Читать книгу "Прав ли Бушков, или Тающий ледяной трон. Художественно-историческое исследование"

В конце встречи Сталин произнёс: «Некоторым кажется, что третий том романа доставит много удовольствия тем нашим врагам, белогвардейщине, которая эмигрировала». И он спросил меня и Горького: «Что вы об этом скажете?»

Горький сказал: «Они даже самое хорошее, положительное могут извращать, чтобы повернуть против советской власти». Я тоже ответил: «Для белогвардейцев хорошего в романе мало. Я ведь показываю полный их разгром на Дону и Кубани…» Сталин тогда проговорил: «Да, согласен. Изображение хода событий в третьей книге „Тихого Дона“ работает на нас, на революцию». (В. Осипов. Тайная жизнь Михаила Шолохова. См. примеч. 107.)

Ну, если уж товарищ Сталин сказал, что работает на революцию, спорить с этим не берусь. Замечу только, что эпопея Шолохова была по тем временам на редкость объективной, в ней получили отражение и красный экстремизм, и белый террор, и разгром Донской и Добровольческой армий, и конечное банкротство белого движения, не сумевшего создать жизнеспособные государственные конструкции и выдвинуть внятные хотя бы для тех же казаков политические идеи. Товарищ Сталин знал, что к чему, и понимал, что его собственная рассудительность и шолоховская объективность могут сработать на мировую революцию лучше авербаховско-фадеевской узколобой пролетарской прямолинейности. К тому же поза покровителя таланта и литературно-театрального демократа уже была им опробована во время премьеры булгаковских «Дней Турбиных» осенью 1926 года…

Итак, Шолохов остался цел и невредим, и публикация третьей книги его романа была возобновлена в 1932 г., хоть и не без цензурных вырезок. Кто-то из очевидцев рассказывал, что Генрих Ягода, как-то встретившись с Шолоховым, игриво погрозил ему пальчиком и молвил: «Миша, а ты всё же контрик. Твой „Тихий Дон“ ближе белым, чем нам». (См. примеч. 108.)

Но были и те, чьи произведения нагло и откровенно лили воду на мельницу врага. Были задолго до Солженицына и Варлама Шаламова. Осенью 1933 года появилось нашумевшее стихотворение Осипа Мандельштама «Мы живём, под собою не чуя страны…». Это было уже чересчур. Вы только припомните эти строки:

«…Наши речи за десять шагов не слышны, а где хватит на полразговорца, там припомнят кремлёвского горца. Его толстые пальцы, как черви, жирны, и слова, как пудовые гири, верны…»

Да что ж это такое, а?! Это ведь не о ком-нибудь, а о лучшем друге поэтов и литераторов! Это ведь не когда-нибудь, а во времена явления, позднее названного «культом личности»! В то время как другие изощряются в комплиментах, этот польский еврей, дружок расстрелянного Николая Гумилёва позволяет себе чёрт знает что… И ведь талантливо, этого не отнимешь:

«Как подкову, дарит за указом указ: кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз».

Вот именно… Не в бровь, а в глаз, меткая и убойная характеристика всей сталинской политики. Войдёт в историю, чертовски обидно. Надо полагать, товарищ Сталин осатанел. И ведь нельзя было открыто продемонстрировать обиду, дать волю своей злости, это означало бы выставить себя на посмешище. Надо было делать вид, что ничего особенного не произошло. Что? Арестовали Мандельштама? Да кто дал право?! Безобразие… И подумать только – друзья отвернулись от арестованного, торопятся бросать во след ему камни. Ведь он же мастер, с большой буквы «м»! Товарищ Пастернак, да как вам не стыдно? Ведь он ваш друг, не так ли? Ах, у поэтов ревнивое отношение друг к другу, как у женщин? Ну, это, знаете ли… Я бы на стену лез, если бы узнал, что мой друг арестован. (См. примеч. 109.) Ну, вероятно, было за что, у нас ведь зря не арестуют. Ничего, органы разберутся. Что? Трёхлетняя ссылка в Чердынь-на-Каме, где-то аж в Свердловской области? Далековато. Заболел к тому же? Ну, дадим послабление, мы ж не звери. Пусть будет ссылка типа «минус десять».

В переводе с языка тогдашних реалий это означало, что ссыльный Мандельштам волен сам выбрать себе место ссылки в любой город за исключением Москвы, Ленинграда и ещё десяти крупнейших областных городов. Он выбрал Воронеж.

Супруга несчастного литератора Надежда Мандельштам впоследствии вспоминала трёхлетний воронежский период как счастливое время. Провинциальный бомонд встретил известного поэта радушно и гостеприимно, насколько это позволяла всеобщая скудость середины тридцатых годов. Осипу Эмильевичу дали возможность работать в местных газетах и на радио. После быстро пролетевшей ссылки Мандельштамы возвратились в Москву, откуда их немедленно выставил НКВД. Пришлось обосноваться в Калинине. Времена стояли самые что ни на есть ежовые, так что новый арест не заставил себя ждать. Приговор тоже последовал без задержки – пять лет лагерей за контрреволюционную деятельность. После тяжелейшего этапа на Дальний Восток Мандельштам скончался в больничном бараке пересыльного лагеря на Второй речке под Владивостоком. По стечению обстоятельств через этот же лагерь прошли и остались живы будущий конструктор советских космических ракет Сергей Павлович Королёв и будущий советский киноактёр Георгий Жжёнов.

Да, по выражению Осипа Мандельштама, поэты в России двадцатого века «гибли с гурьбой гуртом». Но ведь товарищ Сталин здесь ни при чём, не правда ли? Взять хоть самого Осипа Эмильевича. Какое товарищ Сталин имеет отношение к его гибели? Ведь это нехороший человек Коля Ежов постарался, будь он неладен, за что и получил сполна впоследствии. Ну как товарищу Сталину за всем уследить?! (Самое печальное, что иногда оно так и было.)

В точности неизвестно, пытался ли Горький защищать Мандельштама. В литературных кругах ходили слухи, что да. Небезынтересно, что в защиту опального поэта выступил Бухарин, подвизавшийся тогда на ниве журналистики (он был главным редактором «Известий») и, видимо, мнивший себя покровителем искусств. Но не помогли ни Горький, ни Бухарин. Да и никто не помог бы. Чего-чего, а издевок Сталин не прощал. Строки Мандельштамовского стихотворения были в чём-то близки словам того безвестного сибирского крестьянина, помните? «А ты, кавказец, попляши!..» Вроде красной тряпки перед носом и без того разъярённого быка. Во сколько же тысяч жизней обошёлся нам отчаянный поэтический демарш Мандельштама? Но были бы мы не народом, а скопищем ничтожных рабов, если бы не появлялись среди нас такие вот поэты!

Вернёмся к судьбе Алексея Максимовича Пешкова-Горького и доскажем оставшиеся несколько слов. Переигранный и обведённый вокруг пальца лучшим другом литераторов, вынужденный покорно плясать под его дудку, Горький хотел вырваться из золотой клетки и не знал, как это сделать. Есть предположение, что он попросил снова отпустить его за границу. Разумеется, если это правда, такого пропагандистского удара как бегство Максима Горького из страны Советов Сталин допустить не мог. Настало время великому писателю умереть. О его болезни и смерти до сих пор ничего неизвестно достоверно, и потому причастность к этому НКВД – а, следовательно, и товарища Сталина – весьма вероятна. «Мавр сделал своё дело…» К тому же, вождь всего прогрессивного человечества знал, что и после смерти Горький будет исправно служить ему – уже в виде пролетарской иконы.

Да, одних канонизировали, других предавали анафеме, третьи эмигрировали и прозябали по заграницам, четвёртые в родном краю потребляли водочку и закусывали её зернистой икоркой, а вот пятые… К пятым можно отнести одного лишь Михаила Афанасьевича Булгакова. Судьба этого писателя настолько необычна, что до сих пор стоит особняком в истории литературы без малейшей надежды на повторение. До сих пор высказываются сенсационные мысли из серии «Сталин – прообраз Воланда?», «Шариков – незаконнорожденный сын профессора Преображенского?» и прочее в том же духе. Мы же попытаемся предположить, что хотя жизненный путь Булгакова и отношения его с советской властью и персонально с товарищем Сталиным и необычны, но всё же не содержат ничего таинственного и тем более мистического.

Булгаков после окончания медицинского факультета киевского университета св. Владимира начинал жизненное поприще земским врачом в селе Никольском Смоленской губернии. Что такое был земский врач в России, требует отдельного пояснения. Интеллигент, оказавшийся в гуще тёмного народа, герой-труженик, кладущий жизнь на алтарь бескорыстного служения ему. Да-да, работа земского врача связана была с непосредственной опасностью для жизни. Смертью могли грозить и бациллы какой-нибудь эпидемии, и озверевшие безграмотные мужики и бабы, часто считавшие врачей «отравителями». (Кто не верит, почитайте Вересаева.) Понятен скепсис молодого Булгакова в отношении всех революционных событий 1917 года. К тому же существование ему сильно осложнила ураганно развившаяся зависимость от морфия, инъекцию которого он однажды вынужден был сделать себе по медицинским показаниям. Собственное болезненное состояние Михаил Афанасьевич проецировал на всё окружающее, и революция представлялась ему обострением хронической болезни российского общества (что, в общем, было недалеко от истины).

В конце февраля 1918 г. Булгаков оставляет должность земского врача и вместе с женой возвращается «на Украину в Город, в родное гнездо». В Киеве они поселяются в родительском доме на Андреевском спуске, 13. И мать Варвара Михайловна, и жена Татьяна самоотверженно поддерживали Михаила в борьбе с тяжким недугом, но главную роль сыграл второй муж матери опытный врач Иван Павлович Воскресенский. С лета 1918 года Булгаков занимается частной практикой в области венерологии, в то разнузданное время да ещё в гетманском Киеве эта специальность позволяла жить безбедно. Надо сказать, Булгаков вполне состоялся как врач. Медицинская практика и собственная ценой ужасных мук преодолённая наркозависимость с её пограничными состояниями психики наложили неизгладимый отпечаток на всё его творчество.

Третьим фактором, сформировавшим писателя Булгакова, были, разумеется, революция и гражданская война. Его изрядно повертело в водовороте событий, как и многих в те годы. Декабрь 1918 – офицерская дружина и бесплодные попытки защитить гетмана Скоропадского, который уже сам отказался от борьбы. 14 декабря Киев захвачен войсками Петлюры. В этот день на улицах города Булгаков испытал близкое тому, что изобразил потом в романе «Белая гвардия». Конец января 1919 – мобилизация врачом в петлюровскую армию. В ночь поспешного бегства Петлюры из города Булгаков дезертирует. Август 1919 – снова мобилизация, конечно, снова военврачом, но уже в красную армию. Вместе с ней Булгаков покидает Киев, и вместе с ней же возвращается в город во время короткого контрнаступления в середине октября. Несколько дней на улицах Киева идут бои, во время которых военврач Булгаков то ли попадает в плен, то ли перебегает к деникинцам. У белых он становится военным врачом 3-го терского казачьего полка.

Поздней осенью 1919 г. Булгаков со своим полком оказывается на Северном Кавказе, где принимает участие в походе на Чечен-аул и Шали-аул (Чечня бунтовала уже тогда). Писать Михаил Афанасьевич начал ещё в селе Никольском, но первая дошедшая до нас его публикация состоялась 26 ноября 1919 г. – политический фельетон «Грядущие перспективы» в газете «Грозный». Это – знаменательная веха в творчестве Булгакова. «Теперь, когда наша несчастная родина находится на самом дне ямы позора и бедствия, в которую её загнала „великая социальная революция“, у многих из нас всё чаще и чаще начинает являться одна и та же мысль. Эта мысль настойчивая. Она – тёмная, мрачная, встаёт в сознании и властно требует ответа. Она проста: а что же будет с нами дальше». (См. примеч. 110.) На этот вопрос нет ответа и по сей день…

В декабре 1919 Булгаков переводится во Владикавказ, в военный госпиталь, и с начала следующего года навсегда оставляет военную службу и занятия медициной. С этого момента перед нами журналист и писатель. В «Кавказской газете» печатаются его фельетоны. Политическая позиция Булгакова остаётся прежней – он за белых. Окончательное поражение Добровольческой армии – вопрос дней, и только возвратный тиф мешает свежеиспечённому журналисту эмигрировать. При большевиках он вынужден приспосабливаться, чтобы продолжать жить литературным трудом, но это, видимо, плохо ему удаётся. В поисках заработка Булгаков переезжает из города в город: Баку, Тифлис, Батум. Летом 1921 года он предпринимает попытку отплыть в Константинополь, и опять неудачно. Словно сама судьба даёт понять, что его место – в стране Советов, что только на Родине он сможет раскрыться как писатель и драматург.

Неудачи только подстёгивают самолюбивого творца. Казалось бы, уж если не добился успеха в провинции, то в столице тем более делать нечего. Но он мыслит как многие до него и после, что затянутая тиной глубинка не способна оценить его дарования, что оценит только столица. Парадоксально, однако, в таком подходе и таится рациональное зерно. И Булгаков смело бросается навстречу неисчислимым трудностям. В сентябре 1921 года через Одессу и Киев он приезжает в Москву.

Здесь продолжаются его поиски. Мучительные поиски заработка, места в литературе и в огромном городе. Один за другим следуют переезды с квартиры на квартиру, перемены мест работы. Сначала Булгаков пристраивается секретарём в Литературном отделе Главполитпросвета Наркомпроса. Затем Лито расформирован, Булгаков поступает заведующим хроникой в газету «Торгово-промышленный вестник». В январе 1922 года «Торгово-промышленный» вестник закрывается, Булгаков спешно хватает подвернувшуюся должность заведующего издательской частью Военно-редакционного совета Научно-технического комитета Военно-воздушной академии имени Жуковского. Вот контора, без репетиций и не выговоришь! Работа явно не для Михаила Афанасьевича, и он устраивается репортёром в газету «Рабочий». Затем – обработчиком писем в газету «Гудок», где позднее получает штатную должность фельетониста. С мая 1922 года Булгаков начинает сотрудничать в берлинской газете «Накануне». Он публикует в газетах и журналах очерки, рассказы, фельетоны. Одновременно работает над более серьёзными вещами – повестью «Записки на манжетах» и романом, который в будущем получит название «Белая гвардия». Пока что он именуется то «Алый мах», то почему-то «Жёлтый прапор»…

Литературные труды приносят в семью больше хлопот, чем денег. Ведь Булгаков женат, вы не забыли? Супруга сопровождала молодого врача почти повсюду, была рядом с ним и в Никольском, и в Киеве, заменяя ассистента, медсестру и уборщицу. Она приехала к больному тифом мужу во Владикавказ. Теперь она живёт с ним в Москве. Но она устала. Она прагматичнее мужа, и она не понимает и не принимает его страсти к литературе, в то время как он владеет доходной и всеми уважаемой профессией врача. Между супругами нарастает разлад, постепенно приводящий к разрыву. Одиночество добавляет писателю трудностей. Впечатления того нелёгкого времени позже легли в основу «Театрального романа» и повести «Тайному другу».

«Мне приснился страшный сон». «Мне снился родной город, снег, зима, гражданская война…» «Будто бы был лютый мороз и крест на чугунном Владимире в неизмеримой высоте горел над замёрзшим Днепром.

И видел ещё человека, еврея, он стоял на коленях, а изрытый оспой командир петлюровского полка бил его шомполом по голове, и чёрная кровь текла по лицу еврея.…

Проснулся, всхлипывая, и долго лежал в темноте, пока не понял, что я безумно далеко от Владимира, что я в Москве, в моей постылой комнате, что это ночь бормочет кругом…» «Во сне меня поразило моё одиночество, мне стало жаль себя. … Я зажёг свет, пыльную лампочку, подвешенную над столом. Она осветила мою бедность – дешёвенькую чернильницу, несколько книг, пачку старых газет. Бок левый болел от пружины, сердце охватывал страх. Я почувствовал, что я умру сейчас за столом, жалкий страх смерти унизил меня до того, что я простонал, оглянулся тревожно, ища помощи и защиты от смерти».

«Из-за чего же это всё?

Из-за дикой фантазии бросить всё и заняться писательством.…

«Я развинтился, я развинтился», – подумал я, вздрагивая. Сердце то уходило куда-то вниз, то оказывалось на месте.…

«Это смерть от разрыва сердца», – подумал я и почувствовал, что она оскорбляет меня. Смерть в этой комнате – фу… Войдут… галдеть будут… хоронить не на что. В Москве, в пятом этаже, один… Неприличная смерть.

Хорошо умирать в квартире на чистом душистом белье или в поле. Уткнёшься головой в землю, подползут к тебе, поднимут, повернут лицом к солнцу, а у тебя уж глаза стеклянные.

Но смерть что-то не шла.…

Прошёл час. Весь дом по-прежнему молчал, и мне казалось, что во всей Москве я один в каменном мешке. Сердце давно успокоилось, и ожидание смерти уже представлялось постыдным. … Я выписал слова «И судимы были мёртвые по написанному в книгах, сообразно с делами своими». Затем стал писать, не зная ещё хорошо, что из этого выйдет. Помнится, мне очень хотелось передать, как хорошо, когда дома тепло, часы, бьющие башенным боем в столовой, сонную дрёму в постели, книги, и мороз, и страшного человека в оспе, мои сны. Писать вообще очень трудно, но это почему-то выходило легко. Печатать этого я вообще не собирался». (См. примеч 111.)

Повторяю, это – цитаты не из автобиографии, а из художественных произведений. Мы не знаем, насколько соответствует им то, что писатель пережил в действительности. Всё же можно предположить, что роман «Белая гвардия» и пьеса «Дни Турбиных», принесшая Булгакову мировую известность и высочайшее благоволение Сталина, рождались в похожей обстановке. «Белая гвардия» вчерне закончена была в августе 1923 г., роман «лежал грудой» по выражению самого Булгакова, нуждаясь в трудоёмких правках. По мере окончательного редактирования роман сначала читался автором в разных литературных кружках, затем публиковался отрывками в газетах и журналах («Конец Петлюры», «Вечерок у Василисы», «Петлюра идёт на парад»). Наконец первые две части «Белой гвардии» зимой – весной 1925 года печатаются в журнале «Россия». Начинаются переговоры с издателем «России» З. Л. Каганским о выпуске романа отдельной книгой.

Каганский сыграл в жизни Булгакова двоякую роль. Человечек этот, соткавший целую паутину российских и зарубежных литературных знакомств и связей, связанный с парижскими и берлинскими издателями, говоря современным сленгом, «раскрутил» талантливого литератора и присосался к нему подобно пиявке. В дальнейшем он будет всю жизнь иметь изрядную долю от зарубежных гонораров писателя.

Как же, спросите вы, «Белая гвардия», книга насквозь антисоветская, могла быть опубликована в стране Советов? Причин у этого чуда несколько. Двадцатые годы были всё же переходным временем, в которое советская общественно-политическая система только начинала устаиваться. В литературно-художественном мире существовало множество объединений, и пресловутая РАПП, авербаховское «литературное ОГПУ», родственными узами связанное с властями предержащими, было только одним из них, хотя и самым мощным. К тому же 1925 год – самый расцвет НЭПа, и коммерческие интересы правили бал в литературе, как и повсюду в стране. В общем, роман «проскочил», хотя и не Бог весть каким тиражом. Литературная элита заметила Булгакова и приняла его в свой круг.

Мысль написать по мотивам романа пьесу первой пришла в голову самому автору, и думаю, по соображениям чисто меркантильным. Одно дело – толстый журнал с невеликим тиражом и даже отдельная книга, и совсем другое – пьеса. Театров полно в Москве и Ленинграде, театр есть в каждом губернском городе, пьеса – выход на сотни тысяч зрителей, к огромным авторским отчислениям. («Отчего же автор в таком случае не предпочёл написать киносценарий?» – спросит дотошный читатель. Почему Булгаков вообще не писал сценариев? Загадка… Во всяком случае, звукового кино в двадцатые годы прошлого века ещё не было, а сценарий немого фильма имеет ряд особенностей. Как минимум он не должен быть насыщен диалогами и монологами действующих лиц и авторскими рассуждениями, что привело бы к перегруженности фильма титрами, и т. д. Прикиньте, легко ли было переделать «Белую гвардию» под сценарий для немого кино?) В желании писателя побольше заработать нет ничего зазорного, Булгаков имел полное право извлечь максимум выгоды из своего таланта. Вскоре он получил официальное предложение от режиссёра МХАТа Б. И. Вершилова написать инсценировку романа. На «личном фронте» тоже успех, писатель регистрирует брак с Л. Е. Белозерской, недавно вернувшейся из эмиграции, женщиной блестящей и богемной, женщиной, понимающей его. Определённо, жизнь налаживалась!

И руководство театра, и сам Булгаков прекрасно понимали, что жёсткую пробелогвардейскую направленность романа следует смягчить, иначе не получится вообще ничего. К тому же, каждый исполнитель, как водится, видел своего героя по-своему. Пьеса создавалась в ходе чтений на собраниях труппы, обсуждений на репертуарно-художественной коллегии МХАТа, в Главреперткоме (Главной репертуарной комиссии) и, разумеется, многочисленных репетиций. В результате «Белая гвардия» преобразилась в «Дни Турбиных», в финале которых белая гвардия распадалась: кто пошёл навстречу смерти, разочаровавшись в идеалах, кто искалечен, кто упёрся в своих заблуждениях, кто бросает военную карьеру ради оперной сцены, а кто и готов записаться в красную армию! Несмотря на требования политического момента и сюжетное сходство с романом талант Булгакова позволил создать совершенно самостоятельное произведение, не грешившее против исторической правды. В жизни бывало и так, и ох как бывало!

Разумеется, сей творческий процесс не мог остаться без внимания соответствующих органов. Публикацию антисоветского романа наши церберы, что называется, «промухали», так решили сполна отыграться на пьесе. Кое-кто сатанел при мысли о том, что на сцене советского театра будут блестеть золотые погоны и звенеть офицерские шпоры. Для начала ОГПУ устроило обыск на квартире Булгакова, в результате которого были изъяты рукопись повести «Собачье сердце» и дневник писателя (возвращены они будут почти четыре года спустя благодаря ходатайству Горького). Затем Булгакова стали таскать на допросы, где терроризировали его с целью заставить изменить политическую позицию и тематику творчества. Что ж вы, гражданин Булгаков… Разве нельзя найти более положительного объекта для художественного исследования и воплощения, чем гнилая буржуазная интеллигенция? Почему бы вам не написать пьесу из жизни рабочего класса, или, на худой конец, крестьянства? Несколько ошарашенный драматург отвечал, что на крестьянские темы писать не может, ибо деревню недолюбливает, она представляется ему гораздо более кулацкой, чем это принято думать. Рабочий быт ему тоже описывать трудно, хоть и знает он его лучше, чем крестьянский. Хорошо у него получается как раз художественное осмысление бытия российской интеллигенции, слабенькой, но очень важной общественной прослойки, которую он любит, судьбы и переживания которой ему близки и дороги. К тому же, сатирический склад ума привлекает его пристальное внимание к отрицательным явлениям жизни в советской стране. Их отображение, по-видимому, остро задевает коммунистов… Вокруг небывалого события, готовящегося в МХАТе, кипели страсти. Бурлили Главрепертком, московский горком партии, ОГПУ, Наркомпрос (Народный комиссариат просвещения – прообраз будущих министерств культуры и образования) и даже Политбюро. Пришлось товарищу Сталину придержать своих сатрапов, преподать им наглядный урок чувства политической меры. Сталин выступил в любимой своей роли арбитра над свалкой, пикантно приправленной, к тому же, ролью мецената. Он купался в лучах всеобщего внимания. Пьесу разрешить… в одном московском театре. Большевикам не пристало бояться теней давно поверженных врагов, но дерзкий автор пусть знает своё место.

И вот настало пятое октября 1926 года, день премьеры, день первого и последнего прижизненного булгаковского триумфа. Сегодня нам трудно понять тех сидевших в зале, кто плакал и падал в обморок, узнавая в героях пьесы самих себя, чьи жизни и судьбы были сломаны из-за одной только принадлежности к другим классам кроме пролетариата и крестьянства. Товарищу Сталину пьеса тоже понравилась. В дальнейшем он смотрел её неоднократно, даже брал в театр детей, родного сына Василия и приёмного Артёма. «А. Ф. Сергеев в беседе с авторами этих строк так вспоминал тот поход в театр. Сталин спросил мальчиков: «О чём, по-вашему, этот спектакль?» Они быстро ответили: «Там белые, враги». Сталина ответ не удовлетворил, он объяснил: «Там не все белые, не все враги. Вообще люди разные, среди них мало совсем белых и совсем красных. Одни полностью белые, другие – на десятую часть или на четверть. У красных тоже так. Всё поведение людей зависит от их руководителей». (С. и Е. Рыбас. СТАЛИН. Судьба и стратегия. См. примеч. 112.) Вот читаешь «эти строки» – и встаёт перед мысленным взором образ мудрого и терпимого отца всех народов, примиряющего крайности, озабоченного всеобщим процветанием, внушающего правильные идеи не только несмышлёным мальчишкам, но и людям вроде Ягоды, Ежова и Берии. И самое грустное состоит в том, что он действительно мог быть таким, и не всегда понятно, что же ему мешало.

Анализируя сталинское отношение к пьесе Булгакова, под впечатлением от страшных, чуждых правоверному большевику слов «белая гвардия» как-то забывают один простой мотив, казалось бы, лежащий на поверхности. С кем сражается эта самая белая гвардия? То-то. Роман и пьеса повествуют о тех страницах Гражданской войны, на которых в советские времена (особенно – в позднесоветские) как-то не делали акцента. Принято было считать, что белые сражались с красными. Конфликт белых с петлюровцами несколько выпирал из рамок официальной идеологии. Получалось, что непримиримые полюса в чём-то близки, ведь враг моего врага в чём-то уже мой друг. К безусловно положительным качествам товарища Сталина, «русского человека грузинской национальности», следует отнести его неприязнь к национализму во всех его проявлениях. Сейчас, после распада великой страны и той зловещей роли, которую сыграли в этом деле украинские националисты, мы тоже смотрим на «Белую гвардию» глазами Сталина.

Судьба Булгакова и его творений подобна синусоиде. Выйдя на максимум в октябре 1926 года, кривая плавно уходит вниз к смерти и почти полному забвению, чтобы подняться вверх к середине шестидесятых и достичь нового блестящего максимума во второй половине восьмидесятых. Несмотря на поддержку самого Сталина, советские функционеры продолжают травлю Булгакова, руководствуясь известным принципом «лучше перебдеть, чем недобдеть». Всякий ответственный работник подходит к писателю со своей меркой. Из-за этого «Дни Турбиных» то снимают с репертуара, то вновь разрешают к постановке. Та же судьба постигает пьесы «Зойкина квартира» и «Багровый остров», а после нескольких снятий и разрешений их в 1929 году запрещают окончательно. Разумеется, и повесть «Собачье сердце», и её инсценировка запрещены сразу и наглухо. Пьеса «Бег» после начала репетиций тоже запрещается. По поводу неё некий ревнитель чистоты советской литературы со странной фамилией Билль-Белоцерковский разражается погромной статьёй, заодно лягая, как водится, и «Дни Турбиных». Тут товарищ Сталин находит нужным вмешаться вновь, чтобы до предельной ясности разжевать всем заинтересованным лицам, в том числе Белоцерковскому и Булгакову, свою позицию. Товарищ Булгаков не понимает, что все эти честные по-своему интеллигенты, «…Серафимы и всякие приват-доценты (эмигранты, герои пьесы «Бег» – С. Ю.), оказались вышиблены из России не по капризу большевиков, а потому что они сидели на шее у народа…» (И. Сталин. Сочинения. См. примеч. 113.) Всем понятно? Приват-доценты сидят на шее у народа. «Что касается собственно пьесы «Дни Турбиных», то она не так уж плоха, ибо она даёт больше пользы, чем вреда. Не забудьте, что основное впечатление, остающееся у зрителя от этой пьесы, есть впечатление, благоприятное для большевиков: «если даже такие люди, как Турбины, вынуждены сложить оружие и покориться воле народа, признав своё дело окончательно проигранным, – значит, большевики непобедимы…

Конечно, автор ни в какой мере «не повинен» в этой демонстрации. Но какое нам до этого дело?» (Там же. См. примеч. 114.)

Наконец-то ползучий прагматизм товарища Сталина проявил себя во всей красе! Да, для власти ценнее тот литератор, который, даже относясь к правящему режиму отрицательно, невольно признаёт в своих произведениях неодолимость этого режима, чем тот, который поёт властям предержащим акафисты и дифирамбы.

Но советские ответственные работники продолжают выпрыгивать из штанов, желая, видимо, превзойти в своей верности принципам марксизма-ленинизма самого товарища Сталина. Булгакова не только не ставят, но и не публикуют. У себя в стране он остаётся без заработка, заграничные гонорары ворует Каганский. Здоровье писателя тоже оставляет желать лучшего. Он пишет начальнику Главискусства Свидерскому, Горькому, Калинину, Енукидзе, прося разрешить ему выезд за границу, поскольку он не может сыскать на родине средств к существованию. От такой наглости партийно-советская бюрократия начинает потихоньку звереть. Запрещается даже политически вполне безобидная булгаковская пьеса о Мольере «Кабала святош». В ней нет ни белых, ни красных, ни даже роялистов и республиканцев. Но судьба Мольера, затравленного лицемерными святошами, напоминает судьбу Булгакова, затравленного коммунистами. Ну, как тут не запретить? Это, видимо, и стало той каплей, что переполнила чашу. 28 марта 1930 года Булгаков пишет «Правительству СССР» – по сути, самому Сталину – отчаянное, сумбурное письмо.

«Я прошу принять во внимание, что невозможность писать равносильна для меня погребению заживо».

«Я доказываю с документами в руках, что вся пресса СССР, а с нею вместе и все учреждения, которым поручен контроль репертуара, в течение всех лет моей литературной работы единодушно и с необыкновенной яростью доказывали, что произведения Михаила Булгакова в СССР не могут существовать. И я заявляю, что пресса СССР совершенно права.…

Борьба с цензурой, какая бы она ни была и при какой бы власти она ни существовала, мой писательский долг.…

И, наконец, последние мои черты в погубленных пьесах «Дни Турбиных», «Бег» и в романе «Белая гвардия»: упорное изображение русской интеллигенции, как лучшего слоя в нашей стране. … Такое изображение вполне естественно для писателя, кровно связанного с интеллигенцией».