Читать книгу "Прав ли Бушков, или Тающий ледяной трон. Художественно-историческое исследование"

«Я обращаюсь к гуманности советской власти и прошу меня, писателя, который не может быть полезен у себя, в отечестве, великодушно отпустить на свободу».

«Я прошу о назначении меня лаборантом-режиссёром в 1-й Художественный Театр – в лучшую школу, возглавляемую мастерами К. С. Станиславским и В. И. Немировичем-Данченко.

Если меня не назначат режиссёром, я прошусь на штатную должность статиста. Если и статистом нельзя – я прошусь на должность рабочего сцены.

Если же и это невозможно, я прошу Советское Правительство поступить со мной, как оно найдёт нужным, но как-нибудь поступить, потому что у меня, драматурга, написавшего 5 пьес, известного в СССР и за границей, налицо, В ДАННЫЙ МОМЕНТ, – нищета, улица и гибель». (См. примеч. 115.)

Да, явно переборщили ответственные работники. Товарищ Сталин оказался в щекотливом положении. Булгаков – знаменитость. Булгакова издают во Франции и Германии. Его «Дни Турбиных», несмотря на острый непролетарский душок, всё же льют воду на революционную мельницу. Его арест крайне нежелателен, со стороны Сталина это выглядело бы как непоследовательность, а его отъезда нельзя допустить ни в коем случае. Под угрозой международный авторитет первого на планете социалистического государства. Живой или мёртвый, Булгаков должен остаться в СССР. И лучше, конечно, живой, умирать ему ещё рано, слишком молод, хотя и нездоров… Тут 14 апреля совершенно некстати застрелился известнейший поэт Владимир Маяковский. Ну, сплошные неприятности на сталинскую голову. Сталин вынужден маневрировать. Манёвр он изобретает весьма неожиданный. 18 апреля, на следующий день после похорон Маяковского, на которых Булгаков присутствовал и которые, разумеется, не добавили ему хорошего настроения, в его квартире раздаётся телефонный звонок. Растерянная супруга брякает трубкой о столик. Миша, тебя. Говорят, из ЦК… Разумеется, Булгаков посчитал это чьим-то глупым розыгрышем. Но на другом конце провода не кто-нибудь, на другом конце Поскрёбышев. Сейчас с вами товарищ Сталин будет разговаривать. Так уже не шутят! Проходит две-три минуты… Здравствуйте, товарищ Булгаков. Это Сталин. Получили ваше письмо. Читали с товарищами. Вы по нему будете благоприятный ответ иметь… Вы что же, действительно хотите за границу? Что, очень мы вам надоели? (Сталин прекрасно знает, что надоели, и что Булгаков не ответит на этот риторический вопрос прямо, это было бы просто невежливо.) Правильно, я тоже думаю, что русский писатель не может жить вне родины. Вы где хотите работать? В Художественном театре? Так в чём же дело? Подайте заявление в отдел кадров. Мне кажется, они согласятся. А нам с вами нужно бы встретиться, поговорить. Вы тоже так думаете? Да, нужно найти время и встретиться… А теперь желаю вам всего хорошего!

Разумеется, товарищ Сталин не нашёл времени, и встреча так никогда и не состоялась. О чём ему было говорить с Булгаковым? То лучшее, что проступило в Сталине, когда он разрешал пьесу «Дни Турбиных», было задавлено им самим и угасло в его душе. Хоть по большому счёту и недолюбливал товарищ Сталин людей талантливых, но вынужден был их использовать, а как же без этого в науке, технике, да и в искусстве тоже? Таланты на дороге не валяются. Это пресмыкающихся бездарностей, сколько ни дави брезгливо ногами, всегда наползёт новых. А значит, приходилось, скрипя зубами и глубоко пряча истинные чувства, демонстрировать приветливость в отношении талантливых людей, иногда оберегать их и о них заботиться. Булгакова товарищ Сталин придерживал на некий особый, одному ему известный случай. Да, именно придерживал, не позволял затравить или репрессировать, но и ходу не давал. На протяжении всех тридцатых годов Булгаков по-прежнему не издаётся, пьесы его не ставятся. Ну, вот разве что «Кабала святош» («Мольер») прорывает блокаду. И сразу в «Правде» – разгромная статья по поводу пьесы. Называется «Внешний блеск и фальшивое содержание». (Блеск, стало быть, и коммунисты признавали!) «Мольер» хоть успел пройти 7 (семь) раз. А вот пьесу «Иван Васильевич» запретили прямо во время генеральной репетиции в Театре сатиры. (Много лет спустя режиссёр Гайдай поставит по её мотивам кинокомедию «Иван Васильевич меняет профессию», имевшую оглушительный успех, хотя от булгаковского сатирического запала в фильме не осталось почти ничего.) Ставится во МХАТе булгаковская инсценировка «Мёртвых душ» Гоголя, в работе над которой драматург участвует и как ассистент режиссёра. Булгаков также пробует себя в качестве актёра, он исполняет роль Судьи в спектакле «Пиквикский клуб». Вот, пожалуй, и всё.

Булгаков ещё несколько раз писал Сталину, размышляя в письмах о своей трагической судьбе, прося разрешения на загранпоездку, прося обещанной личной встречи… Письма остались без ответа. А вот последствия кое-какие были. В феврале 1934 года Булгаковы переезжают в новую трёхкомнатную квартиру в кооперативном писательском доме. Отдельная квартира в Москве по тем временам – знак нешуточного благоволения. И вообще, несмотря на патологическое неумение угождать власти, Булгаков явно не бедствует. Ну, хоть за это Сталину лично от меня большое человеческое спасибо. Перечитайте ещё раз описание Булгаковым начала своей литературной карьеры из «Театрального романа» и повести «Тайному другу». Хорошо, что хоть помереть Михаилу Афанасьевичу довелось в отдельной квартире, а не в коммуналке. Хоть в тепле и не от голода!

Да, бывали у товарища Сталина приступы великодушия. Говорят, когда певец Вертинский попросил разрешения вернуться на родину, Сталин сказал примерно следующее: «Да разрешите же… Дайте артисту умереть спокойно».

Написав «Булгаковы», я имел в виду Михаила Афанасьевича и его третью жену, по прежнему своему мужу – Шиловскую. Дело в том, что с Л. Е. Белозерской жизнь тоже не сложилась. Она выходила замуж за подающего большие надежды блестящего драматурга, а жить ей пришлось с политически неблагонадёжным типом, жалким изгоем, эмигрантом в собственной стране. Но взамен неё судьба посылает Булгакову ту, которая будет с ним и в горе, которая бросит мужа – видного военного – и уйдет к писателю вместе с младшим сыном. Мастеру было с кого писать Маргариту.

Свой шедевр, главную книгу своей жизни, Булгаков начинает создавать ещё в конце двадцатых, а последние поправки к тексту он диктует супруге в феврале 1940 года, меньше чем за месяц до смерти. Само собой, книга антисоветская, писатель знает прекрасно, что издана она не будет, и пишет её, что называется, «в стол». В окончательном варианте действие происходит в начале тридцатых годов, датировать можно по времени аллегорически описанной в романе так называемой «золотой кампании» ОГПУ. Роман – беспощадная сатира на литературно-художественную Москву и собственно Москву сталинских времён, взбаламутить которую и воздать кое-кому по заслугам является сам Сатана. И поныне некоторые, с позволения сказать, историки и литературоведы, подметив у Воланда кое-какие черты Сталина, в поисках заработка высасывают из пальца дешёвые сенсации. Булгаков, дескать, писал Сталину и искал встречи с ним, он буквально боготворил диктатора и чуть ли не молился на него и только от него ждал справедливости! Для характеристики отношения творца к диктатору употребляются такие слова, как восхищение, наивность, раболепство и даже мазохизм. Кое-кто пытается углядеть в романе мистическое утверждение благодетельности зла в нашей истории и прочие мерзости. Господа! Имейте совесть, перестаньте оскорблять память великого писателя! Его роман – сатира, и не более того. (И – не менее.) Общие черты у диктатора с Воландом есть, летучая мышь тоже имеет определённое сходство с птицей, но ведь никто не станет утверждать, что она послужила Господу Богу прототипом при создании птицы. Да, писал Булгаков Сталину, да, просил его. А кому же было писать и кого просить, если в этой проклятой стране только Сталин мог принять принципиальное решение и оказать поддержку? Разве что к мёртвому Гоголю взывать в тоске: «О, учитель! Укрой меня своею шинелью…»

Булгаков скончался в самый канун потрясших страну грозных событий, не увидев их. Но вся жизнь его полна предчувствия катастрофы, и недаром в финале его романа полыхают пожары, и разражается гроза.

В начале 1940 г. скончался также (насильственной смертью) другой великий театральный деятель – режиссёр Всеволод Эмильевич Мейерхольд. На фоне его страшной судьбы сталинское отношение к Булгакову и Вертинскому выглядит особенно необычно. Арестованный непонятно за что, Мейерхольд писал из застенка НКВД в заявлении на имя В. М. Молотова:

«…Меня здесь били – больного шестидесятишестилетнего старика, клали на пол лицом вниз, резиновым жгутом били по пяткам и по спине, когда сидел на стуле, той же резиной били по ногам… боль была такая, что казалось, на больные чувствительные места ног лили крутой кипяток…» (См. примеч. 116.)

Помилуйте, ну, за что ж так-то? Ну, символист. Ну, авангардист. Ну, чужд пролетариату и колхозному крестьянству. Ну, и пусть бы себе чудил где-нибудь на театральных задворках. Так нет же, театрального режиссёра – резиновым жгутом по ж…, а потом – пулю в затылок по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР. Затем произошло криминальное убийство супруги Мейерхольда Зинаиды Райх. Убийц не нашли, да и не больно искали, видимо, убийцы сидели в самом НКВД, в другом управлении.

Но ведь были же у товарища Сталина и явные любимцы, можно сказать, любимчики, несомненные таланты, судьбы которых яркими кометами прочерчивали грозовые небеса сороковых! Вот «сладкая парочка» тех лет и на тогдашний лад – Валентина Серова и Константин Симонов. Она – красавица, актриса, можно сказать, звезда советского экрана, вдова погибшего лётчика, героя Испании комбрига Анатолия Серова. Он – тоже красив, можно сказать, породист (ну ещё бы, мать – урождённая княжна Оболенская, отец – выпускник Императорской Николаевской военной академии, участник Первой мировой, генерал-майор), подтянут, интеллигентен. Поэт, писатель, драматург, военный корреспондент, готовый в любую минуту по приказу товарища Сталина вскинуть на плечо вещмешок и отправиться на Халхин-Гол, на любой из фронтов Великой Отечественной, в Польшу, Румынию, Югославию, Германию… Не на передовые позиции, конечно. В основном, в ближний тыл, лучшее место во время войны, где вместе с оравой военных корреспондентов обретаются штабы и армейское интендантство, где не страшны ни вражеские пули, ни трудности дальнего тыла. Затаив дыхание, следила страна за романом Симонова и Серовой. Любовь вдохновила его написать «Жди меня». Опять же Валентине Серовой он посвятил сборник «С тобой и без тебя», сделавший его самым знаменитым поэтом военных лет. Проникновенная поэзия Симонова – вот что нужно было народу, шокированному страшными поражениями, изнемогавшему под грузом невиданных трудностей, пошатнувшемуся в вере в светлые идеалы. Несомненно, его стихи помогали сражаться и трудиться, жертвовать собой и ждать возвращения близких. И, разумеется, товарищ Сталин чутко отреагировал на этот всплеск популярности. Отношение Сталина к Симонову (и – к Серовой) можно назвать воистину отеческим. Сталин покровительствовал Симонову, выдвигал его, жаловал орденами и премиями своего имени (шесть Сталинских премий первой и второй степени с 1942 по 1950 гг.!), посылал в экзотические загранкомандировки во Францию, Китай, Японию и США (в том числе с весьма щекотливыми поручениями, такими, как попытаться склонить писателей-эмигрантов к возвращению на родину), смотрел сквозь пальцы на его вольнодумства в кругу друзей… Симонов отвечал вождю искренней преданностью, как живому, так и мёртвому:

«Нет слов таких, чтоб ими описать всю нестерпимость горя и печали. Нет слов таких, чтоб ими рассказать, как мы скорбим по Вас, товарищ Сталин».

После разоблачений на пресловутом двадцатом съезде именно Константин Симонов сказал: «Был культ, но была и личность!»

Но всё же Симонов отдал дань веяниям хрущёвской оттепели, осторожно покритиковав сталинские перегибы в своих романах «Живые и мёртвые» (1959) и «Солдатами не рождаются» (1964). Именно Симонову мы обязаны публикацией «Мастера и Маргариты», снятием запрета с «Двенадцати стульев» и «Золотого телёнка», продвижению современных ему спорных авторов, книг, пьес, фильмов и многим другим. По-братски относился писатель к бывшим фронтовикам, явно чувствуя вину перед ними за свою всегдашнюю роль военного корреспондента, гостя на фронтах, видевшего войну преимущественно на штабных картах. Им, для кого война была до ужаса конкретна (вон там, за этим разодранным оврагами полем, испещрённым свежими воронками, усеянным нашими трупами, на задворках сгоревшей деревни позиции немецкой пехоты, ДЗОТы с пулемётами MG-42, чуть подальше миномётная батарея, и прикажут атаковать в лоб, и путь к победе лежит только через эти проклятые овраги…) он пробивал квартиры, лечение, качественные протезы, неполученные награды, непризнанные заслуги и прочее.

В сталинские годы Симонов участвовал в кампании против безродных космополитов, в брежневские – вместе со многими другими литераторами подписал обращение против Солженицына.

В общем, типичная благополучная судьба советских времён, эдакого хорошего парня, верного друга и нежного любовника, всегда и во всём умеющего придерживаться золотой середины: если угождать начальству, то без пошлого лизоблюдства, если фрондировать, то опять же без ненужных крайностей в виде ареста и высылки.

К числу сталинских любимцев принадлежат и создатели «бодрой» советской кинематографии тридцатых-сороковых годов. Ну, как здесь о них не упомянуть! В этом сегменте кинематографа бал правили два семейно-творческих тандема – Александров-Орлова и Пырьев-Ладынина. Жёны-актрисы снимались в фильмах мужей-режиссёров. Преобладали, конечно, Григорий Александров с Любовью Орловой. Три фильма, три музыкальных комедии – «Весёлые ребята», «Цирк» и любимый фильм товарища Сталина «Волга-Волга» (в простоте своей он не замечал, что этот фильм переходит черту, за которой начинается пародия) – как три шутихи искромётного фейерверка в хмурое небо тридцатых. Народ нужно было развлекать! А после войны? Народу нужно было смоделировать светлое будущее, которое его ожидало. Нужна была кинолента, где лучшее не было бы врагом хорошего, а являлось бы его логическим развитием. И в 1949 г. выходит на экраны фильм «Кубанские казаки» Ивана Пырьева. Название, кстати, придумал товарищ Сталин. Он же якобы сказал, будучи под гипнозом тех стремительных кадров, где запечатлены длиннющие прилавки кубанской сельской ярмарки, заваленные продуктами и промтоварами: «А всё-таки неплохо у нас обстоит с сельским хозяйством!»

Как прокомментировать эти слова (если они действительно были сказаны)? Думаю, что судить о состоянии сельского хозяйства и благосостоянии трудящихся по художественному фильму или, скажем, по картинкам из книги «О вкусной и здоровой пище» было всё же несколько опрометчиво. Могут возразить, что товарищ Сталин просто пошутил. Ну, в таком случае и я просто пошутил!

И, конечно, «бодрое кино» не состоялось бы без гениального композитора Исаака Дунаевского. Музыка и песни Дунаевского – это совсем не то, что «сумбур вместо музыки» какого-то Шостаковича. (См. примеч. 117.) Песню «Широка страна моя родная» из фильма «Цирк» в тридцатые годы предлагали даже сделать гимном СССР. Знаменитые строки «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек!» для одних звучали святой правдой, для других – издевкой и глумлением, но никого не оставляли равнодушным.

Сталин видел себя в исторической перспективе продолжателем дел крутых российских реформаторов Ивана Грозного и Петра Первого, и деятельность обоих, понятное дело, нашла отражение в советской литературе и кинематографии. «Рабоче-крестьянский граф» Алексей Толстой был тут как тут со своим романом, по мотивам которого режиссёр Владимир Петров снял в 1937—38 гг. двухсерийный фильм. И Петров, и Толстой были за Петра соответствующим образом одобрены и обласканы вождём. Более сложная судьба ожидала шедевр Эйзенштейна «Иван Грозный». За первую серию, вышедшую на экраны в начале 1945 г., режиссер получил Сталинскую премию первой степени. А вот вторая серия, в которую всё же прорвалась леденящая кровь жуть времён Грозного, вызвала резкую критику товарища Сталина и запрещение проката, и, к тому же, послужила поводом к специальному постановлении ЦК ВКП (б) от 4 сентября 1946 г., нацеленном на оправдание мерзостных деяний царя Ивана. Как не сказать тут о духовном родстве знаменитых живодёров? Опричнина Ивана Грозного больше всего напоминает гитлеровские СС. Государство в государстве, со своими вооружёнными силами, с функциями службы безопасности (политической полиции), со своим рейхсфюрером Малютой Скуратовым. Или монашеский орден. Не зря высокопоставленными опричниками стали пленные ливонские немцы! Они все своевременно удрали от своего покровителя и оставили удивительно похожие воспоминания о временах пребывания в Московии. Своего рода «иностранные инструкторы», как теперь выражаются. Царь перенимал опыт. Но если ливонский, скажем, орден состоял исключительно из пришлых немцев и был направлен против местных прибалтийских народов, на их покорение, то опричный «орден» терроризировал соотечественников. В общем, бей своих, чтоб чужие боялись! В этой поговорке более всего проявляется трогательное единство двух российских тиранов. Если опричнина носила черты СС, то черты опричнины носила и сталинская партия (опять же – «орден меченосцев», по выражению самого Сталина), и ОГПУ – НКВД. Общими с опричниной у этих структур были привилегированность, отдалённость от народа, направленность на его подавление и подчинение вождю. И обновлялись они так же интенсивно, как и опричнина. Новые поколения людоедов периодически пожирали предыдущих своих коллег. Сходство Сталина с Грозным проявляется и в стремлении обоих зарыться под землю, вероятно, со страху за свои художества. Видимо, обоих преследовало подсознательное чувство неуверенности в своей правоте. Грозный изрыл московские холмы многочисленными тайными ходами и подземельями, где устраивал неведомые москвичам палаты, хранилища, секретные тюрьмы и сокровищницы. (Может быть, где-то в одном из этих подземелий до сих пор лежит и знаменитая библиотека, доставшаяся Московии в наследство от Византии.) Сталин тоже строил метро, открытое для публики, а вместе с ним – ещё одну сеть подземных железнодорожных путей и автострад, сравнимую по масштабности с общедоступной! Тайные тоннели вели из Кремля на ближнюю дачу и ещё чёрт знает куда… Иногда проходчики московского метростроя и сталинского тайностроя натыкались на кротовьи норы иваногрозненских времён, и бывало, что взору являлись ржавые цепи и скелеты наших замученных пращуров. Как знать, может быть, и привидения той поры обрели новые места жительства, и появляются на притихших станциях метрополитена с нуля до шести…

***

Эта глава неожиданно для меня самого получилась длинной. Но, поразмыслив, я пришёл к выводу, что ничего удивительного в этом нет. Во-первых, искусство отражает жизнь во всех её проявлениях. Во-вторых, раз уж чудовищно перегруженный товарищ Сталин уделял литературе, театру, кинематографу и прочим видам искусства столько внимания, то нам и сам Бог велел последовать его великому примеру!

К тому же, необходимо было восполнить пробелы в произведениях гг. Бушкова и Мухина, по занятости своей не уделивших никакого внимания вопросам отношений Сталина с деятелями искусства и культуры.

Глава 8. Накануне

Речь в этой главе пойдёт о событиях, предшествовавших центральному событию двадцатого века – Второй мировой войне. Очевидно, для раскрытия темы мне не миновать довольно подробного обзора сталинской внешней политики, дипломатии и международных отношений двадцатых-тридцатых годов (временами погружаясь вглубь времён и дальше). Оглянемся же вокруг в поисках точки начала обзора. Солнце восходит на востоке, день начинается с востока. Поэтому начнём с востока. А что там у нас, на Дальнем Востоке, на самом краю света? Конечно, Япония, Страна восходящего солнца. Ещё совсем недавно – слабое феодальное государство, наглухо отгороженное от цивилизованного мира, закрытое сословное общество, варящееся в собственном соку. Американцы, стремясь хозяйничать по обе стороны Тихого океана и нуждаясь в рынках сбыта, посылают эскадру коммодора Перри и вынуждают Японию открыться… И начинается неожиданный для всех, невиданный никем, взрывной рост! За считанные десятилетия жалкий недокормыш превращается в молодого зубастого хищника, модернизированного на европейский лад и в то же время сохранившего основы своей самобытной культуры. У этих маленьких жёлтых человечков теперь всё, как у больших! Промышленность, политические партии, парламент, армия, флот, мундиры, фраки, цилиндры, ордена, винтовки, оркестры… Более того, молодая страна нуждается в колониях и сферах влияния. Поэтому вспыхивает война. Фортуна благосклонна к японцам. Маленький хищник оказывается способным порвать гигантского соседа, дряхлеющую Российскую империю.

Отгромыхавшая далеко на западе Первая мировая опять позволила Японии поживиться, на этот раз даже особо и не напрягаясь – сначала за счёт сдачи Германией своих позиций на Дальнем востоке, а потом и за счёт ввергнутой в смуту России.

В результате капиталистического развития и удачных военных походов в Японии постепенно сложилось то, что позже назовут военно-промышленным комплексом, разумеется, с поправкой на местную специфику. Применительно к Стране восходящего солнца это был тандем крупной буржуазии, жиреющей на производстве вооружений, и военно-феодального сословия самураев, составивших офицерский корпус новой армии. Идеально вымуштрованная, спаянная жесточайшей дисциплиной, зомбированная идеологией жертвенного служения императору и родине, армия эта была грозной силой. Робкий и миролюбивый японский крестьянин, мобилизованный в её ряды, в короткий срок превращался в осатаневшего зверя, готового без рассуждений крошить в капусту любого, на кого укажет офицер-самурай.

Кстати, насчёт императора, именуемого также божественным микадо. По своему государственному устройству Япония напоминала Великобританию. Стоявший во главе страны монарх, обладавший огромным моральным авторитетом и окружённый всеобщим поклонением, напрочь был лишён реальной власти. (Микадо правит Японией на тех же условиях и до сих пор.) На политической сцене выступала череда премьер-министров и правительственных кабинетов, которую можно было бы назвать и чехардой. На заднем плане и за кулисами толпились представители всё той же военщины, направлявшие политический курс империи и идеологически окормлявшие имперских подданных. Иногда наиболее офанатевшие самураи вырывались и на авансцену. Самурай генерал Танака Гиити, ставший премьер-министром, 25 июля 1927 г. подаёт на рассмотрение императору свой меморандум, в котором провозглашает целью внешней политики Японии ни больше ни меньше как достижение мирового господства императорского рода Ямато ради процветания японского государства. В ноябре 1930 г. молодой человек из патриотической организации совершает покушение на премьер-министра Хамагути. В мае 1932 г. молодые морские офицеры с крайними милитаристскими убеждениями убивают премьер-министра Цуйоши Инукаи. Февраль 1936 г. В Японии военный путч. Молодые офицеры расправляются с тремя министрами. Короче говоря, военщина убирает более умеренных политиков. В июне 1937 г. после нескольких быстро сменившихся кабинетов принц Фумимаро Коное формирует крайне милитаристское правительство Национального союза, положившее начало эпохе правления оголтелой военщины, которая продолжалась до ядерных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки.

В меморандуме Танака Гиити названа была первая потенциальная жертва японской агрессии – Северо-восточный Китай (Манчжурия). Дело ускорил начавшийся в 1929 г. общемировой экономический кризис. Рухнули биржевые цены на рис и шёлк, что привело к сокращению сельскохозяйственного производства почти наполовину. Значительно пострадала и промышленность, в первую очередь текстильная, угольная, металлургическая и судостроительная. Безработица обострила социальные противоречия, в стране росла напряжённость. Японские правящие круги в поисках выхода из кризиса всё чаще обращались мыслями к войне. Если вдуматься, война – идеальное средство решения всех экономических проблем. Милитаризация экономики великолепно справляется со спадом производства, дополнительные призывы в армию ликвидируют даже остатки безработицы и так далее. Расходы на всё это покрываются за счёт побеждённого противника. В общем, и самурайская честь не страдает, и карман не тощает. Банзай!

В сентябре 1931 года Манчжурия запылала. С территории соседней Кореи японцы навалились на Мукден, важнейший стратегический центр, где некогда была одержана решающая победа над русскими. Развивая наступление, колонны японских сухопутных войск при поддержке морской авиации бодро маршировали вглубь континента. В январе следующего 1932 года японская армия вышла к Великой китайской стене, стоящей вдоль границы провинции Манчжурия и собственно Китая. В феврале того же года завоёванная Манчжурия превращается японцами в «независимое государство» Манчжоу-Го, во главе которого встаёт не кто-нибудь, а последний китайский император из великой династии Цин. Этот человечишка со смешным коротеньким именем Пу И своим выдающимся ничтожеством заслужил того, чтобы сказать о нём несколько слов. Кажется, самым значительным его деянием было изгнание дармоедов и интриганов евнухов из императорского дворца в Пекине. Вскоре после того, как евнухи удалились, неся в руках маленькие шкатулки с собственными засушенными гениталиями (обычай требовал положить их в могилу, дабы евнух предстал в ином мире телесно целым), в результате случившейся революции из дворца попёрли и самого императора. После этого Пу И долго болтался без дела, пока японцы не предложили ему титул правителя (впоследствии – императора) Манчжоу-Го. Ему посулили роскошь, достойную представителя древнейшего рода, и неограниченную власть с опорой на всю мощь Страны восходящего солнца. Надо сказать, что династия Цин произошла как раз от манчжурских правителей семнадцатого века, а потому предложение японцев если и предполагало некоторое понижение в ранге, то не обидное. Так или иначе, но особого выбора не было и крошка Пу И согласился.

Кое в чём японцы его не обманули. Роскошную жизнь ему действительно обеспечили. Дворец с охраной и штатом лакеев, гараж с лимузинами, изысканная кухня, богатый винный погреб, огромная гардеробная с мундирами, костюмами, фраками и смокингами, ордена и муаровые ленты, богато украшенные катаны и сабли. Разумеется, любовницы – на выбор… (Ей-богу, я б тоже так пожил с годик!) Но вот реальной власти в лучших традициях японских покровителей не было и тени. Забот тоже не было никаких. Все труды по управлению государством сводились к тому, что раз в несколько дней правитель подписывал почтительно подсунутую адъютантом стопку Указов и распоряжений, составленных японцами. Иногда приходилось принимать военные парады, верительные грамоты дипломатов, выступать перед публикой на торжественных приёмах и сниматься в кинохронике. Остальное время занимали банкеты, охоты, балы, флирт и ничегонеделание, становившееся всё менее приятным. Между тем жизнь за стенами дворца текла своим чередом. Министерства и комитеты правительства Манчжоу-Го по налогам, по делам промышленности, торговли и сельского хозяйства были придатками интендантского управления японской Квантунской армии. Министерством Внутренних дел и полицией заправляла японская полевая жандармерия. Маленькая армия Манчжоу-Го подчинялась японским генералам. Среди имперских чиновников процветали коррупция и воровство. Народ стонал под гнётом оккупантов и родимой бюрократии.

Пробыв японской марионеткой до конца лета 1945 года, ни много ни мало тринадцать лет с хвостиком, Пу И после разгрома Квантунской армии попытался, само собой, сбежать в Японию, но немножко опоздал. Его самолёт совершил промежуточную посадку на аэродроме города, только что захваченного Красной армией. Крошка император оказался в плену. Наши соотечественники выдали его маоистам, те устроили над несчастным показательный суд и вкатили ему изрядный тюремный срок. В тюрьме он перевоспитался, уверовал в доктрину Мао и овладел профессией садовника. После освобождения он повидал ещё «большой скачок» и «культурную революцию» и так и окончил дни свои простым садовником.

Но мы здорово забежали вперёд! Вернёмся в начало тридцатых. Согласно меморандуму Танака Гиити после аннексии Манчжурии предполагался захват всей Юго-восточной Азии, а именно остального Китая и «стран южных морей», т.е. всего Индокитая с прилегающими к нему островами вплоть до Индии на Западе, Маршалловых островов на востоке и Австралии на юге. Как уже было сказано, программа-максимум бравого генерала предусматривала в перспективе и завоевание мирового господства (всё ради процветания Страны восходящего солнца), а потому некоторые горячие самурайские головы ещё в начале тридцатых предлагали заодно с Манчжурией прихватить и советский Дальний восток вместе с Сибирью – ведь совсем рядом, так чего мелочиться? Чтобы не быть голословным, хочу процитировать документы, сохранившие этот ядрёный самурайский дух (они были раздобыты ОГПУ и 19 декабря 1931 г. переданы для ознакомления Сталину). К тому же представляет немалый интерес оценка сталинского СССР независимым и весьма недоброжелательно настроенным наблюдателем.

«1. РЕЗЮМЕ БЕСЕДЫ ПОСЛА ХИРОТА С ГЕНЕРАЛ-МАЙОРОМ ХАРАДА (Генерал был в Москве проездом в Европу, командированный туда японским Генштабом с особой миссией, связанной с подготовкой предстоящей операции в Манчжурии. Беседа состоялась 1 июля 1931 г. – С. Ю.)

Посол Хирота просил передать его мнение начальнику Генштаба Японии относительно государственной политики Японии:

«По вопросу о том, следует ли Японии начать войну с Советским Союзом или нет, считаю необходимым, чтобы Япония стала на путь твёрдой политики в отношении Советского Союза, будучи готовой начать войну в любой момент.

Кардинальная цель этой войны должна заключаться не столько в предохранении Японии от коммунизма, сколько в завладении советскими Дальним Востоком и Восточной Сибирью».

2. КОНСПЕКТ ДОКЛАДА, СДЕЛАННОГО ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВУ ГЕНЕРАЛ-МАЙОРУ ХАРАДА подполковником Касахара (японский военный атташе в СССР – С. Ю.)