Читать книгу "Прав ли Бушков, или Тающий ледяной трон. Художественно-историческое исследование"

Истерзанная Варшава давно ждала сигнала – всё равно чьего! Годы гитлеровского террора, страха, национального позора и унижения… Варшавяне пережили безнадёжное героическое восстание евреев в Варшавском гетто, которое устыдило их, поляков. Вот даже евреи, безоружные, зубами вцепились в горло нацистам, а мы, гордая нация, всё ещё терпим и терпим иго наглых завоевателей! Летом 44-го, когда стало известно о крушении гитлеровцев в Белоруссии, Варшаве нужна была только искра, чтобы тоже полыхнуть восстанием. Его начали по сигналу из Лондона затаившиеся в городе неплохо вооружённые и организованные подразделения аковцев под руководством графа Тадеуша Бур-Комаровского. К ним немедленно присоединилось множество горожан, включая подполье и вооружённые формирования всех прочих мастей и оттенков. Восстание превратилось во всеобщее, народное, большинство его участников сражалось не за пана Тадеуша и не за лондонских министров-капиталистов, а за родную страну. Ликующие варшавяне очищали от ненавистных оккупантов один район за другим, совсем рядом на востоке гремела канонада и казалось, что до победы рукой подать. Но премьер эмигрантского правительства пан Миколайчик, сидя в уютном кабинете лондонской резиденции, ориентировал руководителей восстания на строжайшее соблюдение принципов суверенитета Польши. Пан Тадеуш Бур-Комаровский, сидя в одном из варшавских подвалов, в ответных шифровках заверял пана премьера, что воздерживается от любых сношений с русским командованием. Русские, войдя в Варшаву, должны были застать в городе освящённую вековым авторитетом власть польского шляхетства, кровной аристократии и демократической элиты. Лондонские министры уже паковали чемоданы.

Однако не тут-то было…

Оценивая мотивы сталинского поведения, обычно как-то не принимают во внимание их эмоциональную составляющую. Представьте, какая-то лондонская политическая шпана, с которой давным-давно, после раскрутки немцами катыньского дела, порвали дипотношения из-за её пособничества «подлой фашистской клевете», вдруг молчком ринулась в варшавское пекло поперёд батьки, словно гужбаны, стремящиеся поскорее занять место у трактирной стойки. На совсем уж нехорошие размышления наводил тот факт, что пан Миколайчик и пан Тадеуш выпорхнули из-под крылышка пана Черчилля… И ответный ход сталинской мысли можно реконструировать следующим образом: «Ах, вот вы как?! Ну, так пусть немцы покажут вам, где раки зимуют, а мы немного погодим вас освобождать!»

Но главным, конечно, было то, что война шла к концу и товарищ Сталин начинал задумываться, что и как он будет делать после. Идея завоевания мирового господства, казалось бы, окончательно себя изжившая, гвоздем сидела у него в голове и не давала покоя. С точки зрения этой идеи Восточная Европа и прежде всего Польша представлялись удобным плацдармом, форпостом и так далее. Поэтому товарищ Сталин решил приостановить победоносное наступление, чтобы расправиться с польской оппозицией руками Гитлера. Убожество политического расчёта потрясает. Немцам опять дана была передышка, в результате которой они смогли перегруппироваться, подтянуть резервы, надёжно закрепиться на рубеже Вислы и приступить к укреплению Восточной Пруссии и подступов к Берлину. Упущен был реальный шанс завершить войну к началу 45-го. Осенью 44-го Зееловские высоты ещё не были укреплены, не было сплошной полосы обороны от Одера до Берлина, Восточная Пруссия, нависающая с севера над Польшей, тоже ещё не имела сплошной оборонительной системы. А позже вновь предстояло «прогрызать» и проламывать выстроенную ударными темпами немецкую оборону, проливая реки русской крови.

Рассуждая цинично и прагматично, товарищ Сталин мог без помех забрать Варшаву с Бур-Комаровскими повстанцами и даже прибывшими из Лондона министрами, сгрести в кучу всех, кому не нравилась Красная армия и отправить куда подальше, где климат прохладнее, чтобы они поостыли трошки. И никто не смог бы ему помешать. Ну, сами посудите, кому в тогдашнем мире было заступаться за ясновельможных панов? Франция пока что была вне игры (проще говоря, её ещё не было). Англия? Разумеется, восстановление «санитарного кордона» из государств-лимитрофов с Польшей в качестве главного звена оставалось голубой мечтой англичан, но мечтой в тех условиях совершенно несбыточной. США? Рузвельт был мудрым политиком и считал французов и англичан с их колониальными империями такими же соперниками набирающей мощь Америки, как и СССР. Поэтому Рузвельт не стал бы ломать копья за английские и французские интересы в Европе. По большому счёту Рузвельту было «до лампочки», кому там эта Восточная Европа достанется. Хоть бы даже и Сталину. Восточная Европа – это в основном отсталые аграрные страны. В нагрузку к развитым Чехословакии и Восточной Германии Сталин получал Польшу, Румынию, Венгрию, Болгарию… К тому же Восточная Европа была разорена войной и изрядно разрушена. Очевидно было, что товарищу Сталину придётся тратить на неё немалые средства, отнимая их у собственной страны, разорённой и разрушенной.

Так что никто не мешал товарищу Сталину творить в Польше всё, что заблагорассудится. С какой стороны ни рассматривай, он был абсолютным хозяином положения. Но он предпочёл затянуть войну и заплатить за сомнительную политическую выгоду новыми сотнями тысяч русских и польских жизней.

Варшавское восстание постепенно сводилось к трагедии. Вконец озверевший фюрер выскреб все сусеки, собирая карателей для уничтожения Варшавы и её населения. Ударную группировку возглавила сформированная из отъявленных отморозков «интернациональная» бригада СС под командованием печально знаменитого штандартенфюрера Оскара Дирлевангера…

Я не знаю, как относился к сталинскому решению командующий 1-м Белорусским фронтом поляк по национальности маршал Рокоссовский. В своих мемуарах он всячески пытался оправдать его. Во-первых, не упомянул о том, что вообще был приказ приостановить наступление (а он несомненно был, весь ход событий это подтверждает, как мы уже видели и ещё увидим в дальнейшем!). Во-вторых, сетовал на несвоевременность (?) восстания. В-третьих, указывал на потери, понесённые его войсками во время наступления в Белоруссии. Потери, конечно, были велики, но ведь и протяжённость фронта в результате продвижения на запад сократилась вдвое за счёт сворачивания позиций вдоль Припяти, так что Ставка даже забрала в свой резерв две армии! И не говорите мне, что командующий фронтом, наступавшим на важнейшем варшавско-берлинском направлении, не мог добиться их возвращения, если считал, что у него недостаточно сил.

Этим несообразности в воспоминаниях Рокоссовского не исчерпываются. Вернёмся немножко назад во времени, к дням, непосредственно предшествовавшим восстанию.

«2-я танковая и 8-я гвардейская армии 24 июля освободили Люблин. 25 июля танкисты вышли к Висле в районе Демблина. Здесь генерал А. И. Радзиевский, сменивший раненого С. И. Богданова, передал свой участок 1-й польской армии, которая наступала за танковой армией, а танкисты получили новую задачу – наступать вдоль правого берега Вислы на север, с ходу захватить предместье Варшавы – Прагу и удерживать ее до подхода 47-й армии. 1-я польская армия должна была форсировать Вислу на демблинском направлении и захватить плацдарм на её западном берегу.

К 28 июля основные силы фронта на рубеже Брест, Седлец, Отвоцк, встретив упорное сопротивление вражеских войск, вынуждены были развернуться фронтом на север. По всему чувствовалось, что на этом участке немецкое командование собрало крупные силы с намерением нанести контрудар в южном направлении восточнее Вислы и не допустить форсирования реки нашими армиями.

Поскольку противник держал свою основную группировку восточнее Варшавы, у войск левого крыла фронта была возможность быстро продвинуться к Висле. (Курсив мой. – С. Ю.) 27 июля к ней вышла 69-я армия генерала Колпакчи. Ее войска с ходу форсировали реку близ Пулавы и к 29-му овладели плацдармом на западном берегу. 1-я польская армия 31 июля пыталась совершить бросок через Вислу, но неудачно. Однако к этому времени мы могли использовать для борьбы за западный берег реки всю 8-ю гвардейскую армию. С утра 1 августа она начала форсирование в районе Магнушев, устье реки Пилица.

В течение дня войска генерала Чуйкова овладели плацдармом на западном берегу Вислы шириной 15 километров и глубиной до 10 километров. (Темпы впечатляют! – С. Ю.) К 4 августа армия сумела навести через реку мосты грузоподъемностью 16 тонн и один 60-тонный. Василий Иванович Чуйков переправил на плацдарм танки и всю артиллерию. Инженерные войска фронта приступили к наведению деревянного моста на сваях.…

Когда противник увидел, где для него появилась наибольшая угроза, было уже поздно: магнушевский плацдарм прочно заняли войска 8-й гвардейской армии, плацдарм южнее Пулавы тоже прочно удерживала 69-я армия. (Добавлю, что в это же время южнее, на сандомирском плацдарме командующий 1-м Украинским фронтом Конев сосредоточил две общевойсковых армии. – С. Ю.) Немецкое командование, предприняв переброску войск из районов восточнее и северо-восточнее Варшавы, атаковало наши плацдармы. (Курсив мой. – С. Ю.) Особенно сильному удару подверглись части 8-й гвардейской армии.

Данные агентурной, воздушной и радиоразведки подтверждали спешную переброску вражеских войск к магнушевскому плацдарму. Обращаемся к нашим боевым друзьям полякам. Передав рубеж по берегу Вислы кавалерийскому корпусу, Зигмунд Берлинг форсированным маршем ведёт свои войска на плацдарм. Они занимают оборону на правом фланге 8-й гвардейской армии. Сюда же успеваем переправить танковый корпус 2-й танковой армии. (Вот силища! Само напрашивается решение – измотав немцев обороной, нанести мощный удар на север, на Варшаву, или на запад, на Лодзь. – С. Ю.)

Всё это было сделано вовремя. Противник обрушил на плацдарм удар колоссальной силы. Но наша оборона здесь оказалась непоколебимой. Многодневные бешеные атаки ничего не дали гитлеровцам, кроме огромных потерь». (К. Рокоссовский. Солдатский долг. См. примеч. 171.)

Дальше маршал начинает лукавить.

«Нащупав у нас слабое место – промежуток между Прагой и Седлецом (Седльце), противник решил отсюда нанести удар во фланг и тыл войск, форсировавших Вислу южнее польской столицы. Для этого он сосредоточил на восточном берегу в районе Праги несколько дивизий: 4-ю танковую, 1-ю танковую „Герман Геринг“, 19-ю танковую (?? 19-я танковая в составе корпуса СС ещё только готовилась к переброске под Варшаву. – С. Ю.) и 73-ю пехотную. 2 августа немцы нанесли свой контрудар, но были встречены на подступах к Праге подходившими туда с юга частями нашей 2-й танковой армии. (Курсив мой. – С. Ю.) Завязался упорный встречный бой. Немецкие войска оказалась в более выгодном положении, так как они опирались на сильный Варшавский укрепленный район». (Там же. См. примеч. 172.)

Известно, под каким идеологическим и цензурным прессом писались мемуары наших военачальников. Мне представляется маловероятным, что немцы, собираясь перебросить войска «из районов восточнее и северо-восточнее Варшавы» для удара по плацдармам на западном берегу Вислы, смогли бы организовать сколько-нибудь эффективный контрудар на восточном её берегу. Правильнее будет предположить, что не контратака потрёпанных немецких дивизий помешала нашим танкистам захватить предместье Варшавы, а сталинский приказ приостановить наступление в Польше до прояснения всех вопросов, возникших в связи с Варшавским восстанием. Только так всё будет выглядеть логически непротиворечиво. Убедившись, что наше наступление на Варшаву остановилось, немцы приступили к переброске войск для удара по плацдармам.

А вот правдивость воспоминаний Рокоссовского, касающихся подлого поведения аковцев, лично у меня не вызывает сомнения.

В сентябре 1944 года Бур-Комаровский наконец соизволил установить (через Лондон) связь со штабом 1-го Белорусского фронта. Непосредственной причиной стал провал попытки союзников снабжать повстанцев при помощи авиации («летающие крепости», шедшие в сопровождении «Мустангов», боясь снизиться из-за огня немецких зениток, сбрасывали парашюты с грузом с высоты более 4000 метров, что приводило к сильному рассеиванию). Просьба пана Миколайчика выбросить над Варшавой воздушный десант союзниками также была благоразумно отвергнута. Аковцам оставалось либо пойти на сотрудничество с русскими, либо капитулировать.

«Расширяя помощь восставшим, мы решили высадить сильный десант на противоположный берег, в Варшаву, используя наплавные средства. (К этому времени войска Рокоссовского наконец овладели восточным предместьем Варшавы и вплотную подошли к Висле. – С. Ю.) Организацию операции взял на себя штаб 1-й польской армии. Время и место высадки, план артиллерийского и авиационного обеспечения, взаимные действия с повстанцами – все было заблаговременно согласовано с руководством восстания.

16 сентября десантные подразделения польской армии двинулись через Вислу. Они высаживались на участках берега, которые были в руках повстанческих отрядов. На том и строились все расчеты. И вдруг оказалось, что на этих участках – гитлеровцы.

Операция протекала тяжело. Первому броску десанта с трудом удалось зацепиться за берег. Пришлось вводить в бой все новые силы. Потери росли. А руководители повстанцев не только не оказали никакой помощи десанту, но даже не попытались связаться с ним.

В таких условиях удержаться на западном берегу Вислы было невозможно. Я решил операцию прекратить. Помогли десантникам вернуться на наш берег. К 23 сентября эти подразделения трех пехотных полков 1-й польской армии присоединились к своим частям.

Решаясь на героический десант, польские воины сознательно шли на самопожертвование, стремясь выручить попавших в беду соотечественников. Но их предали те, для кого интересы власть имущих были дороже интересов родины. Вскоре мы узнали, что по распоряжению Бура-Коморовского и Монтера (генерал, заместитель Бур-Коморовского – С. Ю.) части и отряды АК к началу высадки десанта были отозваны с прибрежных окраин вглубь города. Их место заняли немецко-фашистские войска. При этом пострадали находившиеся здесь подразделения Армии Людовой; аковцы не предупредили их о том, что покидают прибрежную полосу.

С этого момента руководство АК начало подготовку к капитуляции, о чем в архивах сохранился довольно богатый материал. Наши предложения о помощи желающим эвакуироваться из Варшавы на восточный берег Вислы не были приняты во внимание. Уже после капитуляции удалось перебраться на восточный берег всего нескольким десяткам повстанцев». (Там же. См. примеч. 172.)

Вот так. Лучше гитлеровский плен под сомнительные гарантии сохранить жизнь, чем освобождение Варшавы плечом к плечу с 1-й армией Войска польского и Красной армией. Товарищ Сталин, конечно, был организатором массового убийства поляков в Катыни. Но история распорядилась так, что он же стал организатором польских вооружённых сил и создателем польского государства в тех границах, в которых оно существует и по сей день. Он передал полякам их исконные территории – Белостокское воеводство и город Данциг (Гданьск). Больше комментариев не будет. Пусть каждый, кто прочтёт эти строки, сам для себя решает, кто прав, кто виноват…

Напоследок спросим: может быть, товарищ Сталин получил всё же хоть какую-то выгоду от своего решения остановить наступление на рубеже Вислы? Ответ будет – никакой! Одни неприятности. Аковцы всё равно развязали партизанскую войну в наших тылах. А в разрушении Варшавы и гибели повстанцев и мирного населения нас до сих пор обвиняют едва ли не больше, чем непосредственных виновников – немцев.

Так нам всем во главе с товарищем Сталиным суждено было в очередной раз споткнуться на польском вопросе.

Глава 10. Руссише вундерваффе

Мы, русские, народ не слишком умный. Уж сравниться умом с теми же немцами ну никак не можем. Не зря наш народ сочинил уважительную пословицу о том, что даже обезьяну – и ту немцы выдумали. Но зато при недостатке ума у нас избыток хитрости и изворотливости. И ещё у нас в запасе всегда, как подметил М. Калашников, найдётся тот самый лом, против которого нет приёма. Авиаконструкторы всех стран мира, способных производить самолёты, прилагали гигантские усилия, чтобы их машины летали дальше всех, выше всех и быстрее всех. Насчёт дальше и быстрее было ещё так сяк, но вот летать выше с некоторых пор становилось всё более затруднительно. С тех самых, с которых возможности поршневых бензиновых моторов стали недостаточны для дальнейшего повышения «потолка» (так авиаконструкторы называют максимальную высоту полёта). С увеличением высоты падает давление воздуха и, соответственно, парциальное давление кислорода, а если кислорода недостаточно, падает мощность мотора. В просторечии – «мотор не тянет». Чтобы повысить давление воздуха, которым «дышат» моторы, кроме обычных нагнетателей на них пытались цеплять турбокомпрессоры с приводом от струи выхлопа. Однако промышленность тех времён ещё не могла создать материалов, пригодных для этого чуда техники. Именно чуда. Детали его должны были работать в агрессивной высокотемпературной среде. Вообще, на тот момент создание высотного компрессора – задача прорыва в будущее, опережения научно-технического уровня своего времени. От решения этой задачи один шаг до создания турбореактивного двигателя.

Пока умные люди бились над конструкцией высотного компрессора, над составом жаро-, коррозионно -, износо– и ещё чёрт-те какого …стойкого сплава, из которого можно было бы делать его лопатки и подшипники, ученик Туполева Петляков взял, да и поставил на свой самолёт пятый мотор, решив тем самым на ближайшее время проблему увеличения высотности. Идея столь же проста, сколь и гениальна. Двигатель, установленный внутри фюзеляжа, в герметичном отсеке, надуваемом от четырёх маршевых двигателей и в свою очередь по системе трубопроводов питающий их сжатым воздухом. Конечно, поначалу предполагалось, что «пятое колесо в телеге» – мера временная. Планировали со временем оснастить моторы работоспособными турбокомпрессорами, но ничего не получилось. Однако даже в конструктивном варианте с пятым мотором самолёт Петлякова (ТБ-7, впоследствии Пе-8) до 1942 года оставался лучшим в мире дальним стратегическим бомбардировщиком.

К концу тридцатых годов все советское руководство и лично товарищ Сталин окончательно запутались в вопросах авиации. К этому времени сталинская государственная система кристаллизовалась, и её достоинства и недостатки успели в полной мере себя проявить. В основном, на мой взгляд, недостатки. Вы только представьте – во всё вникать самому, всем руководить самому, всё контролировать самому… Постоянно разгадывать ребусы, сложные не только для дилетанта, но и для профессионала: что для самолёта важнее – скорость или маневренность? Какое вооружение эффективней – пушечное или пулемётное? Что лучше – уязвимый, но оказывающий малое лобовое сопротивление двигатель водяного охлаждения или лобастый, но малочувствительный к повреждениям двигатель воздушного охлаждения? И так далее – вплоть до конструкции отдельных узлов и агрегатов. Одни спецы доказывают одно, другие утверждают прямо противоположное, третьи в рот заглядывают и готовы согласиться с любым твоим мнением. (Я не шучу – читайте блистательную книгу Марка Солонина «На мирно спящих аэродромах…». ) Хоть и был товарищ Сталин, по утверждению г. Мухина, «образован, как никто в мире», хоть и тянул он, по меньшей мере, на доктора философии (см. примеч. 173), но всё же в таких науках, как аэродинамика, сопромат, теоретическая механика, электротехника, радиоэлектроника и прочих, гармоничным сплавом которых является авиация, разбираться ему было недосуг. Вполне понятная сталинская и ворошиловская неосведомлённость явилась косвенной причиной многочисленных посадок, расстрелов и отстранений (см. выше). Апофеозом прозвучали слова Сталина, сказанные им авиаконструктору А. С. Яковлеву, наиболее яркому представителю тех самых «невидных инженеришек»: «Мы вам верим, хотя вы и молоды. Вы знаток своего дела, не связаны с ошибками прошлого и поэтому можете быть объективным больше, чем старые специалисты, которым мы очень верили, а они нас с авиацией завели в болото…

Мы не знаем, кому верить…». (См. примеч. 174.)

Да, хорошо постарались «невидные инженеришки», чтобы внушить товарищу Сталину такую оценку достижений советского авиапрома (и не только авиапрома). Но увидеть достоинства ТБ-7 мог даже дилетант, сидящий в самом топком болоте! Этот самолёт был всё же неким знаком Судьбы. Сталин не был бы Сталиным, если бы не умел видеть такие знаки. Не зря он принял решение построить под выпуск ТБ-7 авиазавод №124 в Казани и оснастить его новейшим американским оборудованием. Не зря он приказал запустить этот самолёт в крупносерийное производство. Потом отменил своё решение. И ещё три раза принимал решение возобновить серию ТБ-7 и трижды отменял его. Найдите мне в мировой истории ещё один пример подобных колебаний! Есть в этом нечто мистическое. Словно невоплощённый в нашей реальности вариант развития событий довлел над Сталиным откуда-то из параллельного измерения.

В тридцатые годы подогреваемый газетной шумихой страх перед воздушными налётами одолевал европейцев наряду с множеством других страхов. То Испания с её Герникой и Мадридом, то Чехословацкий кризис… В таких условиях наличие у страны воздушного флота тяжёлых бомбардировщиков становилось не только военным, но и политическим фактором. Однако одно дело пугать европейского обывателя, другое дело – воевать всерьёз. У бомбардировщика два главных врага – истребитель и зенитная пушка. Спастись от зенитного огня можно, забравшись на большую высоту. А если ещё как-то ухитриться при этом добавить мощности своим моторам и, следовательно, скорости самолёту, то на высоте можно уйти и от истребителя. Скорость в воздушной войне – ключевой фактор. Истребителю, для того чтобы сбить вражеский самолёт, нужно сначала по нему прицелиться. Бесполезно и пытаться это сделать на перпендикулярном или близком к нему курсе. Даже небольшая по авиационным меркам скорость 200 км/ч это 55 метров в секунду! Попробуйте прицелиться в объект, проносящийся мимо вас с такой скоростью. Чем ближе ваш курс к попутному или встречному, тем легче будет «взять врага на мушку». На встречных курсах огромная скорость взаимного сближения всё равно сильно затрудняет прицеливание, оставляя на него слишком мало времени, так что наилучшей исходной позицией для атаки будет «зайти в хвост» (атака сверху сзади или снизу сзади под небольшим углом к горизонтальной плоскости). Но чтобы «удержаться за хвост» и поймать врага в прицел, надо иметь преимущество в скорости!

Не подлежит сомнению, что на момент окончания государственных испытаний (1938 г.) ТБ-7 являлся «чудо оружием». Самолёт начал разрабатываться в 1934 году и ознаменовал собой переход советского авиапрома на качественно иной уровень. Огромные небесные тихоходы с их угловатыми формами, гофрированной обшивкой и неубирающимися шасси окончательно уходили в прошлое. К тому же в конструкции самолётов нового поколения всё увереннее занимали место электродистанционные и гидравлические системы управления, высотное оборудование, радиоаппаратура, электромеханические пилотажно-навигационные приборы. Фюзеляжи всё больше обрастали изнутри жгутами электрических проводов. Скорострельные, но маломощные пулемёты, создававшиеся в своё время под обычный винтовочный патрон, уступали место крупнокалиберным пулемётам и даже автоматическим авиационным пушкам. ТБ-7 полностью соответствовал новым авиационным стандартам. Он имел обтекаемые формы, гладкую обшивку, убираемые шасси, современные системы управления и новейшее приборное оборудование. В бомболюке или на внешней подвеске самолёт мог нести авиабомбы всех разработанных к тому времени типов, кроме того имел немалый конструктивный резерв под увеличение бомбовой нагрузки и ещё не созданные боеприпасы огромной единичной мощности. А чего стоило оборонительное вооружение! Две 20-мм авиапушки ШВАК (в верхней части фюзеляжа за кабиной и в хвосте за килем) и два 12,7 мм пулемёта, удачно расположенных в задних частях мотогондол второго и третьего двигателей, обеспечивали надёжную защиту со стороны наиболее опасной задней полусферы, кроме того в носовой части на рабочем месте бомбардира имелись два спаренных 7,62 мм пулемёта для стрельбы вперёд. Ко всему этому высокая скороподъёмность и маневренность, необыкновенная лёгкость на виражах с креном до 50 градусов и практический потолок 12 000 метров. Ну и самое главное – скорость ТБ-7 на больших высотах превосходила скорости серийных истребителей того времени. Короче говоря, случись тогда «война с империалистическими хищниками», можно было бы безнаказанно стирать с лица земли их города вместе с находящимися там более мелкими объектами методом так называемых «ковровых бомбардировок», ибо ни о какой точности бомбометания с высоты 11 000 – 12 000 метров и речи не шло. Бомбардировочные прицелы разнообразных конструкций способны были вычислять момент нажатия кнопки бомбосбрасывателя с учётом высоты полёта и скорости движения самолёта относительно земли. У лучшего в мире американского прицела «Норден» начала сороковых годов предел точного определения момента сброса бомб достигался на высоте 7000 – 8000 метров, дальше рассеивание быстро нарастало до неприемлемой величины. Совершенствование подобных оптикоэлектромеханических аналоговых вычислителей представлялось уже бесполезным ввиду ограничений, накладываемых самим методом неуправляемого бомбометания. Правда, некоторое увеличение точности могло быть достигнуто применением более тяжёлых боеприпасов, да и эффект от разрыва одной тяжёлой бомбы превосходил аналогичный эффект от эквивалентного количества более мелких. Массированность применения не могла привести к увеличению вероятности поражения, поскольку дым и пыль от первых разрывов заслоняли и без того плохо видимую с огромной высоты малоразмерную цель. В целом, повторяю, метод годился для «ковровых» бомбардировок крупных и средних городов.

Немецкие города стирала с лица земли и англо-американская авиация, не обладавшая никаким преимуществом в скорости перед истребителями люфтваффе. Союзники тоже бомбили неприцельно, по площадям. Такую же тактику временами применяли и бомбардировщики люфтваффе. Впрочем, соперники прибегали и к бомбардировкам заводов, портов, железнодорожных узлов и т. д., при которых совершать бомбометание наобум было неэффективно. Общим в обоих случаях было то, что бомбардировки в основном проводились в ночное время, когда эффективность противодействия истребителей и зенитной артиллерии противника была минимальна (к массированным дневным налётам ВВС союзников перешли только в 1944 году, после появления эскортных истребителей дальнего радиуса действия). Ну, а снижение ночью точности бомбометания воспринималось как неизбежное зло, которое пытались преодолеть не только массированностью, использованием осветительных авиабомб и помощью наземной агентуры с ракетницами, но и улучшением подготовки экипажей, и применением технических новинок, таких, как появившиеся электронные средства наведения, и другими ухищрениями вроде создания специальных подразделений самолётов-«наводчиков», задачей которых было пометить цели для главных сил.

«Кульминационный момент наступил 1 мая (1941 года – С. Ю.), когда начались налёты на Ливерпуль и Мереей, длившиеся семь ночей подряд, 76 тысяч человек потеряли кров, а 3 тысячи было убито и ранено. Из 144 причалов 69 были выведены из строя, а временно находившиеся в портах суда были на три четверти уничтожены… 10 мая противник снова сбросил на Лондон зажигательные бомбы. В городе вспыхнуло свыше двух тысяч пожаров, причём мы не могли тушить их, так как бомбардировками было разрушено около 150 водопроводных магистралей… Были повреждены 5 доков и более 70 важнейших объектов, половину из которых составляли заводы. Все крупнейшие железнодорожные станции, за исключением одной, были выведены из строя на несколько недель, а сквозные пути полностью открылись для движения только в начале июня. Было убито и ранено свыше 3 тысяч человек. Этот налёт был историческим также и в другом отношении: в результате была разрушена палата общин. Одна бомба причинила разрушения, которые не могли быть ликвидированы в течение нескольких лет». (Уинстон Черчилль. Мемуары. См. примеч. 175.) Автор описывает налёты, состоявшиеся много позднее окончания «битвы за Англию». Стало быть, люфтваффе учли полученные уроки и внесли необходимые коррективы в свои действия. В свою очередь, и силы противовоздушной обороны англичан к тому времени приобрели достаточный опыт. Заметьте, во-первых, что главной целью описываемых ночных бомбёжек были явно не жилые районы (76 тысяч потерявших кров означают, что за семь ночей было сожжено и разрушено в пределах ста многоквартирных домов, причём на некоторые огонь перекинулся от расположенных рядом объектов), и что, во-вторых, немецкие лётчики добились немалых успехов в достижении своих целей. Это есть факт, а факты – вещь упрямая. Может быть, это был также кульминационный момент результативности прицельных ночных бомбометаний за всё время боевых действий в Европе.

Разумеется, ТБ-7 недолго суждено было оставаться «чудо оружием». Техника развивалась семимильными шагами, и не только у нас, но и у наших вероятных противников. К тому же, дальнейшему развитию и совершенствованию советской стратегической дальнебомбардировочной авиации сильно мешала её ненужность в принятой сталинским руководством наступательной военной доктрине, в рамках которой требовались только фронтовые, ближнего радиуса действия воздушные силы. Уникальный самолёт так и не пошёл в крупную серию. Долго не могли определиться даже с моторами для него. Первые образцы оснащались самыми мощными в то время отечественными моторами АМ-34ФРНВ. Затем перешли к АМ-35. Именно на них планировалось установить турбокомпрессоры, что так и не было сделано. Позднее устанавливались авиационные дизели М-30 и М-40 конструкции А. М. Чаромского. Эти уникальные очень экономичные силовые установки поспешно были признаны ненадёжными. И они, и более ранние двигатели были на многих машинах заменены на АМ-35А. Кстати, оснащённый именно такими моторами самолёт возил на себе в Англию и обратно над занятой гитлеровцами Европой советскую правительственную делегацию во главе с Молотовым. К июню 1941 г. было построено не более двадцати пяти ТБ-7 (включая два опытно-экспериментальных), из них в составе военно-воздушных сил Красной армии находились восемь – одна боеготовая авиаэскадрилья. Никто не занимался разработкой тактики боевого применения самолёта, определением вероятных целей и составлением конкретных планов. ТБ-7 для большинства руководства ВВС и Генштаба представлялся неким экзотическим довеском ко всей советской авиационной мощи.