Читать книгу "Прав ли Бушков, или Тающий ледяной трон. Художественно-историческое исследование"

Глава 9. Война. Как это было

Великой Отечественной войне г. Бушков посвятил немало страниц своей книги «Сталин. Ледяной трон», аж с 97-й по 168-ю. Но как-то всё ходит он вокруг да около… Опять ищет виновников по сторонам. Тухачевский, Павлов, Мерецков, Жуков (о последнем, кстати, целая отдельная глава, стр. 169—211). Ну, и Виктор Суворов не угодил, понятное дело, это мы уже разобрали. То о Польше целое историческое исследование с непременными комплиментами маршалу Пилсудскому, то об Англии. Только собственно о войне почти ничего нет. Эх, господин Бушков, всё это уж набило оскомину. Всё это, чтобы обелить главного виновника. Ну, что тут прикажете делать?..

***

Итак, мы изготавливались к наступлению. Но Гитлер оказался не глупее нас, напал первым. Стал драться на два фронта. А куда ему было деваться? Пришлось нам бросать всё, что не годилось для обороны. Например, девятнадцатитонные гаубицы Б-4 с их стокилограммовыми снарядами. То, что годилось, мы тоже бросали. Жестяные коробки, консервные банки и кастрюльки на гусеницах, которые мы, отрывая от себя последний кусок, клепали в течение всех тридцатых годов, вполне подходили для действий из засад и с укреплённых позиций, которые составляют основу любой обороны. Ну, объясните мне, если знаменитые «сорокапятки» широко применялись в оборонительных боях, то почему танк, вооружённый той же 45-мм пушкой и вкопанный в землю «по самые глаза», или скрытый в придорожном лесу, вдруг оказался бы в обороне бесполезным? (45-мм снаряд имел осколочную и бронебойную модификации, причём последняя пробивала броню любого немецкого танка начала войны.) Меня давно тянет поспорить с Виктором Суворовым на тему пригодности пресловутых БТ именно к наступлению, для чего они, собственно, и создавались (не для засад же!). Чем дольше я о них размышляю, тем больше крепнут крамольные мысли… В очередной раз открываю «Ледокол», рассматриваю фотографии бронетехники. Вот текст под одной из фотографий: «Танки БТ имели уникальную способность сбрасывать гусеницы и использовать автострады противника для рывка в глубину его территории». (Надо полагать, это же относится и к бронеавтомобилям.) Разумеется, противник будет занимать оборонительные позиции поперёк автострад. Как сталинские стратеги и он сам представляли себе танковую атаку? Колонной по шоссе? В этом случае будет подбит или подорвётся на мине головной танк. Когда следующие попытаются его объехать, какой-то из них (скорее всего – первый) тоже будет подбит и т. д. Какой бы широкой ни была дорога, в итоге она будет загромождена и остальным танкам хочешь не хочешь придётся с неё сворачивать и разворачиваться в боевой порядок вдоль неприятельской обороны, а для этого придётся двигаться по пересечённой местности, по голой земле, по лугам, по вспаханным полям. Как могли это делать БТ, если они, по словам Суворова (см. примеч. 142), даже на гусеницах были совершенно беспомощны на бездорожье? Думаю, «беспомощны» в данном случае преувеличение, но проходимость БТ действительно оставляла желать лучшего (как, между прочим, и Т-26). А если по бездорожью, да ещё на колёсах, сбросив гусеницы? В этом случае проходимость БТ будет вообще никакая, она уступит даже бронеавтомобилю, так как у того колёса хоть с шинами. Грузовиков для перевозки сброшенных гусениц в составе танковых частей не было, как утверждает тот же Суворов. (См. примеч. 143.) А если бы и были? Вот представьте: движется по дороге колонной танковое подразделение БТ на колёсах и неожиданно наталкивается на оборону противника или засаду (такое на войне бывает). Под огнём противника разгружать с машин гусеницы, перетаскивать к танкам, натягивать на гусеничные катки – вот весело-то!

Подозреваю, что «уникальная особенность» в лучшем случае могла быть использована только на своей территории, например, для манёвра вдоль линии фронта или переброски подкреплений из глубины.

Но и это ещё не всё. Мало того, что БТ плохо передвигались вне дорог. Возникают естественные вопросы к эффективности их бронезащиты. Приходилось у того же Суворова встречать рассуждения, что якобы некоторые германские танки были нерационально перегружены бронёй – против снаряда она была недостаточна, а против пули избыточна. БТ несли именно противопульную броню. Вроде бы рациональней? Не совсем так. Пули бывают разные. Вооружённый винтовкой немецкий солдат носил в подсумке десяток патронов с бронебойными пулями. (Ю. Мухин. Убийцы Сталина. См. примеч. 223.) При необходимости наверняка можно бы и больше. Вам приходилось видеть винтовочный патрон? Гильза у него раза в два больше, чем у патрона АКМ. Соответственно увеличивается пороховой заряд. А стрелять из карабина образца 1898 – 1944 гг. (бывшая драгунская винтовка) приходилось? Мне – приходилось. Знаете, как бабахает «драгунка»? Вспышка огня на полметра и непривычные уши заложены как минимум на сутки. (Вермахтовский «Маузер» ещё мощнее: патрон у него 7,92 на 57 в отличие от «трёхлинейного» 7,62 на 54, то есть калибр больше, соответственно пуля увесистей и ещё больший пороховой заряд.) С некоторыми танками семейства БТ можно было эффективно бороться без артиллерии, без противотанковых ружей, расстреливая их из винтовок! Делается это примерно так: «Рота, слушай мою команду! На первый-второй рассчитайсь! При подходе противника на дистанцию 50 – 100 метров первые номера бьют бронебойными по танкам, вторые – обычными, по движущейся за танками пехоте!» Можно и упростить формулировку – после проработки этой темы на занятиях и учениях в масштабе всех сухопутных сил Вермахта достаточно будет скомандовать: «…На первый-второй рассчитайсь! Действовать по варианту номер такой-то!» У БТ-7 образца 1935 г. лоб и борта его цилиндрической башни имели броню 15 мм, и только маска орудия – 20—22 мм… По танку из винтовки вряд ли промахнёшься. Со ста, с пятидесяти метров, в упор. Особенно уязвим БТ-7 при поворотах башни, приближении к линии траншей и её пересечении. У более слабого БТ-5 с его 13 мм бронёй уязвимо всё, и в первую очередь – рабочее место механика-водителя. Представьте картину: пули прошивают броню и рикошетят внутри, нанося танкистам рваные раны. В танке – кровавое месиво. Если убит прямым попаданием, считай, повезло… (Разумеется, бронебойные патроны не отменяют и не уменьшают роли гранат и пушек, а только дополняют их.) Чтобы увидеть недостатки БТ, не надо обладать военным талантом, не надо даже вообще быть военным. Как товарищ Сталин собирался воевать с такой техникой? Как можно было тратить на неё народные средства, тем более добытые грабежом своего народа, жесточайшей экономией на его потребностях? Велика есть тайна сия.

К сожалению, опыт боевого применения танков БТ, соответствующий замыслу его создателей и сталинских стратегов, практически отсутствует. В Испании республиканцы применяли БТ крайне бестолково (к примеру – для непосредственной поддержки пехоты при штурме средневековых укреплений). На Халхин-Голе… Мне придётся вернуться к этому событию, которому я уже пропел дифирамбы, чтобы добавить ложку дёгтя. При штурме высоты Баин-Цаган потери наши в бронетехнике были высоки, это понятно даже из мемуаров Жукова, хоть Георгий Константинович и пишет о таких вещах вскользь. «Жуков использовал танки БТ в Монголии, но использовал их только на гусеницах и остался недоволен: гусеницы вне дорог часто слетали, а из-за относительно большого давления колёс вне дорог и даже на полевых дорогах танки проваливались в грунт и буксовали». (В. Суворов. Ледокол. См. примеч. 144.) «Очень хорошо дрались танковые бригады, особенно 11-я, возглавляемая Героем Советского Союза Яковлевым, но танки БТ-5 и БТ-7 слишком огнеопасны». (Г. К. Жуков. Воспоминания и размышления. См. примеч. 145.) Здесь можно добавить ещё, что японцы имели малое число устаревших, плохо вооружённых танков с малым запасом хода. «Особенно учитывалось то, что японская сторона, не имея хороших танковых соединений и мотомехвойск, не сможет быстро перебросить свои части с второстепенных участков и из глубины против наших ударных группировок, действующих на флангах обороны противника с целью окружения 6-й японской армии». (Там же. См. примеч. 146.) А вот как Жуков оценивает японских командиров. «Офицерский состав, особенно старший и высший, подготовлен слабо, малоинициативен и склонен действовать по шаблону». (Там же. См. примеч. 147.) Да, инициативный противник немедленно постарался бы ударить под основание танковых клиньев. Вообще, глубокий прорыв опасен в первую очередь для наступающего. «Обходящий сам обойдён», – говаривал Суворов (который Александр Васильевич). Учтём, что японцы были деморализованы артподготовкой и небывало мощным авианалётом, и должного сопротивления в самые важные первые часы сражения не оказали. Ну и наконец, умные люди ещё задолго до Второй мировой войны (подтвердившей их правоту) утверждали, что и в глубоких наступательных операциях, и для непосредственной поддержки пехоты наиболее эффективны будут танки с противоснарядным бронированием и крупнокалиберными пушками. Суммируя всё вышесказанное, можно сделать вывод, что успехом решающего наступления на Халхин-Голе мы обязаны чему угодно, только не качеству применявшейся бронетехники.

В августе 1945 БТ приняли участие в глубоком обходном марше против Квантунской армии по безлюдным и совершенно неприкрытым войсками местам, а когда танковые соединения вышли в район развёртывания, японцы уже начали капитулировать.

Выше я попытался представить, что произошло бы, столкнись эта техника в наступлении с настоящим – инициативным, дисциплинированным, храбрым и упорным противником, каким были немцы. Приходится только гадать, чем завершился бы сталинский блицкриг, если бы он начался, как было задумано. То, что многие германские танки 1941 г. по своим характеристикам были такими же или ещё хуже, мы в расчёт принимать не будем, чужое недомыслие – не оправдание. И небывалые успехи немецких танковых групп определялись отнюдь не качеством бронетехники, которого не было, а безумными сталинскими наступательными планами, бестолковостью и трусостью нашего военного руководства и совершенно небоевым настроем наших многочисленных ратей. Обо всём этом мы и поговорим далее.

«Ещё в начале пятидесятых Генштаб Советской Армии, по каким-то своим надобностям, провёл широкомасштабный опрос оставшихся в живых генералов, в июне сорок первого как раз и начинавших воевать у западных границ СССР: когда они получили приказ на приведение войск в готовность для отражения возможного немецкого удара? Когда вывели свои войска на рубежи обороны?

И что же выяснилось?

Генерал Полубояров (командовавший автобронетанковыми частями Прибалтийского военного округа): командование подчинённых ему механизированных частей получило директиву (это как? подчинённые части получают директиву в обход непосредственного начальника? – С. Ю.) о приведении соединений в боевую готовность шестнадцатого июня!

Генерал Собенников (бывший командующий 8-й армией): ему приказали развернуть части для обороны девятнадцатого!

Генералу Шумилову, бывшему командиру корпуса той самой 8-й армии, велели занимать оборону даже раньше – восемнадцатого! (То же самое. Командиру корпуса некто приказывает в обход командующего армией, так следует понимать? – С. Ю.)

Генералу Пуркаеву (в 1941-м – начальник штаба Киевского военного округа) военный совет округа разрешил, согласно предложению самого Пуркаева, разворачивать для обороны стрелковые дивизии ещё четырнадцатого!

Генерал Баграмян вспоминал, что войска того же округа, точнее, их оперативные резервы, начали развёртывание ещё за пять дней до войны. Для обороны, обороны, обороны!» (А. Бушков. Сталин. Ледяной трон. См. примеч. 148.)

Жаль, что г. Бушков не приводит источников, из которых он почерпнул вышеприведенные факты. Может быть, он что-то неверно понял, потому что в его изложении некоторые из них выглядят предельно странно. Но это, в конце концов, мелочи.

«Таких свидетельств много. Во-первых, ещё за неделю до войны войскам приказали разворачиваться, занимать позиции, выводить технику, окапываться. Во-вторых, их тогда же ориентировали не на «внезапный удар», а на оборону!

Что же случилось? А случилось то, что иные военачальники вели себя то ли как тупицы, то ли как предатели. Западный военный округ (бывший Белорусский) под командованием уже знакомого нам генерала Павлова… просто-напросто не выполнил директивы Генерального штаба о развёртывании войск и подготовке их к обороне. Павлов вовсе не был «парализован страхом» и требованиями «не поддаваться на провокации». Недвусмысленный, ясный приказ вышестоящих инстанций разворачивать войска для обороны был. А Павлов его не выполнил!» (Там же. См. примеч. 149.)

Опять какие-то странности у г. Бушкова. С одной стороны, директива Генерального штаба за неделю до начала войны, а с другой – тот же Генштаб лет через семь после её окончания спрашивает генералов, когда они эту директиву получили. Что, Генштаб не уверен, доходят ли в войска его директивы? Да ещё спохватывается семь лет спустя? Хорош Генштаб! Что-то тут не так… Сдаётся мне, директива эта мифическая. А может быть, «недвусмысленный, ясный приказ вышестоящих инстанций» был составлен в стиле широко известной директивы №1 от 21. 06. 41? («Не поддаваться на провокации» и «одновременно быть в полной боевой готовности встретить возможный внезапный удар». ) В таком случае, нерешительность Павлова мне хорошо понятна.

«Героическая оборона Брестской крепости известна всем. Гораздо менее известно, почему в крепости, как в ловушке, оказалось заперто немало войск и техники. Именно потому, что Павлов, получивший приказ вывести войска, его не выполнил. И крепость стала западнёй». (Там же. См. примеч. 150.)

Эх, господин Бушков, господин Бушков! Кабы только Брестская крепость… Что такое Брестская крепость? Мелочь – по большому счёту. Разве вам неизвестно, что неизмеримо более крупной ловушкой для выдвинутых на запад войск стал белостокский выступ? Тамошние густые леса были буквально нашпигованы войсками. Два механизированных корпуса, один кавалерийский, два стрелковых, отдельная стрелковая дивизия и артиллерийская противотанковая бригада были сведены в 10-ю армию под командованием генерал-майора К. Д. Голубева. Один из двух мехкорпусов, 6-й (командующий – генерал-майор Хацкилевич), был первым во всей Красной армии по степени укомплектованности боевой и прочей техникой: 1130 танков (в том числе – более 400 новейших Т-34 и КВ), 4779 автомобилей, 1042 мотоцикла, 294 тягача и прочее, и прочее. Массу войск в глубоком выступе границы, ещё до начала войны с трёх сторон охваченном неприятельской территорией, сосредотачивают для наступления, наступления, наступления (и это предельно рискованно). Сосредоточение их на территории выступа вместе с запасами ГСМ, боеприпасов, запчастей и прочего имущества по единственной железной дороге длилось не один месяц. Может быть, вы, г. Бушков, имели в виду, что «приказ вывести войска», отданный «за неделю до войны», касался всего белостокского выступа? Ну что ж, давайте пофантазируем, что произошло бы, если бы и в самом деле кому-нибудь взбрело в голову отдать такой приказ, и если бы кто-то попытался его выполнить в недельный срок. Представляете, какая пыль поднялась бы над узкими просёлочными дорогами, петляющими среди лесов и болот? Скрыть от противника такое масштабное передвижение огромных масс войск и техники было бы просто невозможно. К чему бы это привело? Правильно. «Неужели Иван что-то заподозрил относительно моих преступных планов на 22 июня? – подумал бы немец. – А раз так, не ударить ли мне всеми имеющимися в наличии силами уже завтра, 16-го? Или, в крайнем случае, послезавтра?..» И как поднял бы свою авиацию, и как ударил бы, сначала, как водится, по аэродромам, а потом по нашим растянутым в нитку колоннам, по автозаправщикам с цистернами горючего, по грузовикам с боеприпасами, по тягачам с орудиями, да по танкам, да по пехоте, которая бежит с дороги в лес, да по кавалерии, которая несётся, закусив удила, куда глаза глядят… Вот была бы потеха! А значит, что, господин Бушков? Правильно. Прежде чем предпринимать такого рода перегруппировку, следует убрать подальше вглубь территории свою авиацию, чтобы она не погибла под первым ударом и чтобы наши войска на лесных дорогах не остались бы уж вовсе беззащитными. Но тем самым мы всё равно подарили бы немалое преимущество авиации противника, остающейся на приграничных аэродромах. Да и к тому же самим самолётам что – снялись и улетели, а вот как быть со складами горючего, снарядов для авиапушек, патронов для пулемётов, авиабомб и прочего? Их опять же сначала вывозить как-то надо. Чепуха получается!

А может, осуществлять передвижения скрытно, в ночное время? А утром прятаться в лесах, укрывать технику маскировочными сетями? Ах, как легко дышится по утрам в Беловежской пуще! Туман стоит занавеской над редкими полянами. Смолкают щёлкавшие всю ночь соловьи… Но вот беда – коротки июньские ночи, едва успевает погаснуть закат, как уже светлеет небо на востоке. Намного ли продвинутся колонны? Явно не успеть нам за неделю вывести армаду войск из проклятой ловушки. Опять чепуха получается.

Тогда не поднять ли нам в воздух истребительное прикрытие? Пусть соединения истребителей поочерёдно барражируют в небе над районом передислокации. В этом случае мы тоже немедленно нарываемся на войну. Враг попытается связать воздушным боем наши истребители и всё-таки нанести бомбовые удары по войскам на марше, а нам придётся поднять свои бомбардировщики и ударить по расположению его войск на той стороне границы. Такое начало кампании более благоприятно для нас, быть может, война даже начнётся на равных, без особого преимущества одной из сторон – это будет зависеть от скорости сосредоточения немецких ударных танковых группировок в районах Бреста и Сувалок.

Но, как ни прикидывай, наилучшим представляется совсем другой выход из ситуации, в которую мы загнали себя к середине июня. Выгоднее всего получается самим начать боевые действия, понятное дело – наступательные. Рвануть поскорее из беловежских лесов и болот на запад, на хорошие дороги Европы! Можно – и не дожидаясь подхода всех частей, особенно если мы что-то почуяли…

И приказ «разворачиваться, занимать позиции, окапываться» для войск, выдвинутых в Белосток и западнее, был бесполезен. Где «окапываться» и «занимать позиции», г. Бушков? По периметру выступа? Так немцы не били по периметру, они, в соответствии с классическими правилами стратегии, наносили удары двумя мощными группировками под основание выступа, по Бресту и Вильнюсу, и незначительные силы, сосредоточенные там, не смогли бы ничего сделать, даже будь они выведены из военных городков и развёрнуты. Немцы создали трёх-четырёхкратное превосходство в живой силе и технике на направлениях главных ударов – классика, господа, классика! Утром 22 июня 2-я танковая группа под командованием Гудериана с комфортом переправилась по целёхоньким мостам через пограничную реку Буг и рванула на восток. Непостижимым образом «вышестоящие инстанции» в своём «недвусмысленном, ясном приказе» насчёт обороны, обороны, обороны не дали указаний о минировании пограничных мостов. Может, в данном случае они понадеялись на сообразительность нижестоящих? Но те тоже проявили фантастическую беспечность. Самое потрясающее объяснение этому феномену содержится в мемуарах бывшего начальника штаба 4-й армии Л. М. Сандалова: «Взрывать мосты на границе с государством, подписавшим с нами договор о ненападении, было как-то противоестественно. Не желая проявить бестактность по отношению к немцам, мы не решались даже минировать переправы». (Л. Сандалов. Первые дни войны. См. примеч. 151.) Вот какие джентльмены стояли на западных рубежах нашей родины!

3-я немецкая танковая группа под командованием Гота ударила из глубокого выступа границы в районе польского города Сувалки в стык Западного и Северо-Западного фронтов. Вечером 22 июня, продвинувшись до реки Неман и разгромив во встречном бою в районе литовского города Алитус советскую танковую дивизию, немцы с ходу захватили город и мост через реку. Ещё утром комфронта генерал армии Павлов отдал приказ действовать по-боевому. Ещё днём было ясно, что идёт война, что враг стремительно рвётся на восток, что указание «не поддаваться на провокации» утратило свою актуальность. И тем не менее в течение дня мост в Алитусе не был заминирован. Многолетний террор лишил наших военных способности соображать и принимать решения. Да гори она синим пламенем, эта ответственность, которую пришлось бы на себя принять за взрыв моста… За одно такое намерение могут обвинить в предательстве… Пусть уж лучше Гот без помех берёт Вильнюс, мешать ему было бы бестактно!

Когда товарищу Сталину доложили о безобразном поведении немцев в ответ на всё наше благородство, он был, естественно, возмущён. В течение 22 июня из Кремля в войска западных округов полетели две директивы – одна утром, другая вечером. Содержание их можно кратко выразить одним словом. Наступать. Наступать немедленно. Наступать без учёта реальных возможностей. Любой ценой. Погонять нерасторопных командующих округами-фронтами отправились представители Ставки. Маршалы Г. И. Кулик и Б. М. Шапошников на Западный фронт, Георгий Жуков – на Юго-Западный. Левый фланг Западного фронта в районе Бреста прикрывала 4-я армия генерал-майора А. А. Коробкова, штабом которой руководил вышеупомянутый Л. М. Сандалов. Контуженная ранним утром 22 июня мощной артподготовкой и авианалётами противника, армия была выбита из города и отброшена в район Пружан и Кобрина. К утру следующего дня генерал Коробков кое-как собрал и привёл в порядок свои войска и во исполнение сталинских директив бросил их в контрнаступление. Гудериан, одной танковой дивизией приняв встречный бой и маневрируя другой, разметал танковые и стрелковые части Коробкова и повернул на северо-восток, на Слоним и Барановичи, действуя во фланг и тыл 10-й армии. На правом фланге фронта ситуация складывалась ещё трагичнее. Танки Гота, форсировав Неман и обойдя правофланговую 3-ю армию, продвинулись далеко вперёд в направлении Вильнюса. В образовавшуюся брешь потоком вливались немецкая пехота и артиллерия на конной тяге. Против них и «организовали» контрудар вылетевшие в Белосток замкомфронта генерал-лейтенант И. В. Болдин и маршал Кулик. Попавшие под руку части 3-й и 10-й армий (в том числе подразделения мехкорпусов, которые удалось впопыхах вытащить из лесов и болот) бросали в бой наобум, без разведки, сосредоточения и связи, и немцы легко громили их по очереди. Танковая армада и толпы пехоты слепо кружили по лесным дорогам, осыпаемые бомбами вражеской авиации и бестолковыми приказами собственного начальства, перенацеливавшими их с одного участка на другой. Атаки продолжались до 25 июня, что совершенно не помешало Готу 24-го занять Вильнюс и повернуть на Минск.

Генерал Павлов в первый день боевых действий уехал «куда-то в войска» и его долго не могли разыскать. О том, чем он занимался до своего ареста 1-го июля, история сохранила лишь отрывочные противоречивые сведения.

По воспоминаниям Гейнца Гудериана, 24 июня Гитлер «поддался страху, что русские войска вырвутся из окружения», и хотел развернуть танковые группы обратно в район Белостока. «К счастью, в этом случае военному командованию удалось настоять на своём праве придерживаться изначального плана и завершить окружение противника броском в направлении Минска». (Г. Гудериан. Воспоминания солдата. См. примеч. 152.) Фюрер волновался зря. Боеспособность войск Западного фронта падала не по дням, а по часам. И по сей день некоторые теоретики продолжают обсуждать возможности, якобы упущенные командованием 3-й и 10-й армий. По их мнению, оказавшимся в отчаянном положении генералам следовало «проявить инициативу», развернуть танки, кавалерию и пехоту на восток, совершить трёхсоткилометровый марш в район Минска и ударить в тыл танковым группам Гота и Гудериана. Чем заканчивались подобные мероприятия на практике, мы увидим далее, когда будем рассматривать события, развернувшиеся в полосе Юго-Западного фронта.

28 июня Гот и Гудериан соединились в Минске, замкнув кольцо окружения вокруг 3-й, 10-й и большинства частей спешно брошенной навстречу 13-й армии. «По границам белостокского котла шли ожесточённые бои. За период с 26 по 30 июня только 71-й полк 29 мотопехотной дивизии взял 36000 пленных, что позволяло судить о том, какими силами располагали русские». (Там же. См. примеч. 153.) Насколько же были велики наши силы, если их порой доставало и для ожесточённого сопротивления? Ведь если один полк берёт в плен две-три дивизии (ну, может и приврал битый гитлеровский вояка…) то это означает, что большинство из пленных перебежчики!

Контрудары во исполнение сталинских директив изменить ничего не могли. Может быть, и велика вина Павлова за расстановку сил накануне, и неудачны его распоряжения в первые дни войны, да только никто на его месте не смог бы изменить ситуацию кардинально. Попытаемся влезть в шкуру Павлова. Сперва батька велит выдвинуть войска туда, где главных сил противника и в помине нет, явно – для наступления, потом (если верить г. Бушкову) приказывает зачем-то встать в оборону, потом присылает депешу с требованием «не поддаваться на провокации» и «одновременно быть в полной боевой готовности встретить возможный внезапный удар», забыв сказать, чем «провокация» отличается от «внезапного удара», и наконец, когда немцы уже упредили, требует наступать! Павлов, конечно, не светоч военной мысли, но тут у кого хошь голова кругом пойдёт. В общем, командование Западного фронта во главе с Павловым послужило козлами отпущения за неудачу сталинского блицкрига.

В полосе соседнего Северо-Западного фронта главный удар наносили 41-й и 56-й немецкие моторизованные корпуса под командованием Рейнгардта и Манштейна, составлявшие 4-ю танковую группу Гёпнера. Поскольку наши основные силы сосредоточивались левее, ближе к Балтийскому морю, против Мемеля и Кёнигсберга, немцы наступали в обход их: 56-й корпус на Каунас, 41-й – на Расейняй и далее на Шауляй. Командующий Северо-Западным фронтом генерал-полковник Ф. И. Кузнецов, получив из Москвы от Жукова, Тимошенко и самого товарища Сталина недвусмысленный приказ наступать, решил немедленно нанести по корпусу Рейнгардта фланговый удар двумя своими танковыми корпусами – 3-м и 12-м. Против четырёхсот немецких танков было брошено 1400 наших, включая некоторое число Т-34 и КВ. Масштабная затея завершилась к концу дня 26 июня полным провалом. Вместо того чтобы собрать свои танки в единый кулак, командование фронта торопливо бросало в атаку одно танковое подразделение за другим по мере их подхода. Рейнгардт, безуспешно штурмуя Шауляй, который генерал Кузнецов (видимо, в минуту просветления) догадался прикрыть противотанковой артиллерийской бригадой, в то же время маневрировал частью своих сил и при поддержке авиации громил наши части поодиночке. Правее Манштейн без особых помех 24 июня взял Каунас и ещё через два дня достиг реки Двины-Даугавы, причём в городе Даугавпилсе в результате успешной спецоперации опять был захвачен неповреждённый мост.

Далее события развивались так. После разгрома наших танковых корпусов с потерей ими почти всей матчасти Рейнгардт обошёл Шауляй, заставив таким образом наши оборонявшиеся войска оставить город, и устремился далее на северо-восток, 29 июня тоже форсировав Даугаву. Пехота 18-й немецкой армии заняла Ригу. Наши войска, дислоцированные в западной части Литвы и на Курляндском полуострове, не попали в мешок лишь благодаря быстроте и натиску. Оставив всё, что мешало быстро передвигаться и топча друг друга, они бежали так быстро, что всё же опередили немцев. За Двиной-Даугавой танкам Рейнгардта и Манштейна открывалась широкая дорога на Остров, Псков и Новгород, и далее – на Ленинград. Лихие танкисты так рвались вперёд, что Гёпнеру приходилось их придерживать, чтобы пехота не слишком отставала. 4-го июля Рейнгард взял Остров. По сложившейся традиции мосты через реку Великая достались немцам целыми и невредимыми. Далее сходу был захвачен Псков. Далеко в стороне слева осталась Эстония, и её территорию пришлось бросить фактически без боя вместе с прекрасным портом Таллинн, как раньше были оставлены Лиепая, Вентспилс и Рига. Повсеместно части, сформированные с преобладанием литовцев, латышей и эстонцев, с оружием в руках переходили на сторону противника.

На пути к Ленинграду немцев удалось приостановить только на поспешно возведённом Лужском оборонительном рубеже. Зарвавшийся Манштейн в своём стремительном продвижении к Новгороду наконец попал под успешный фланговый удар и на несколько дней оказался в окружении, из которого вырвался ценой немалых усилий.

На Юго-Западном фронте вышеупомянутые предвоенные приказы насчёт «обороны, обороны, обороны» (если они были на самом деле) с началом боевых действий тоже почему-то сменились на истерические, с брызгами слюны заклинания о «наступлении, наступлении, наступлении…». Чтобы претворять в жизнь волю товарища Сталина, на фронт прибыл представитель Ставки товарищ Жуков, а как товарищ Жуков умел настаивать на выполнении приказа, мы уже знаем. Сталинские директивы сыграли роковую роль в судьбе Юго-Западного фронта и ходе всей войны. Если на Западном направлении никакие директивы уже не могли ничего исправить и ничему навредить, то южнее, между болотами Полесья и Карпатами ситуация была иной.

Во-первых, сил здесь было сосредоточено не в пример больше, и они всё продолжали прибывать (как, впрочем, и на другие направления). Только в первом эшелоне Юго-Западного фронта стояли 5-я, 6-я, 12-я и 26-я армии. В их состав входили 4-й, 8-й, 15-й, 16-й и 22-й механизированные корпуса, из них самые мощные, 4-й и 8-й, дислоцировались в львовском выступе границы, что позволяет сделать вывод о наступательной направленности всего оперативного построения. 4-й мехкорпус имел 918 танков (в том числе – 99 КВ, 313 Т-34 и 68 Т-28), 8-й – 859 (69 КВ, 49 тяжёлых пятибашенных Т-35 и 100 Т-34). За ними во втором эшелоне стояли ещё три мехкорпуса – 9-й, 19-й и 24-й, имевшие в своём составе примерно 1000 танков, правда, все они были лёгкими.

Во-вторых, фланги фронта были прикрыты вышеупомянутыми болотами и горами. Немцы волей-неволей должны были наступать в лоб. Разумеется, они старались найти слабо прикрытые стыки между пограничными укрепрайонами, но, поскольку укрепрайоны здесь были полностью заняты войсками, противнику пришлось выделить большие силы для фронтальных атак, чтобы сковать наши гарнизоны. На северном фасе львовского выступа, в районе города Сокаль граница имела углубление, и как раз тут почему-то располагался стык между Владимир-Волынским и Струмиловским укрепрайонами. Это было предельно странно, так как наступать здесь советское командование не собиралось, наоборот, с высокой степенью вероятности можно было ожидать вражеского наступления. Как бы там ни было, 1-я танковая группа фон Клейста (700 танков) нанесла удар именно здесь, прорвала нашу оборону и к исходу дня 22 июня заняла Сокаль. Южнее, на самом острие львовского выступа был стык между Рава-Русским и Перемышльским укрепрайонами, который наше командование явно предназначало для наступления 4-го мехкорпуса, однако воспользовался им опять же противник. Здесь наступали подвижные части 17-й немецкой армии, которым к вечеру 22 июня тоже удалось прорваться. Следует заметить, что вклинения немецких танковых и моторизованных подразделений в оборону Юго-Западного фронта были отнюдь не катастрофичны. И вообще, согласно всем канонам, главные силы обороняющейся стороны должны располагаться в глубине территории (читайте Суворова!). Надеюсь, и сторонники «суворовского многотомья на тему «Ледокола» и «Грозы», и противники оного будут согласны со мной в одном – сил в глубине полосы Юго-Западного фронта была тьма-тьмущая! К тому же повсеместно фронтальные атаки немцев на пограничные укрепрайоны были успешно отбиты. Рава-Русскую немцам взять не удалось, а из взятого было Перемышля их даже выбили. Не сказать, что наши войска в целом сражались очень уж геройски, но у командования фронта были все возможности, по крайней мере, удержать ситуацию под контролем. А там, измотав немцев обороной, может быть, и организовать мощный контрудар с выходом в тылы прорвавшихся в Белоруссии и Прибалтике вражеских войск… Следовательно, у товарища Сталина тоже появлялись шансы удержать вожжи и даже развернуть столь вожделенный освободительный поход. Но ему не терпелось сделать это немедленно! Дело всей его жизни терпело крах… И он сделал всё для того, чтобы оборона посыпалась окончательно, чтобы армия и народ получили возможность выйти из повиновения.