Текст книги "Комплект книг: Мышление. Системное исследование / Законы мозга. Универсальные правила / Психософический трактат"

Однако, этот же механизм (при условии значительных изменений конфигурации моей схемы мира и, соответственно, комплементарных изменений конфигурации моей схемы меня) может привести и к благоприятным последствиям через системную перестройку моей лингвистической картины мира [компиляции означающих].

(Под «последствиями» здесь понимается практический аспект. По всей видимости, самым неудачным исходом мнимого противоречия континуума существования следует считать суицид. Поскольку указанная борьба дискурсов разворачивается в моей лингвистической картине мира [компиляции означающих], очевидно, что самым простым, самым нелепым и, безусловно, самым абсурдным решением, которое предлагает моя лингвистическая картина мира [высказывания], оказывается означающее «смерть», которая толкуется [компиляция означающих], например, как «прекращение страданий», «выход» и т. п.)

5.23 Означенный [предмет], я детерминирован императивами моей лингвистической картины мира [компиляциями означающих], где я наличествую.

5.231 Однако, мои высказывания [компиляции означающих] не оказывали бы столь существенного влияния на мои суждения [континуум существования], если бы не форпосты веры.

5.2311 Поскольку я не могу усомниться в достоверности моего означающего (или высказывания [компиляции означающих]), где это означающее «представляет» суждение, соответствующее составляющим моего способа существования, я верю данному означающему (или высказываниям [компиляциям означающих]).

С другой стороны, очевидно, что форпосты веры позволяют (по средствам компиляций и толкования высказываний моей лингвистической картины мира) перейти от одного означающего к другому, т. е. скомпилировать означающие [высказывания] таким образом, что любое мое высказывание или означивание будет возможным.

5.2312 Таким образом, данные означающие или высказывания [компиляции означающих], ставшие для меня форпостами веры (которые можно назвать «исходными высказываниями»), используются в моей лингвистической картине мира для толкования других означающих и высказываний, уже оторванных от моего способа существования, а потому степень моего неоправданного к ним доверия все равно остается достаточно высокой.

Кроме того, эти «исходные» высказывания, разумеется, принимают участие [компиляции, толкование] в формировании означающих (обретение словом или другим знаком, его за меняющим [вещью], статуса означающего, т. е. размещение его в моей лингвистической картине мира) и высказываний [компиляций означающих], означивающих суждения [континуум существования] без прямого указания на составляющие моего способа существования [время, пространство, качество].

Таким образом, нет критериев, позволяющих судить о том, имеет такое (будем называть его «производным высказыванием») означающее [высказывание] «под собой» означаемое [суждение] или нет.

Однако, участие в компиляциях или толковании производных высказываний «исходных» высказываний вызывает у меня неоправданное доверие к первым.

5.2313 С другой стороны, если я верю своим высказываниям [компиляциям означающих], даже не имея на то серьёзных оснований, то очевидно, что я, будучи означенным [предмет], в ряде случаев по крайней мере предприму попытку действовать в соответствии с данными высказываниями [компиляциями означающих].

Если же эти действия, инициированные таким высказыванием [компиляцией означающих], станут моим «опытом» [контакт моей схемы мира и моей схемы меня] (пусть даже он будет совершенно не тем по значению, но означенным так, как этого требует моё высказывание [моя лингвистическая картина мира]), то можно быть уверенным, что данный контакт моей схемы мира и моей схемы меня (т. е. данное суждение, данный «опыт») станет тем суждением, которое впредь будет «представляться» моей лингвистической картиной мира как «опыт» [контакт моей схемы мира и моей схемы меня], послуживший основанием к данному моему высказыванию [компиляции означающих] (т. е. будет определяться как «первичное» начало в отношении высказывания, его, в действительности, инициировавшего).

(Такое суждение [контакт моей схемы мира и моей схемы меня], производное от инициировавшего этот «опыт» высказывания, следует определять как «производное суждение».)

Впрочем, этого может и не произойти. Однако, только в том случае, если мои суждения [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], образованные через такую «опытную» отработку данных ошибочных высказываний [компиляций означающих], не противоречат категорически тем суждениям [контактам моей схеме мира и моей схеме меня], которые расположены в континууме моего существования исходно.

(Данные суждения следует считать «исходными суждениями»).

Однако производные суждения могут и категорически противоречить исходным суждениям, а потому указанное противоречие может быть самым серьёзным по своим последствиям (к каковым я бы, скорее, относил не «смерть», но «дурную жизнь»).

(Данное противоречие следует определять как «противоречие континуума существования».)

Разрешить подобное противоречие крайне затруднительно, и это возможно только опытным путём, т. е. практикой: неоднократными контактами моей схемы мира и моей схемы меня, вопреки высказываниям [компиляциям означающих], послужившим возникновению производных суждений. И это не говоря уже о тех «коренных» изменениях, которые необходимы самой моей лингвистической картине мира [контекст означающих], которая и породила эти ошибочные высказывания [компиляции означающих] (как то: переозначивание и перекомпилирование означающих, изменение границ контекстуальных анклавов и проч.).

5.232 Поскольку же суждение [континуум существования] определяет само моё существование, т. е. всякую мою активность, то очевидно, что ничем (кроме оговоренных уже условностей) не «лимитированные» переходы от одного форпоста веры к другому позволяют суждению [континуум существования] сформировать такое высказывание [компиляцию означающих] в моей лингвистической картине мира, которое обеспечит его – этого суждения – «сопровождение».

5.2321 Необходимо учитывать, что никакой «свободы воли» в моей лингвистической картине мира нет и быть не может, ибо даже я наличествую в ней означенным, т. е. как означающее, как предмет, т. е. как несуществующее.

5.2322 Тогда как все компиляции означающих, которые имеют место в моей лингвистической картине мира, – так или иначе, но результат суждений [контакт моей схемы мира и моей схемы меня], и эти суждения [континуум существования] определяют всякую мою активность, в том числе и все без исключения компиляции означающих в моей лингвистической картине мира.

5.2323 Таким образом, высказывание [компиляция означающих] моей лингвистической картины мира (при необходимости задаваемой самим моим суждением) может быть тенденциозно «подогнано» (т. е. скомпилировано из означающих) под любое мое суждение [контакт моей схемы мира и моей схемы меня], определяющее моё существование.

Форпосты веры [исходные высказывания] служат здесь своего рода «прикрытием», позволяющим сформировать любое высказывание [производное высказывание] («с претензией на достоверность»), необходимое для обеспечения моего суждения [контакта моей схемы мира и моей схемы меня].

Причём всё это будет происходить «автоматически», вызывая ощущение «логичности», «последовательности» и «истинности» производных высказываний [компиляций означающих].

5.233 Отсюда очевидно, что моя лингвистическая картина мира [контекст означающих] лишь формально может считаться сферой моего «мышления», поскольку, хоть мой способ думать и определяется контекстом [моя лингвистическая картина мира], его содержание – суть игра комплементарных значений моей схемы мира и моей схемы меня [континуум существования].

5.2331 Иными словами, то, к каким «выводам» [высказываниям] в моей лингвистической картине мира я приду, зависит не от того, «как я думаю», но от того, какие суждения [контакты моей схемы мира и моей схемы меня] «победят» в континууме моего существования.

5.2332 Контекстуальные анклавы моей лингвистической картины мира [компиляции означающих], разумеется, оказывают определённое опосредованное влияние на мои суждения [контакт моей схемы мира и моей схемы меня].

Однако если они не будут апробированы на опыте [контакт моей схемы мира и моей схемы меня], что приведёт к формированию неких производных суждений [континуум существования], то следует говорить, что данные высказывания [компиляции означающих] определяют лишь некую «стилистику», нежели собственно содержание моих суждений [континуум существования].

5.2333 При этом очевидно, что, означенный, я [предмет], с одной стороны, фактически оказываюсь заложником моих суждений [контактов моей схемы мира и моей схемы меня], не имея возможности влиять на них – эти суждения – непосредственно; с другой же стороны, я, будучи означенным [предмет], оказываюсь играем «играми языка», которые определяются правилами толкования и компиляциями означающих [высказываниями] в моей лингвистической картине мира.

5.3 Моё наличие как означающего [предмет] в моей лингвистической картине мира определяется правилами толкования и компиляциями означающих [высказываниями].

5.31 Знак [слово (или другой знак, его заменяющий), означающее] призван создать определённость в изменчивом континууме существования [контакты моей схемы мира и моей схемы меня].

5.311 Означающее [слово (или другой знак, его заменяющий)] имеет место в моей лингвистической картине мира и определяется [толкование] этим местом [компиляции означающих].

5.3111 Место означающего в моей лингвистической картине мира определяется уже наличествующими здесь компиляциями означающих [высказываниями].

Иначе: означающее занимает только то место в моей лингвистической картине мира, которое предполагает уже наличествующая в ней компиляция означающих [высказывания].

5.3112 При этом, наличествующие в моей лингвистической картине мира компиляции означающих[высказывания] занимают свои места в соответствии с конгруэнтными конфигурациями моей схемы мира и моей схемы меня, т. е. в соответствии с суждениями [контакт моей схемы мира и моей схемы меня].

Поскольку же суждения [континуум существующего] развёрнуты в способе моего существования и, по сути дела, соответствуют составляющим моего способа существования [время, пространство, качество], то можно говорить, что определяющим является мой опыт [суждения, контакт моей схемы мира и моей схемы меня].

5.3113 Однако, этот мой опыт [суждения] был преобразован компиляциями означающих [высказываниями] во время своего означивания и помещения его «представительств» [означающих] в мою лингвистическую картину мира [компиляции означающих], что возможно за счёт форпостов веры.

Иными словами, мои суждения [контакты моей схемы мира и моей схемы меня] означаются в соответствии с уже наличествующими в моей лингвистической картине мира компиляциями означающих [высказываниями] и помещаются в неё соответственно этим компиляциям означающих [высказываниям].

То есть «представительства» моих суждений [контактов моей схемы мира и моей схемы меня, знаки] размещаются (а соответственно, и толкуются) в моей лингвистической картине мира не по своему «удельному весу», а в соответствии с теми иерархиями компиляций означающих, которые уже были «выстроены» [скомпилированы] в моей лингвистической картине мира, разумеется, с опорой на мои форпосты веры.

5.312 С другой стороны, очевидно, что значительная разветвлённость, которую имеет иерархическая сеть (не ограниченная ничем, кроме условностей) моей лингвистической картины мира, позволяет мне сделать практически любое высказывание [компиляцию означающих].

5.3121 Поскольку нет определённых критериев, позволяющих определить реальную значимость для меня того или иного суждения [континуум существования], ибо определяет эту значимость (т. е. значимость этих означающих, «представляющих» значения) иерархическая сеть моей лингвистической картины мира [толкование], то понятно, что она [моя лингвистическая картина мира] допускает любые высказывания, согласующиеся с наличествующими в ней компиляциями означающих [высказываниями].

Поскольку же правила построения иерархической сети моей лингвистической картины мира определяются ею же, а форпосты веры (т. е. высказывания, которым я доверяю как суждениям) не располагаются в континууме существующего, но наличествуют в моей (ничем, кроме условностей, не ограниченной) лингвистической картине мира, то понятно, что они [форпосты веры] могут «тасоваться» мною практически как угодно, что делает возможным практически любое высказывание [компиляцию означающих].

5.3122 Причём, с учётом неизбежного искажения моего суждения [контакт моей схемы мира и моей схемы меня] при его означивании и введении означающего [слова (или другого знака, его заменяющего)], «представляющего» данное суждение, в контекст, может происходить образование «недостающих» мнимо означающих, призванных «обустроить» представительство данного суждения [означающего] в наличествующей иерархической сети [компиляции означающих] моей лингвистической картины мира, что делает возможным практически любое моё высказывание [компиляцию означающих].

При этом возникшие по необходимости мнимо означающие [производные высказывания] будут казаться вполне «обоснованными», поскольку они сделали возможным введение в мою лингвистическую картину мира «представительства» моего суждения [континуум существования].

Хотя нельзя не признать, что подобная «обоснованность» «необходимостью» представляется весьма и весьма сомнительной, если не сказать – грубейшим допущением.

5.3123 Кроме того, нельзя не заметить существенной разницы в том случае, когда я подыскиваю означающее [высказывание] к означаемому [суждению] ([исходное высказывание]), и в том случае, когда я пытаюсь найти какое-либо означаемое [суждение] к наличествующему уже в моей лингвистической картине мира означающему [высказыванию] ([производное высказывание]), зачастую – мнимо означающему, которое может порождать моя лингвистическая картина мира, удерживая свою иерархическую сеть [контекст означающих] в «состоянии равновесия».

В первом случае, по крайней мере, существует суждение [континуум существования], однако, то высказывание [компиляция означающих], которое будет «представлять» это суждение, может, уступая требованиям иерархической сети моей лингвистической картины мира, «извратить» его до неузнаваемости.

Во втором же случае, где неозначаемое [суждение] означается [высказывание], а наоборот: означающему [высказыванию] подыскивается означаемое [суждение], происходит откровенная «подтасовка фактов».

Таким образом, в обоих представленных случаях трудно говорить о какой-либо достоверности (а говорить о разной степени недостоверности не хочется, это выглядело бы слишком абсурдно).

Однако, и при формулировании исходных высказываний, и при формулировании приходящих высказываний, я мотивируюсь страхом [суждением] неопределённости, и этот страх [суждение] фактически «цементирует» (как и положено всякому суждению [контакт моей схемы мира и моей схемы меня]) любое моё высказывание, для толкования которого тенденциозно подбираются необходимые означающие и высказывания, наличествующие в моей лингвистической картине мира [контекст означающих].

5.313 Таким образом, нельзя признать, что моя лингвистическая картина мира [компиляции означающих] в достаточной мере чувствительна к моим суждениям [контактам моей схемы меня и моей схемы мира], т. е. к изменчивому континууму существования.

5.3131 Действительно, означенный, я [предмет] нуждаюсь в неких «ориентирах» моей лингвистической картины мира.

Однако, она сама [моя лингвистическая картина мира], хотя и определяется моим континуумом существования [суждениями], не имеет никаких определённых критериев («ограничивающих» или «организующих» её «принципов», кроме собственной иерархии означающих и их компиляций, а также условностей), позволяющих определить реальную значимость того или иного моего суждения [контакт моей схемы мира и моей схемы меня].

Кроме того, моя лингвистическая картина мира [компиляции означающих] сама опосредованно влияет на мой континуум существования производными высказываниями и суждениями (так что степень определяющего влияния на неё континуума существования, мягко говоря, относительна), а потому эти мои «ориентиры» абсолютно несостоятельны.

5.3132 При этом именно мои высказывания [компиляции означающих] и диктуют мне необходимость того или иного поведения, означенный, я [предмет] ориентируюсь именно на эти императивы, оказываясь, таким образом, нечувствительным к собственным суждениям [контакты моей схемы мира и моей схемы меня].

(Соображение: мои желания относятся континууму существования [суждение, контакты моей схемы мира и моей схемы меня], но того ли я хочу, когда хочу что-либо (или мне кажется, что хочу), если учесть, что императивы моего поведения детерминированы моей лингвистической картиной мира [высказываниями], а последние – высказывания [компиляции означающих] – не «представляют» должным образом моих суждений [континуум существования], которые, суть, мои истинные желания?)

5.3133 С другой стороны, изменения, которые постоянно происходят в континууме моего существования [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], значительно легче отнести к той или иной, уже наличествующей в моей лингвистической картине мира компиляции означающих [высказыванию], нежели искать (формулировать) для него – этого суждения [контакта моей схемы мира и моей схемы меня] – новую, «представляющую» его (призванную его «представлять») компиляцию означающих [высказывание].

Надо полагать, что данная «леность» в ряде случаев оправданна, но то, что она лишает меня чувствительности к изменениям в континууме существования [контакты моей схемы мира и моей схемы меня] также очевидно.

Причём также нельзя не заметить, что подобную «леность» трудно считать собственно ленью, поскольку на самом деле всякие новые суждения [контакты моей схемы мира и моей схемы меня] грозят «устойчивости» иерархической сети моей лингвистической картины мира [компиляции означающих], где, худо-бедно, определены все мои функции как означающего [предмета], т. е. создана определённость, терять которую попросту страшно, а это «страшно» – уже суждение, т. е. континуум существования.

Иными словами, за мою «жажду» «определённости» и «понятности», вызванную абсурдным страхом (где этот страх – суждение [континуум существования]) нарушения иерархической сети моей лингвистической картины мира [высказываний], я готов заплатить цену, равную моей неадекватности самому себе, т. е. собственным несоответствием континууму моего существования [контакты моей схемы мира и моей схемы меня].

Я оказываюсь «жертвой» этого страха (где этот страх – суждение [континуум существования]), вынужденный лишаться собственной адекватности (соответствия своему континууму существования), ради ощущения этого мнимого «благополучия», даруемого мне определённостью в моей же собственной (т. е. мною созданной) лингвистической картине мира [компиляции означающих], которую я, будучи означенным и наличествуя в контексте [предмет], ошибочно принимаю за Мир [ «мир»].

5.32 Означивание – суть определение функционального аспекта значения.

5.321 Кажется, что при означивании означается значение, однако, это бы действительно было так только в том случае, если бы означаемое, с одной стороны, не помещалось в мою лингвистическую картину мира [контекст означающих], а с другой – само означивание имело бы какой-то свой собственный «практический смысл», кроме необходимости введения «представительства» значения в контекст других означающих [мою лингвистическую картину мира] с целью достичь всё той же определённости (допускать же, что нечто происходит «просто так», без какого-то, пусть и весьма, как это может показаться, странного или нелепого «практического смысла», абсолютно не верно).

Нам же известно, что означаемое определяется не отношением с другими вещами [отношения фигуры и фона], но толкованием, т. е. его [означающего] местом в моей лингвистической картине мира, т. е. компиляцией других означающих.

5.3211 Однако, если означается не само значение [суждение], но лишь его функциональный аспект, то понятно, что само значение [суждение] остаётся фактически неозначенным.

С другой стороны, функциональность значения определяется не самим значением, но местом слова (или другого знака, его заменяющего) [означающего], которое его – это значение [означаемое] – «представляет» в моей лингвистической картине мира, т. е. толкованием [компиляция означающих] этого слова (или другого знака, его заменяющего) [означающего].

5.3212 «Практический смысл» означивания, таким образом, вполне ясен: всякое значение [суждение] получает благодаря означиванию развёрнутое толкование [компиляция означающих].

Однако, необходимо понимать, что означается не само значение [суждение], но его функциональный аспект (причём это не его [значения] функциональный аспект, а функциональный аспект его означающего [слова или другого знака, его заменяющего]), т. е. это не функциональный аспект континуума существования, но функциональный аспект, приписанный ему [значению, суждению] моей лингвистической картиной мира.

5.3213 Иначе: слово (или другой знак, его заменяющий) [означающее] как реестр свёрнутых функций – это реестр свёрнутых функций, предполагаемых моей лингвистической картиной мира [компиляцией означающих], но не континуумом существования.

Таким образом, означивание сулит возникновение предмета, что, конечно, создаст желательную для меня определённость, однако и предпишет мне то, как я могу этот предмет использовать, т. е. означивание определяет тот ограниченный спектр возможностей, в рамках которых я [моя схема мира] могу с этим означаемым («представленным» этим означающим) взаимодействовать.

С одной стороны, эта «инструкция» может противоречить моему суждению [контакт моей схемы мира и моей схемы меня], с другой стороны, поскольку имеется подобное несоответствие, оно [означаемое] может вообще не «функционировать» по данным «инструкциям».

5.322 То, что понимается здесь под «функциональным аспектом значения» (место означающего, «представляющего» значение [суждение] в моей лингвистической картине мира), может считаться «согласованным» с континуум существования, если высказывание [моя лингвистическая картина мира] будет содержать указание на точку обзора и характер составляющих моего способа существования [континуум существования], и ничего больше.

5.3221 Иными словами, если я укажу точку обзора, т. е. того [моя схема меня], кому принадлежит данное суждение и в каком состоянии (согласно способу существования [время, пространство, качество]) он [моя схема меня] находится [высказывание], а также «представлю» высказыванием означаемое [контакт моей схемы мира и моей схемы меня], указывая не означающие как таковые [предметы, функциональные аспекты значения], но характеристики составляющих способа существования [время, пространство, качество], то, вероятнее всего, в рамках моей лингвистической картины мира я буду наиболее близок к высказыванию [компиляция означающих], которое заслуживает внимания.

5.3222 Однако, в этом случае мои высказывания [компиляции означающих] не говорят ничего, что не было бы мне известно, поскольку они, насколько это в их «силах», «озвучивают», в данном случае, мои суждения [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], т. е. континуум моего существования.

По сути, мы сталкиваемся в данном случае со своего рода тавтологией, которая [высказывание] единственная и может, как оказывается, с большим или меньшим успехом претендовать на право считаться «достоверной».

5.3223 С другой стороны, даже такие «драконовские меры», предпринятые мною при формулировке высказывания, не избавляют меня от тех искажений, которые опосредованно уже повлияли на континуум моего существования, т. е. привели к некому опыту [производному суждению], который противоречит исходным суждениям.

Кроме того, необходимо также помнить и учитывать, что всякое высказывание [компиляция означающих] занимает место в моей лингвистической картине мира и не может не «искажаться» её иерархической сетью, что не позволит мне определить реальную значимость, «удельный вес» суждения [контакт моей схемы мира и моей схемы меня] «представляемого» означающим [высказыванием]. Учитывая же наличие в иерархической сети моей лингвистической картины мира мнимо означающих и производных высказываний, ситуация ещё более осложняется.

И наконец, проводя данное означивание и формулируя высказывание [компиляцию означающих], я существую как какое-то значение меня [Мир явленный мне мною так], ибо в континууме существования я не целостен, а целокупен (даже если бы я мог преодолеть составляющие способа моего существования, но продолжал бы быть явленным мне Миром, то и в этом случае я был бы лишь целым, а не целостным). Из этого следует, что данное моё высказывание [компиляция означающих], по сути, лишь один из возможных «взглядов» (возможно, далеко не самый существенный), об истинности или ложности которого говорить бессмысленно.

5.323 Функциональный аспект значения, «представляемый» словом (или другим знаком, его заменяющим) [означающим], определяет иерархическую сеть моей лингвистической картины мира.

5.3231 Поскольку суждение [контакт моей схемы мира и моей схемы меня] – это комплементарное отношение значения моей схемы меня и значения моей схемы мира, то оно – это суждение, – будучи «самостоятельным» («самодостаточным») фактом [отношение вещей], не может быть классифицировано без неких дополнительных привнесений.

Однако означается не собственно значение [суждение], но функциональный аспект, предписываемый [толкование] ему означающим [высказыванием] моей лингвистической картины мира [контекст означающих]. Отсюда понятно, что место означаемого в иерархической сети моей лингвистической картины мира определяется тем контекстуальным анклавом, который ответствен за данную функцию.

Впрочем, должно быть ясно и то, что в моей лингвистической картине мира возможны различные толкования [компиляции означающих] одного и того же означающего [слова (или другого знака, его заменяющего)], что делает эти контекстуальные анклавы «проницаемыми».

Следовательно, определённость, которую даёт мне определение функционального аспекта значения [означаемого] с помощью означающего, – это иллюзия, поскольку «проницаемость» контекстуальных анклавов моей лингвистической картины мира демонстрирует, что предмет – это абсолютная абстракция.

5.3232 Поскольку все мои функции едины, ибо все они – мои функции [моя схема меня], то очевидно, что ничто не мешает мне «перейти» от одной функции к другой. Тем более что сама классификация по «признаку функции» – плод моей лингвистической картины мира [контекстуальные анклавы], тогда как в континууме существования подобная классификация возможна лишь благодаря действию составляющих моего способа существования [целокупность].

С другой стороны, поскольку означающее [слово (или другой знак, его заменяющий)] создаёт предмет [свёрнутая функция], который (как предписывает [толкование] мне моя лингвистическая картина мира) имеет определённый функциональный аспект, то понятно, что я не могу выйти за пределы данной функции, не изменив при этом означающее [компиляцию означающих].

Здесь возникает трудность, вызванная возможностью различных толкований, и я начинаю безапелляционно полагать, что предмет [слово (или другой знак, его заменяющий)] – не просто свёрнутая функция, но реестр свёрнутых функций. Но так я теряю всякую определённость, ради которой, собственно говоря, всё это означивание и затевалось.

Ведь, если слово (или другой знак, его заменяющий) используется как реестр свёрнутых функций, я не могу сообщить ничего определённого, если не условлюсь с моим визави (а в том числе и с самим собой [значения моей схемы меня]) «на предмет того, о чём идёт речь» [коммуникативная условность]. Однако в замкнутости моей лингвистической картины мира это сделать совершенно невозможно.

(Например, если я полагаю, что «стол» – «это то, за чем сидят», то, желая использовать его в качестве возвышения, чтобы подняться и повесить картину, я не могу сказать: «Надо встать на стол и повесить картину», поскольку «стол» – «это то, за чем сидят». Однако, я говорю именно так.

Правда, я могу и уточнить: «Надо использовать стол в качестве лестницы, встать на него и повесить картину». Однако, что значит в этом случае – «стол»? Это уже никакой не «стол», а «лестница».

Следовательно, если я собираюсь дать кому-то точную инструкцию, я должен сказать: «Возьми лестницу, встань на неё и повесь картину». Разумеется, я не буду понят, если не поясню, что я в данном случае понимаю под словом «лестница».

Впрочем, затем мне придётся пояснять ещё и то, что я понимаю под словом «стол», а потом и всё остальное: «это, то», «за чем», «сидят», а далее и те слова (или другие знаки, их заменяющие), которые использовались мною в процессе пояснения вышеперечисленных.

В итоге я, с одной стороны, приду к словам (или другим знакам, их заменяющим), которые уже пояснял, так и оставшись непонятым [замкнутость моей лингвистической картины мира], а с другой, даже если бы меня и можно было бы понять, то как объяснить тот «факт», что «то, за чем сидят» – это также и «то, на чём стоят»?

Даже на этом примере возникают очевидные проблемы, а я ведь перечислил только две функции, число которых неограниченно велико, и взял в качестве примера «стол», а не «справедливость», например, «спорт» или «смерть».)

Кажется, что проблема коммуникации может быть разрешена «показыванием», но, с одной стороны, то, что показывается, – не то, что будет увидено, а с другой стороны, даже если и можно было бы показать, то никак нельзя показать то, что не имеет непосредственной развёртки в составляющих моего способа существования (а к числу таких предметов относится, например, то, что принято называть «причинно-следственными связями», которые мы, как правило, и пытаемся конвертировать в процессе коммуникации). И это не говоря уже о том, что сам жест указания – это знак [означающее], который определяется моей лингвистической картиной мира.

(Необходимо оговориться, что «показывание» и «подражание» – не одно и то же, здесь различны точки обзора, а коммуникация только кажущаяся.)

5.3233 Фактически высказывания [компиляции означающих] – лишь некая имитация мышления, а то, что я себя «понимаю», обеспечивается отнюдь не с помощью означающих [высказываний], а с помощью суждений [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], но мои суждения – суть мои суждения [коммуникативная условность], и они неконвертируемы (во мне самом [значения моей схемы меня] в том числе).