнюю комнату, чтобы как следует подумать над своим предложением.

В соседней комнате генерал расстегнул крючки воротника и верхние пуговицы кителя, опустился на стул. Нательное бельё приняло в себя выступивший от напряжения пот и стало влажным. Ему, один раз уже счастливо проскочившему мясорубку НКВД, спорить со Сталиным было особенно страшно. Но он считал это своим долгом. Долг рядового – подниматься в атаку под градом пуль, долг генерала – отстаивать правильный вариант плана операции. Ещё раз он перебрал в уме все доводы «за» и «против». Да, местность совершенно непригодна к наступлению, но ведь и противник считает так же. Подготовка войск идёт полным ходом. Изготавливаются плоты, лодки, специальные волокуши для пулемётов, миномётов и даже лёгких пушек, болотные лыжи-«мокроступы» для пехотинцев… Танкисты учатся преодолевать топи на специальных болотных танкодромах. На театре предстоящих военных действий проводится необычайно тщательная воздушная, войсковая и агентурная разведка. Значительную помощь оказывают и продолжат оказывать впредь многочисленные партизаны. До начала наступления ещё целый месяц, за это время можно успеть очень многое. Трудности велики, но и армия уже не та, и командиры уже не те! Накопленный опыт позволяет, наконец, наладить эффективное взаимодействие родов войск на поле боя. В боевых порядках наступающих танков и пехоты пойдут специальные группы с радиостанциями, возглавляемые офицерами связи из артиллерийских и авиационных частей. Нет, план с двумя ударами, из которых «оба главные» можно и нужно отстаивать! Совершенно очевидно, что, нанося один удар, фронт рискует не добиться даже прорыва вражеской обороны, а два удара позволят прорвать её сразу в двух местах и развить успех, окружив правофланговую группировку противника в районе Бобруйска.

Когда Рокоссовский вновь вошёл в сталинский кабинет, Верховный главнокомандующий мерно расхаживал вдоль стола совещаний. Увидев генерала, он остановился и вперил в него взгляд своих желто-зелёных глаз. «Итак, товарищ Рокоссовский, вы хорошо подумали над своими предложениями?» – «Да, товарищ Сталин. И я по-прежнему настаиваю на нанесении второго мощного удара из района Паричи – Озаричи в нижнем течении Березины на Осиповичи и Слуцк». Сталин отвернулся и вновь принялся расхаживать по кабинету. Потом снова резко остановился, и, тыча чубуком трубки в соответствующем направлении, спросил: «А что думает товарищ Жуков?» Встав со своего стула, маршал ответил: «Я по-прежнему считаю, что следует наносить один главный удар с рогачёвского плацдарма». – «Вот видите, товарищ Рокоссовский… Идите опять в соседнюю комнату и ещё раз хорошенько подумайте!»

Как говорится, «факт, не имеющий прецедента». Когда спустя некоторое время Рокоссовский опять появился в кабинете, там, казалось, висела невидимая грозовая туча… Все знали, что речь идёт уже не о карьере строптивого генерала, а о его бесшабашной голове. «Ну, так что же, товарищ Рокоссовский? Вы и теперь будете настаивать на своём предложении?» – спросил Верховный. После короткой паузы генерал ответил: «Да, товарищ Сталин».

Сталин втянул в рот побольше из своей знаменитой трубки и пыхнул, окутавшись облаком ароматного дыма. Все присутствующие затаили дыхание, словно ожидая, что из этого облака блеснёт молния. Но товарищ Сталин помахал рукой, разгоняя дым, и неожиданно мягким тоном заявил: «Настойчивость командующего фронтом доказывает, что организация наступления тщательно продумана. А это надёжная гарантия успеха».

После утверждения 23 мая 1944 г. плана операции «Багратион» участники совещания в Ставке отправились по местам службы. Известно, что начальник Генерального штаба Василевский попрощался с семьёй и сказал старшему сыну, что в случае чего тот остаётся за главного в роду Василевских. Маршал Жуков был назначен представителем Ставки, ответственным за координацию действий 1-го и 2-го Белорусских фронтов. Для дополнительного надзора за слишком умным генералом в качестве члена военного совета на 1-й Белорусский фронт был направлен Булганин. Рокоссовский вспоминал впоследствии, что товарищ Жуков, отправляясь в северную ударную группу в районе рогачёвского плацдарма, избранную им для пребывания собственной персоны, был ироничен и снисходителен. Типа, не ссы, Костя, подадим мы тебе руку, чтобы вытащить из болота…

Но вышло как раз наоборот!

Войска северной группы (кстати, ею командовал генерал Горбатов – тот самый…) завязли в хорошо подготовленной обороне противника. Вермахт в который раз демонстрировал потрясающее упорство и верность воинскому долгу! И если бы не успех южной группы, в первый же день наступления (24 июня) прорвавшейся на фронте в тридцать километров и до двадцати километров в глубину, кто знает, как в очередной раз обернулись бы события. А так войска обеих группировок вскоре встретились и юго-восточнее и северо-западнее Бобруйска, замкнув войска противника в два кольца наподобие гигантской восьмёрки. В восточном кольце оказалось примерно 40 000 немцев, западнее – в городе Бобруйске – ещё тысяч десять. Из восточного кольца немцы попытались вырваться на север, предварительно уничтожив всю лишнюю технику. В ночь с 27 на 28 июня огромное зарево встало над расположением окружённых: они взрывали и сжигали танки, тягачи, грузовики, орудия, заодно спалили дотла все населённые пункты. Утром враг двинулся в «психическую» атаку. Противники поменялись местами – теперь мы выкашивали плотные цепи наступающих немцев пулемётным огнём, забрасывали их минами и снарядами. Немецкое командование организовало встречное наступление с севера, но тут вступила в дело наша авиация, словно возмещая свои долги за лето сорок первого. Более пятисот самолётов нанесли удар, и вновь полыхнуло зарево на полнеба уже с другой стороны, и от вражеской группировки остались трупы и обожжённое, покорёженное железо!

Остатки окружённых с востока пробивались и просачивались в Бобруйск… в другое окружение. И снова немцы бросались в безнадёжные атаки, и снова их косили пулемётный огнём и расстреливали в упор прямой наводкой из орудий. Почти 50 000 убитых и более 20 000 сдавшихся в плен гитлеровских солдат и офицеров – таковы итоги Бобруйской операции.

На один день раньше (23 июня) в наступление перешли другие задействованные в операции фронты. Войска смежных флангов 1-го Прибалтийского и 3-го Белорусского фронтов также окружили в районе Витебска пять немецких дивизий общей численностью 35 000 человек. Попытка прорыва также была отбита и окружённая группировка уничтожена.

Войска 2-го Белорусского фронта наносили вспомогательные удары в направлении Орши и Могилёва, сковывая противника и не позволяя ему перебросить значительные силы к Бобруйску и Витебску.

И верховное командование вермахта, и командование группы армий «Центр» в первые дни недооценили опасность советского наступления. В ОКВ и ставке фюрера вообще считали, что главный удар летней кампании 1944 г. Красная армия будет наносить южнее, в Галиции (немалую роль в этом сыграли удачные дезинформационные мероприятия советского командования). Не подлежит сомнению, что командующий группы армий генерал-фельдмаршал Буш отдал приказ на отход с большим опозданием. Фланговые ударные группировки 1-го и 3-го Белорусских фронтов вырвались далеко на запад, сильно опередив войска противника, отходившие к Минску из районов Могилёва и Орши. На флангах враг стремительно откатывался к Молодечно и Барановичам. Повсюду на железных дорогах, шоссе и просёлках царил хаос. Партизаны взрывали мосты, вызывая огромные скопления немецких войск у переправ, и их бомбила советская авиация. Брошенные на восток стратегические резервы Вермахта завязли в мешанине отступающих, нет, уже просто бегущих, и не могли пробиться к фронту. В результате всего этого заранее возведённые тыловые рубежи обороны немцев восточнее Минска оказались заняты советскими войсками и встретили отступающего врага огнём!

В каком-то документальном фильме социалистических времён я видел «ожившую карту», на которой тонкие короткие стрелки тянулись в обход Витебска и Бобруйска, потом между ними возникали окружности неправильных очертаний, их перечёркивали крест-накрест тонкие линии, и поверх всего этого широкие длинные стрелы устремлялись к Минску. Между этими стрелами тоже возникала волнистая окружность, и она тоже перечёркивалась… Авторы фильма уловили главное – непревзойдённая по своей красоте операция по окружению вражеской группировки в районе Минска вытекала из Бобруйской и Витебской и являлась их логическим продолжением. Около 35 000 пленных и почти 70 000 убитых – вот цена, в которую обошёлся немецкой армии котёл под Минском.

Войска Рокоссовского продолжали своё почти триумфальное наступление, охватывая и окружая вражеские группировки в районе Барановичей, потом Пинска, потом Бреста. Огромную роль в освобождении моего родного города Пинска сыграла Днепровская флотилия, участвовавшая в наступлении от самой Березины. 18 июля началось давно спланированное наступление войск левого крыла 1-го Белорусского фронта на люблинском направлении. Через два дня наши войска форсировали Западный Буг и вступили на территорию Польши. Самое активное участие в боевых действиях принимала 1-я армия Войска польского.

Неделей раньше сосед слева – 1-й Украинский фронт под командованием Конева – приступил к проведению Львовско-Сандомирской операции. Уже пять фронтов громили войска немецких групп армий «Северная Украина», «Центр» и «Север» (1-й Украинский, 1-й, 2-й и 3-й Белорусские, 1-й Прибалтийский). Вражеская оборона была прорвана на огромном протяжении от Карпат до Восточной Пруссии. Фронт группы армий «Север» вытягивался в нитку вдоль Балтики, грозя лопнуть, в Восточной Пруссии почти не было войск, с юга нас прикрывали Карпаты и впервые за всю войну нашим наступающим войскам ничто не угрожало с флангов.

Союзники, высадившиеся в Нормандии 6-го июня, развивали наступление на Париж.

24 июля был освобождён Люблин. С 27 июля по 1 августа войска 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов форсировали Вислу, захватив магнушевский, пулавский и сандомирский плацдармы. Вражеский фронт разваливался, повсюду гитлеровцы лихорадочно затыкали огромные дыры сводными батальонами из остатков разгромленных частей. В конце июля танковые части Рокоссовского нанесли удар на север вдоль восточного берега Вислы и вышли к заречному предместью Варшавы.

В такой обстановке 1 августа 1944 года в Варшаве вспыхнуло общенародное антифашистское восстание.

***

Нет, мы не собирались останавливаться летом 1944 года.

Человек компетентный в данном вопросе, начальник Генштаба Василевский, писал в своих мемуарах, излагая директивы Ставки от 27 июля командующим фронтами: «Белорусские и 1-й Украинский фронты должны были идти на Восточную Пруссию и продолжать освобождать Польшу (курсив мой. – С. Ю.). При этом имелось в виду, что армии 3-го Белорусского фронта, взяв Каунас, выйдут к рубежу Райсейняй – Сувалки и там надёжно закрепятся для подготовки вступления на территорию Восточной Пруссии с востока, а армии 2-го Белорусского, нанося основной удар на Ломжу, Остроленку, левым крылом продолжат наступление по Великопольской низменности на Млаву, главными же силами прочно закрепятся, чтобы потом ударить по Восточной Пруссии с юга, через Мазурское поозерье. Армиям 1-го Белорусского фронта предписывалось, подойдя к Варшаве и форсировав Вислу, нанести удар в северо-западном направлении, парализовать вражескую оборону по Нареву и Висле и планировать наступление на Торн (Торунь) и Лодзь». (А. М. Василевский. Дело всей жизни. См. примеч. 170.)

То есть мы должны были если и не освобождать немедленно Варшаву, то обходить её с севера и юга. С военной точки зрения Варшавское восстание было просто подарком судьбы. Варшава, как и любой крупный, тем более столичный город, представляет собой важнейший коммуникационно-транспортный узел. Восстание нарушило связь и снабжение немецких войск, немцы лишились возможности использовать мосты через Вислу для переброски военных грузов и подкреплений на восточный берег (не говоря уже о том, что против повстанцев приходилось бросать боевые части). Захватив предместье Варшавы, наши войска получали возможность сходу форсировать Вислу, пройти захваченный повстанцами город и развить наступление на запад. Немцы оказались в очень неприятной ситуации. Пытаясь удержать Варшаву, они получали мощнейший удар южнее, с плацдармов на западном берегу Вислы. Перебросив войска для удара по плацдармам, они теряли Варшаву. Резервов в районе города враг в то время не имел. Лишь 10 августа к Варшаве подошёл танковый корпус в составе дивизий СС «Викинг», «Мёртвая голова» и 19-й армейской. Казалось бы, наступать, наступать немедленно, не теряя ни минуты! Хотя бы на сутки опередить эсэсовцев, и уже в сентябре-октябре мы, возможно, вышли бы к Одеру. Но мы остановились, как вкопанные. По политическим причинам. Даже на восточно-прусском направлении, где никаких политических коллизий вроде бы не предвиделось.

Надо сказать, в оккупированной Польше зрели и действовали силы сопротивления, согласно польской традиции, многих политических направлений. Армия Крайова, Гвардия Людова, Армия Людова, даже какие-то «холопские батальоны»… Долгое и жестокое владычество гитлеровцев, их смертельная схватка со сталинской империей приучили поляков к мысли, что освобождение придёт с востока. Союзники – англичане и французы – предавшие Польшу в сентябре 1939-го, особых положительных эмоций не вызывали. К 1944 году польские коммунисты и советская агентура убедили многих поляков, что Сталин не собирается стирать их родину с карты Европы. И это, как мы знаем, было правдой. Люди подсознательно смирились с мыслью о том, что Польше придётся стать красной. (Может, не навсегда?..) Альтернативой было существование страны в виде гитлеровского генерал-губернаторства, истребление или онемечивание польского народа. Потому очень многие в июле 1944-го с радостью приветствовали Красную армию и 1-ю армию Войска польского. Единственной военно-политической силой, жёстко отвергавшей коммунистическое будущее Польши, была Армия Крайова – АК, руководимая всю войну прохлаждавшимся в Лондоне польским эмигрантским правительством. Среди «аковцев» было много представителей польского шляхетства и взбалмошной «демократической» интеллигенции. В те годы председатель Мао на другом краю континента провозгласил доктрину: «Десять процентов своих сил – на борьбу с Японией, двадцать процентов – на борьбу с Гоминьданом, остальное – на рост своих сил». Перефразируя великого кормчего, политическую доктрину лондонского правительства и аковцев можно сформулировать примерно так: «Десять процентов сил – на борьбу с Германией, двадцать процентов – на борьбу с коммунистами, остальное будем копить до подхода русских». В июле 1944-го наконец наступило время задействовать накопленные силы. Решено было выхватить из-под сталинского носа хотя бы столицу. То, что за попытку реализации призрачных шансов утвердиться в стране быть может придётся заплатить жизнями множества варшавян, не останавливало польских политиканов. Вероятно, затевая эту авантюру, они брали пример со своего отца и идейного вдохновителя пана Пилсудского.