Текст книги "Комплект книг: Мышление. Системное исследование / Законы мозга. Универсальные правила / Психософический трактат"

Ничего из этого мне бы самому и в голову не пришло! Какие «правила»? «Чем плохо постельное белье в шоколаде?» – вот каким должно было бы быть мое нормальное и здравое рассуждение[64]64
  По существу, речь идет о том самом детском «почему?», которое в действительности является вопросом: «С какой стати?» (см. Курпатов А. В. Что такое мышление? Наброски. – СПб., 2016.).


[Закрыть]. Но я так не думаю и ребенку своему не позволю.

То, что соответствующие интеллектуальные объекты не следует сводить вместе, мне объяснили другие люди. Причем слово «объяснили» тут весьма условное – меня к этому приучили, меня так сформировали, меня, по существу, к этому понудили. Так что теперь, когда я вижу постель и чернослив в шоколаде, я не чувствую правильным сводить их вместе. У меня, в моем собственном психическом пространстве, эти штуки не сходятся, более того – возникают те самые идеи (интеллектуальные объекты) испачканного белья, правил приличия и т. д. и т. п.

Не знаю, насколько это сейчас кажется очевидным, но данная ситуация поясняет как раз те самые два последних тезиса – видеть проблемы на ровном месте и спотыкаться о них меня научили другие люди, действуя на меня через мир интеллектуальной функции, а кроме того, именно благодаря им весь этот мой мир обрел структурный и в каком-то смысле иерархический характер.

Возвращаясь к тому же черносливу в шоколаде, – я мог бы есть его постоянно, почему я себя ограничиваю? Представьте себе мартышку на моем месте – то есть животное с неограниченным доступом к лакомству. Останавливало бы ее, вероятно, лишь состояние дурноты, вызванной подступающей гипергликемической комой. Я же ограничиваю себя сам, «потому что» – аллергия, я растолстею, будет прогрессировать уже начавшийся атеросклероз сосудов и т. д. и т. п. Но откуда во мне вся эта система «смыслов», связанных во мне с черносливом?

Все это – «другие люди»: врачи, которые предписывали мне диеты, законодатели моды, считающие полноту некрасивой, преподаватели биохимии, которые рассказывали мне про «цикл Кребса» и про то, как углеводы превращаются в холестерин, а холестерин – в атеросклеротические бляшки. А уж на страдающих тяжелым атеросклерозом сосудов головного мозга я и сам насмотрелся в психоневрологическом интернате – тут никому мне даже ничего рассказывать не пришлось; соответствующие иерархии смыслов я сам в своей голове построил – собрал из элементов, которые, впрочем, сами прежде были заданы во мне «другими людьми».

И речь идет не просто о каких-то «знаниях», которые мне другие люди передали, а я их как-то понятийно – на уровне неких абстрактных правил – усвоил. Нет, дело в тех отношениях, которые у меня сформировались к тем или иным вещам, потому что к ним так относились значимые для меня люди (люди, которые обладали для меня авторитетом в соответствующей области)[65]65
  Понятие «авторитета» в данном случае важно, потому что речь идет о социальном научении [А. Бандура], которое свойственно нам как стайным животным, а учимся мы у тех, кто стоит выше нас во внутригрупповой иерархии [К. Лоренц]. Понятно, что в разных сферах жизни и деятельности эти виртуальные иерархии у меня разные: в области медицины – узкие специалисты, а для кого-то просто врачи, в области культуры и моды – лица, которых мы идентифицируем как «законодателей» того и другого и т. д.


[Закрыть]. То есть именно они – другие люди – превратили эти, условно говоря, «вещи» в факты реальности для меня – то есть мои внутренние пропозиции. Они создали ситуации, при которых я свел вместе интеллектуальные объекты, как-то связанные с понятием углеводов, некрасивости, болезни, умалишенности и даже смерти.

Как бы иначе подобная ассоциация этих объектов во мне могла возникнуть? И самое главное – как бы она могла существовать во мне в виде пусть и небезусловного, но все-таки поведенческого императива? То есть дело опять-таки не в каких-то абстрактных знаниях, а в том, что и все эти интеллектуальные объекты формировались во мне таким образом – через определенные отношения, которые возникали у меня с другими людьми, которые, представляя мне что-то так-то, понуждали меня к тому или иному отношению.

Причем, повторим, понуждали они меня к соответствующим восприятиям не абстрактной идеей, не просто делясь со мной некими представлениями, а тем, как они вели себя в отношении полных людей и комментировали их формы, как выглядели на похоронах или как реагировали, просто узнавая о чьей-то преждевременной смерти, как взаимодействовали с умалишенными стариками, как нарочито повторяли, что «здоровье – это главное» (бессмысленная же, по существу, фраза!), и как смотрели на меня в этот момент.

Иными словами, хоть мы и находимся в убеждении, что имеем дело с некими вещами окружающего нас мира, которые мы должны понимать как-то, и это «как-то» дано нам нашими знаниями о мире, все это лишь кажимость, если не сказать – досадное недоразумение. Соответствующее «рассудочное понимание» возникает в нас лишь после того, как соответствующие этим «убеждениям» наши внутренние состояния – куда более глубокие и прочувствованные нами – возникли в нас в непосредственном отношении с другими людьми. У нас по большому счету и нет никаких идей, представлений или вообще чего-то бы то ни было в нашем пространстве мышления, что бы не было привнесено в него «другими людьми» – точнее, не возникло бы в нем, потому что другие люди сопротивлялись нам там, где мы – сами по себе – не видели проблем и преград.

Это чрезвычайно существенное обстоятельство: после того как во мне возникает некая абстрактная идея, она сама по себе неизбежно является чудовищной глупостью, и ничего осмысленного по большому счету собой не представляет. Например, в возрасте примерно четырех лет у меня каким-то загадочным образом сформировалась идея, что можно летать или высоко прыгать (не помню точно), как мяч. И я бросал мяч через стул, а потом решил последовать за ним – мяч ведь стул перелетает, ну и я за ним перелечу, что в этом странного? И я попытался сигануть за мячом, что закончилось травмой, «скорой помощью» и швами на подбородке. Так я талантливо свел в своей голове некие интеллектуальные объекты, в моем индивидуальном мире интеллектуальной функции уже сформировавшиеся, но не обретшие в нем еще структурных соотношений, которые, как я смог впоследствии понять, необходимы.

Из этой истории можно было бы, наверное, сделать вывод, что это стул или вся та ситуация научили меня вести себя впредь благоразумно и действовать более аккуратно. Но это не так. Во-первых, если бы предварительно эти самые интеллектуальные объекты – мяча, прыжка, полета, самого стула и т. д. не были бы во мне сформированы, то я бы и не пытался прыгать через стул. Во-вторых, необходимо учесть и все, что происходило после, а именно то количество «лекций» (точнее – нотаций), которые в связи со случившимся я выслушал от взрослых (ну и вообще, это был ужас и дикий скандал). И ведь я не просто все это выслушал, я соединял все эти реплики с тем, как выглядели мои родители, пока мы ехали в «скорой помощи» (а выглядели они, честно сказать, неважно), что делали со мной врачи (их иезуитство мне хорошо запомнилось, да и брыкался я изо всех сил) и с каким видом все это потом оценивалось и комментировалось бабушкой.

В общем, выводы, которые меня принуждали сделать из этой элементарной ситуации – по сути, стула и мячика, – были обусловлены самым настоящим штормом интеллектуальных объектов, слипавшихся в моем мире интеллектуальной функции вместе, но не по собственному какому-то их произволу, а по причине этого – чрезвычайного – поведения «других людей», которые данный шторм и вызвали. В результате этого шторма (я бы даже сказал, бури и натиска), созданного во мне «другими людьми», я, конечно, распространил все это знание на массу самых разнообразных ситуаций, которые в итоге заиграли для меня, признаемся честно, совершенно новыми красками.

Однако же после того, как машина сбила мою собаку, она, оправившись от травмы, стала останавливаться перед дорогой именно там, где это произошло, но не перед всеми дорогами сразу, и нетрудно понять почему. Если бы вся та ситуация с этим моим досадным прыжком не была бы затем проблематизирована взрослыми, если бы эти взрослые («другие люди» моего внутреннего психического пространства) не делали затем всего того, что они делали, буквально перетряхивая все мои представления о действительности, то и я бы, вероятно, лишь обходил потом тот «опасный» стул стороной, но не стал бы действовать куда более осмотрительно во множестве других ситуаций.

Короче говоря, возникновение сложной системы понятий – это вовсе не результат развития в нас некоего абстрактного «интеллекта», замеряемого IQ-тестом Ганса Айзенка или какой-то подобной методикой. Нет, за всеми этими понятиями и тем, как мы сводим их вместе своей интеллектуальной функцией, стоят «другие люди», которые не просто учили нас соответствующим словам, а, что куда важнее, давали нам ощущение реальности, используя язык, но действуя при этом не через язык, а посредством собственной активности (наличного поведения), которая как-то разыгрывалась и интерпретировалась нами внутри наших же психических пространств.

Причем все это было возможно именно потому, что сами они – эти «другие люди» – были для нас ничем иным, как такими же интеллектуальными объектами, как и прочие интеллектуальные объекты нашего индивидуального мира интеллектуальной функции. То есть действовали они на нас там же – в том же поле, в рамках того же континуума состояний, составляющих содержание нашего внутреннего психического пространства.

Единственное, быть может, отличие этих специфических интеллектуальных объектов («другие люди») нашего внутреннего психического пространства состоит в том, что хотя соответствующие действия и происходят в нас (то есть являются, по существу, нашими), но действуют они в нем – в нашем психическом пространстве – сами. Не мы их двигаем, как я подвигал тогда на свою голову, «стул», «мяч», «полет» и «прыжок» (чем бы тогда ни были для меня эти понятия), а будучи у нас же в головах они – эти наши интеллектуальные объекты «другие люди» – являются, так сказать, самодвижущимися и, более того, заставляют прочие интеллектуальные объекты этого нашего пространства двигаться по их воле.

Полагаю, что все это звучит несколько странно, с налетом даже некоторой фантастичности (да, и у меня есть такое чувство). Ситуация выглядит так, как будто бы к нам в голову забрались какие-то маленькие человечки и по своему произволу творят в ней все, что им заблагорассудится, а мы являемся лишь пассивными свидетелями этого пиратского захвата нашего мыслящего судна. Как минимум, это не вполне совпадает с нашим восприятием реального положения дел – мы искренне полагаем, что мыслим сами, а не являемся каким-то пассивным броуновским телом, направляемым хаотичным движением частиц в окружающем нас пространстве.

С другой стороны, несмотря на кажущуюся состоятельность этих наших сомнений, некие «другие люди» в нашей голове очевидно присутствуют – иначе кого мы, погружаясь в раздумья, убеждаем в том, что надо поступить так, а не иначе или что мы приняли правильное решение, хотя они с нами и не согласны, и что сначала надо понять наши аргументы и прислушаться к ним, а лишь затем делать какие-то выводы и т. д. и т. п. То есть мы очевидно с кем-то там – внутри нашей собственной головы – разговариваем. И более того, нам ведь почти что отвечают (по крайней мере, часто мы абсолютно уверены в том, что именно они нам ответят на то или иное наше возражение).

Впрочем, идея, представленная мною чуть выше, кажется даже более радикальной, нежели гипотеза наличия в нас подобных – из предыдущего абзаца – наших «внутренних собеседников». «Другие люди» – эти специальные объекты нашего индивидуального мира интеллектуальной функции, как я думаю, являются самодвижущимися, неподконтрольными нам элементами нашего собственного внутреннего мира. Звучит, как я уже говорил, абсурдно, но если мы внесем поправку на относительность происходящего, то положение дел не будет казаться совсем уж безумным допущением.

В чем должна заключаться эта поправка? С одной стороны, очевидно, что поскольку речь идет об интеллектуальных объектах нашего внутреннего психического пространства, созданных работой нашей интеллектуальной функции, то они, несомненно, наши интеллектуальные объекты (более того, они находятся внутри непроницаемого периметра нашего индивидуального мира интеллектуальной функции). С другой стороны, они – эти специальные интеллектуальные объекты «другие люди» – интегрированы у нас в некие структуры, но поведение этих интеллектуальных объектов, однако же, не может определяться динамикой соответствующих структур, потому что то, как они в действительности себя ведут, определяется тем, как они действуют на самом деле.

Давайте попытаемся все упростить и свести к некоему очень грубому примеру. Представим себе, что у нас есть автомобиль и некое представление о нем – такой, будем считать, интеллектуальный объект нашего внутреннего психического пространства. Понятно, что этот объект включен в самые разные системы, которые здесь же, в нашем психическом пространстве, расположились (контексты, классификации, функционалы). И мы понимаем, что с этим предметом могут произойти самые разные вещи – машина может сломаться, ее могут угнать, она может пострадать в результате ДТП и проч., ее надо мыть, менять ее колеса и масло, оформлять на нее страховку. Но все эти опции уже как бы вшиты в сам этот интеллектуальный, будем говорить, объект – нашу машину, и они могут быть актуализированы лишь определенными обстоятельствами, которые, в свою очередь, находятся в каких-то других системах моего внутреннего психического пространства (управление транспортным средством, переезды и перевозки, страхование, ДТП, ПДД и т. д.).

Еще раз: все, что может произойти с этим интеллектуальным объектом, уже предполагается самим фактом существования этого интеллектуального объекта как такового, а самое главное – это будет происходить, потому что возникнут обстоятельства, которые являются точно такими же интеллектуальными объектами моего внутреннего психического пространства, столь же простроенными и организованными.

Грубо говоря, ломается машина, потому что в ней есть сложные механизмы, которые испытывают нагрузки, а угоняют машину, потому что есть воры, которые так поступают, отправляясь потом или в тюрьму, или на Багамы, наконец, аварии происходят, потому что одни машины могут столкнуться с другими машинами и т. д. и т. п. Все это как бы естественным образом вытекает из самой той ткани картины реальности, в которой мы все счастливо существуем. И машина не будет делать ничего, что бы ни было так обусловлено. Она не пойдет в пляс, заслышав музыку, не обидится на нас за то, что мы ее не помыли, не выдаст нам набор каких-то произвольных требований, не уедет от нас куда-то на край света по собственной прихоти, наконец, она даже умереть не может без нашего на то согласия.

Но вот с «другим человеком» все иначе: будучи таким же интеллектуальным объектом нашего внутреннего психического пространства, как и автомобиль, он на все это способен. Он, как бы будучи в нас, обладает в нас же самих своей собственной волей, является как бы самодвижущимся и непредсказуемым элементом нашего собственного внутреннего психического пространства, и в этом его уникальная особенность, имеющая для нас чрезвычайные последствия.

И суть этих последствий состоит в том, что наш собственный индивидуальный мир интеллектуальной функции, будучи нашим (делаемым нами), а потому, казалось бы, не могущий нам сопротивляться (теоретически мы всегда можем организовать его так, чтобы нам с самими собой было вполне комфортно), как выясняется, может все-таки в каких-то пунктах оказывать нам реальное противодействие.

Иными словами, определенное сопротивление нам в этой виртуальной, по существу, среде мира интеллектуальной функции оказывается возможным, а потому мы сами и ограничены в своем произволе. Хотя, казалось бы, к этому нет никаких оснований – как можно нас внутри же нас самих извне ограничивать? Но вот, оказывается, можно, и именно по причине этой специфичности интеллектуальных объектов «другие люди».

Казалось бы, даже если так, зачем об этом столько говорить?

Дело в том, как мне представляется, что именно этот механизм делает возможным то, что мы считаем высшей формой человеческого мышления. Если бы мы не испытывали этого внутреннего сопротивления в нашем собственном психическом пространстве (если бы его не было в нас в таком виде, как оно здесь описано), то все мышление, на которое мы в принципе были бы способны, было бы лишь ситуативной интеллектуальной активностью. Если бы не этот эффект непредсказуемости, связанный с произвольностью поведения данных специальных интеллектуальных объектов («других людей») на пространстве нашего индивидуального мира интеллектуальной функции, мы бы катались, подобно шарам, по не замечаемой нами самими кривизне плоскости своего мышления.

Именно тот факт, что в нашем пространстве мышления возникли странные объекты с неким присущим им и непонятным нам функционалом (что и обусловливает их непредсказуемость для нас), и «ломает» траекторию нашего движения в нашем же собственном внутреннем психическом пространстве, заставляет нас предварительно продумывать ее. Именно наличие таких специальных интеллектуальных объектов в нашем индивидуальном мире интеллектуальной функции – этих «других людей» – и создает для нас ситуацию, когда мы вдруг начинаем понимать, что некие непредвиденности могут возникнуть и что будущее полно неких скрытых возможностей, о которых мы не знаем.

Мир из «понятного» превращается – пусть лишь и зонально – в «непонятный» и «неоднозначный», и эта его «непонятность», «неоднозначность» заставляет нас продумывать разные версии и разворачивать дополнительный объем вариантов, которые просто не возникли бы в случае другой нашей внутренней организации.

Относительные размеры неокортекса приматов положительно коррелируют с размером организуемых ими социальных групп: чем массивнее объем коры представителей того или иного вида, тем бо́льшие социальные группы эти обезьяны способны образовывать [Р. Дамбар]. Собственно, именно этот факт и натолкнул антропологов на создание так называемой социальной гипотезы интеллекта, так же возникло и знаменитое «число Дамбара»[66]66
  При пересчете полученных данных корреляции Робин Данбар заключил, что максимальный размер группы австралопитеков составлял около 60 особей, у хабилисов – 80, у эректусов – примерно 100–120. Число социальной группы неандертальцев и непосредственных предшественников современных людей составило около 150-230 особей. Считается, что это то максимальное количество людей, которых мы хорошо помним и способны поддерживать.


[Закрыть].

Последующие исследования этологов, антропологов и психологов лишь добавляют этой теории аргументов. Так, например, Майкл Томаселло показал, что детии шимпанзе до двух лет отличаются не по уровню интеллекта (одни и те же головоломки они решают примерно одинаково), а выраженной потребностью в социальной кооперации и желанием делиться информацией.

В остроумных экспериментах психологов Густава Куна и Майкла Лэнда было доказано, что наше поведение и восприятие ситуации определяются не объективной информацией, а «социальными подсказками»: то есть мы воспринимаем мир, считывая практически всю необходимую нам информацию с поведения других людей, а не с помощью собственных умозаключений (мы, как выясняется, даже глазам своим не верим, если это не согласуется с поведением других людей).

Однако, быть может, главным аргументом, подтверждающим социальную природу мышления, стало открытие «дефолт-системы мозга». Впервые данный феномен был обнаружен Гордоном Шульманом в 1997 году: во время экспериментов на внимание на фМРТ был зафиксирован стандартный паттерн возбуждения определенных зон мозга в те моменты, когда испытуемый, напротив, не осуществлял никакой целенаправленной интеллектуальной работы. То есть была обнаружена своего рода активность покоя, а в 2001 году Маркус Рейчел с соавторами уже, собственно, сформулировал саму концепцию ДСМ-теории (default mode network)[67]67
  В отечественной литературе она получила название «сеть пассивного режима работы мозга». В ее состав входят вентромедиальная префронтальная кора, дорсомедиальная префронтальная кора, латеральная теменная кора, кора задней части поясной извилины вместе с прилежащими частями предклинья и энторинальная кора.


[Закрыть].

Суть теории, объясняющей работу дефолт-системы мозга, сводится к следующему: когда нашему мозгу нет нужды решать какие-то задачи во внешнем мире, он переключается на восприятие чего-то, что можно было бы условно назвать нашей «внутренней реальностью». Действительно, состояние сосредоточенности на задаче радикально меняет пространство объектов, которые могут попасть в поле нашего «зрения». Этот принцип работает даже на уровне реального зрительного восприятия (что виртуозно продемонстрировали Дэниел Саймонс и Кристофер Шабри в знаменитом эксперименте с гориллой[68]68
  В эксперименте испытуемым показывали фильм, где игроки из «белой» и «черной» баскетбольных команд передавали друг другу мяч. Задача испытуемых состояла в том, чтобы сосчитать, сколько раз мяч коснулся пола при его передаче между игроками одной команды. Половина испытуемых, следящих за передачей мяча между игроками «белой» команды, не заметила появлявшуюся на поле гориллу, в случае если необходимо было считать передачу мяча игроками «черной» команды, гориллу не замечала уже только треть испытуемых, смотревших фильм.


[Закрыть]), так что очевидно, что и при восприятии объектов внутреннего психического пространства происходит то же самое – объекты подбираются целенаправленно, под соответствующую задачу.

Но вот у нас нет никакой задачи, которую бы нам нужно было решить здесь и сейчас, и мозг переходит в режим «пассивной работы». Чем он займется? Если верить авторам ДСМ-теории, в нашем сознании всплывают какие-то воспоминания о прошлых событиях, и почти неизбежно мы в этой связи начинаем строить планы на будущее (хотя, конечно, все эти бесцельные, по существу, размышления точнее было бы назвать «умственной жвачкой»). Впрочем, это, наверное, вполне естественно – витать между прошлым и будущим, если мы не заняты ничем в настоящем. Но что представляют собой эти наши «воспоминания» и «планы»?

Хорошо известная нам «умственная жвачка» – это продумывание наших отношений с другими людьми (что случилось у нас с ними в прошлом и что нам следует сделать в связи с этим в будущем). Вот почему главной особенностью этого «мышления покоя» считается его социальность. Как пишет гарвардский исследователь Джейсон Митчелл, «предоставленный самому себе человеческий мозг естественным образом включается в размышления о социальных отношениях»[69]69
  И как показал тот же Джейсон Митчелл в совместных исследованиях с Дайаной Тамир, данные «размышления о социальных отношениях» не могут быть объяснены неким подсознательным альтруизмом или заботой о других. Мотивы здесь куда более эгоцентричны: это или удовольствие, которое человек испытывает от осознания потенциальной возможности продемонстрировать себя аудитории с положительной стороны, или, напротив, страх перед этой самой аудиторией – опасность агрессии, осуждения и проч.


[Закрыть]. Иными словами, любая такая представляемая нами ситуация всегда есть некая картина, специфическую пространственную форму которой придают «другие люди» – те самые «специальные интеллектуальные объекты» нашего индивидуального мира интеллектуальной функции, о которых мы говорили.

Когда мы что-то вспоминаем, представляем себе или воображаем, нам может казаться, что мы думаем о тех или иных событиях, но на самом деле мы в этот момент все думаем о «других людях». Другие люди, а точнее – их потенциальные оценки наших действий всегда имплицитно включены во все наши рассуждения о собственных поступках.

Когда вы одеваетесь, вы, возможно, даже не осознавая этого, думаете о том, как будете выглядеть в глазах других людей, а когда получаете какую-то информацию – о том, что это может значить для ваших отношений с тем или иным человеком или с кем вы можете этой информацией поделиться. И даже когда вы просто покупаете что-то в магазине, вы думаете, как среагируют на эту покупку члены вашей семьи, ваши знакомые, коллеги или на худой конец продавец на кассе. Наше «пассивное мышление» настолько социально, и мы настолько привыкли к этим «социальным теням», сопровождающим каждый наш шаг, что уже совершенно их не замечаем.

«Другие люди», живущие в наших головах, в каком-то смысле склеивают все наши рассуждения, превращая их в большой социальный ландшафт, который по сути и является ландшафтом нашего мышления. Мы думаем о тех, от кого зависим, о тех, кто нам важен, о тех, кого боимся, о тех, кто нас обидел, о тех, от кого ждем поддержки и внимания, о тех, кто как-то оценивает наши действия, о тех, чье признание нам важно и т. д. и т. п. То есть если приглядеться внимательно, мы осуществляем постоянное своего рода «социальное поведение», но не в фактической стае, как, надо полагать, делают наши эволюционные предки, а в стае виртуальной – социуме, который расположился непосредственно в нашей голове, то есть в нашем внутреннем психическом пространстве.

Причем это, судя по всему, те самые 150-230 человек Робина Дамбара. Они организуют и направляют наш мыслительный процесс, определяют наши поведенческие стратегии (планы на будущее) и побуждают нас поступать так, а не иначе (воспоминания о прошлых событиях)[70]70
  Впрочем, тут надо помнить, что эти «они», эти «другие люди» – лишь интеллектуальные объекты нашего собственного внутреннего психического пространства, а не фактические другие люди, которые, разумеется, совершенно не в курсе того, насколько существенно их представительства в нашем внутреннем психическом пространстве (они как наши интеллектуальные объекты) влияют на наше поведение.


[Закрыть]. Мы живем в этой виртуальной «стае», которая живет в нас, причем не только живет, но и говорит, действует, как-то к нам относится. Заставить же ее замолчать, чтобы проявить свою собственную активность, мы можем лишь одним-единственным способом – целенаправленно сосредоточив на чем-то внимание (и не важно – медитация ли это, как предлагает, например, Норман Фарб, или решение какой-то конкретной задачи, позволяющее нам не видеть эту «гориллу»). Впрочем, и в этом случае «другие люди» из нашей головы не исчезнут, а лишь в зависимости от решаемых нами задач будут функционировать в ней как-то иначе.

Однако если дело действительно обстоит таким образом, то все это очень напоминает ситуацию с броуновским телом Роберта Броуна и Альберта Эйнштейна: мы сами[71]71
  Как некий интеллектуальный объект своего собственного внутреннего психического пространства – наше личностное «я» или какая-то наша «самость» («self» по У. Джеймсу).


[Закрыть] – как те пассивные тела Броуна – находимся в поле собственных интеллектуальных объектов «другие люди», а наша динамика определяется не тем, что мы – как «мы сами» – думаем, считаем, решаем и т. п., но тем, с какими самодвижущимися «частицами» поля нашего внутреннего психического пространства мы сейчас сталкиваемся, впав в ДСМ-состояние, то есть отпустив вожжи своего целенаправленного внимания.

Причем все эти «частицы» (интеллектуальные объекты «другие люди»), вроде бы, и созданы нами, да и происходит все, вроде бы, внутри нашей собственной головы (в нашем внутреннем психическом пространстве), но движутся они – эти «частицы» – в нас произвольно и даже навязчиво, и точно не потому, что мы сознательно задали им соответствующие траектории.

То есть, когда мы находимся в ДСМ-состоянии, наши мысли пускаются то в одном направлении, то в другом не потому, что мы «хотим» или «решили» о том или этом подумать, а потому, что те или иные наши отношения с «другими людьми» (этими интеллектуальными объектами нашего же собственного внутреннего психического пространства) не разрешены – представляют собой некие «актуальные доминанты» [А. А. Ухтомский], «незавершенные ситуации», «незакрытые гештальты» [Ф. Перлз].

Иными словами, наше собственное мышление – не есть собственно наше мышление (по крайней мере, если речь идет о непроизвольной мыслительной деятельности человека – в состоянии активизации «дефолт-системы мозга»), а есть вынужденный процесс, происходящий под действием вполне определенных сил. И силы эти отнюдь не мистического происхождения и не метафизического свойства, а так организованные в нас наши собственные фактические отношения с «другими людьми», где, впрочем, и мы сами, и эти «другие люди» – лишь интеллектуальные объекты нашего внутреннего психического пространства.

Невозможность недумания[72]72
  Если это не натренированное специальными психологическими практиками – наподобие медитации или психотерапевтических техник «переключения во внешнее» – состояние. Впрочем, надо признать, что эти практики, собственно, для того и были разработаны, чтобы иметь возможность хотя бы эпизодически минимизировать эту нашу а-ля броуновскую зависимость от «чужих голосов» внутри собственной головы.


[Закрыть], таким образом, обусловлена не просто какой-то спонтанной активностью нашего мозга (порожденной, допустим, пейсмейкерной активностью клеток ретикулярной формации), а тем, что он постоянно занят решением социальных задач, пусть и представленных таким вот странным образом.

Впрочем, нужно признать, что вся эта, по существу, псевдосоциальная деятельность, выглядит, как минимум, нелогично. Понятно, что когда мы находимся в непосредственном отношении с другими людьми, вполне естественно думать о них, выстраивать с ними некую коммуникацию. Но если их нет рядом, если они в данный момент отсутствуют (а может быть, даже уже умерли – ведь и с такими персонажами мы можем вести разговоры в собственной голове), то почему мы продолжаем с ними говорить?

По всей видимости, здесь мы имеем дело с неким преобразованием естественного психического механизма, который эволюционно создавался под другие цели и задачи, но вследствие появления в нас специфических только для человека образований (например, «плоскости мышления», «пространства мышления» и нашего личностного «я»), видоизменился и стал работать именно таким – «нелогичным», противоестественным почти образом.

Можно предположить, например, что в случае других животных дефолт-система мозга вовсе не является «дефолтной», а напротив – постоянно активна и является даже приоритетной функцией (недаром же у человека переключение на «дефолт-систему мозга» осуществляется автоматически и неизменно – как только он перестает выполнять какое-то осознанное целенаправленное действие).

Представим себе эволюционно близкого нам примата (шимпанзе или гориллу), который находится в естественной среде обитания и, разумеется, в своей социальной группе (стае, семье, общине): очевидно, что ему необходимо на постоянной, как говорится, основе отслеживать поведение других ее членов. Это обмен сигналами, совместная защитная, половая и прочая социальная активность – все то, что требует от любого члена стаи постоянно, здесь и сейчас согласовывать свое поведение с поведением сородичей. То есть, по существу, речь идет о том самом «социальном броуновском теле», чутко реагирующем на актуальные социальные ситуации.

В случае же с человеком социальные ситуации разыгрываются, означиваются, а в дальнейшем проблематизируются нами и без непосредственного участия в этом членов нашей социальной группы. То есть те изменения, которые происходят в нашем внутреннем психическом пространстве в процессе онтогенеза и создают эту дополнительную опцию: позволяют нам находиться в отношении с «другими людьми» не только в моменты их присутствия рядом с нами («здесь и сейчас»), но и тогда, когда их рядом нет, то есть – во времени, в прошлом и будущем. Прочие приматы взаимодействуют с «другими приматами» в непосредственных, фактических, происходящих здесь и сейчас интеракциях, а мы вполне можем носить всю свою стаю – эту добрую сотню, а то и две, людей – с собой, внутри собственной головы.

Впрочем, мы ведь и сами является интеллектуальными объектами собственного внутреннего психического пространства (именно таково наше личностное «я», это тоже интеллектуальный объект, хоть и с особыми свойствами). Так что мы не только носим «других людей» в себе, обнаруживая их активность в себе всякий раз, когда не решаем какой-то достаточно серьезной интеллектуальной задачи, требующей от нас полной концентрации внимания, но еще носим и самих себя.

Таким образом, у нас всегда есть возможность «выяснять отношения» с «другими людьми»: наша «дефолт-система мозга» постоянно проигрывает эти виртуализированные социальные отношения с «другими людьми» – то ту, то другую психологически не завершенную для нас ситуацию. В каком-то смысле мы, конечно, являемся весьма специфическим «броуновским телом»: оставаясь заложниками наших отношений с «другими людьми», мы на самом деле движемся под воздействием собственных интеллектуальных объектов, внутри собственного же психического пространства.

Учитывая то обстоятельство, что эволюционно мы призваны решать задачи, по существу, всегда связанные или обусловленные социальными отношениями (это и вопросы безопасности, и вопросы продолжения рода), то, надо полагать, нет ничего странного в том, что «другие люди» занимают все наше внутреннее психическое пространство, и более того – организуют его. Мы с самого своего рождения полностью зависим от других людей – любая наша потребность может быть удовлетворена лишь в том случае, если другие люди пойдут нам навстречу, захотят оказать нам поддержку, если, наконец, мы сможем с ними договориться.