Текст книги "Комплект книг: Мышление. Системное исследование / Законы мозга. Универсальные правила / Психософический трактат"

6.2222 «Этика», таким образом, – это попытка решить проблему моей замкнутости в себе [контакты моей схемы мира и моей схемы меня, моя лингвистическая картина мира], выражающуюся в невозможности содержательной и предметно-содержательной коммуникации, через создание таких мнимо означающих, которые создают иллюзию моего «выхода» из этой замкнутости.

Поскольку же данная «проблема» подобным образом решена быть не может, а ответственность за её решение я взял на себя (тем, что создал эту «проблему» и принялся её решать средствами моей лингвистической картины мира), то невозможность содержательной коммуникации (продиктованная характером моих [значение] отношений с другими вещами [значениями], явленными мне Миром, а именно – комплементарность значений моей схемы мира и моей схемы меня), а также невозможность предметно-содержательной коммуникации оказываются тем действительным проблемным эпицентром, который поддерживает всю мою бессмысленную и бесполезную работу по решению «этических проблем», распространившуюся не только на мою лингвистическую картину мира [компиляции означающих], но и на мои суждения [контакты моей схемы мира и моей схемы меня].

6.2223 «Общественная мораль» – дело невозможное из-за невозможности пред-метно-содержательной коммуникации, а все мои высказывания [компиляции означающих], которые я полагаю «общественными», суть – мои высказывания [компиляции означающих].

И более того, само высказывание [компиляция означающих] «общественное высказывание» – суть, полная бессмыслица, поскольку оно может принадлежать только говорящему, однако такого говорящего, как «общество», нет и быть не может, но говорят конкретные люди, высказывания [компиляции означающих] которых, ко всему прочему, не могут быть мною правильно истолкованы.

Однако моя лингвистическая картина мира [компиляции означающих] скрывает невозможность предметно-содер-жательной коммуникации, поскольку разные люди пользуются одними и теми же словами (или знаками, их заменяющими), полагая при этом, что имеют в виду [означивают] таким образом одни и те же вещи [значения].

В действительности моё «моральное поведение» – суть суждения, образованные в процессе непосредственного опыта.

До тех пор пока я способен толковать высказывания [компиляции означающих], адресованные мне, в соответствии с требованиями (условностями) иерархической сети моей лингвистической картины мира, я «принимаю» эти высказывания [компиляции означающих], не отдавая себе отчёта в том, правда, что я «принял» не чужие, но собственные высказывания [компиляции означающих].

С другой стороны, мне можно навязать любые высказывания [компиляции означающих], сообразуясь (прагматично «манипулируя») с моими форпостами веры.

В данном случае подобные высказывания [компиляции означающих], вследствие моей веры им [форпосты веры], способны стать моим опытом [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], инициированным моей лингвистической картиной мира, и формировать мои производные суждения [континуум содержательности], противоречащие исходным суждениям моей схемы мира и моей схемы меня.

В этом случае неизбежно возникают противоречия континуума существования (между производными и исходными суждениями [контакты моей схемы мира и моей схемы меня]), которые оказываются уже не «общественной проблемой», которую, как предполагается, должна разрешить «общественная мораль», но моей собственной.

(Здесь не место разъяснять иллюзорность «общественных проблем» и то, какие действительные «проблемы» для «общества» создаёт решение «его» «проблем».)

«Мораль», таким образом, решает проблемы «общества» за счёт его членов, а потому просто не может быть «гуманной».

(Здесь стоит, впрочем, отметить, что поскольку «общество» – образование виртуальное, то решение «проблемы», предполагаемое «моралью», столь же виртуально. Проблемы же, возникающие вследствие описанных аберраций у конкретного человека, – действительны и насущны. Прагматика в очередной раз оказалась непрагматичной.)

6.223 Таким образом, посредством предметно-содержательной коммуникации я пытаюсь сообщить другому [существу, способному воспринять мой знак как означающее] свою «инаковость» («индивидуальность», «микрокосм»), не замечая того, что я не «микрокосм», но Мир, явленный мне мною.

6.2231 Содержательная коммуникация невозможна, а возможно лишь содержательное взаимодействие. Притом, что само содержание при этом взаимодействии не «переносится» в континуум существования, схему мира другого [существа, способного воспринять мой знак как означающее], а лишь оказывает влияние, т. е. способно вызвать некие изменения в содержании другого [континуум существования], впрочем, эти изменения произойдут в соответствии с его – другого [существа, способного воспринять мой знак как означающее] – конфигурациями содержательности [континуума существования] и иерархическими сетями [лингвистическая картина мира].

6.2232 Очевидно, что я ошибочно использую знак [слово (или другой знак, его заменяющий), означающее], пытаясь осуществить содержательную коммуникацию между мной и другим [существом, способным воспринять мой знак как означающее], поскольку знак – суть, предметно-содержателен [мои компиляции означающих, мои толкования, мои реестры свернутых функций, иерархическая сеть моей лингвистической картины мира].

6.2233 И наконец, мне нечего сообщать другому [существу, способному воспринять мой знак как означающее], что бы ни было ему известно, поскольку я – Мир (а не «микрокосм»), явленный мне мною, равно как и он – этот Мир, но явленный ему им, а потому – что Мир может сообщить Миру?

6.23 Знак – фикция, возведённая мною в статус означающего.

6.231 Знак [слово (или другой знак, его заменяющий)] – вещь, однако, я использую его как означающее.

Я придаю знаку статус, ему не принадлежащий, таким образом, знак как таковой как знак [означающее] – суть абсолютная фикция.

6.2311 Знаком (словом или другим знаком, его заменяющим) можно означить любую вещь [значение, означаемое], он может использоваться даже для означивания мнимого (несуществующего) означаемого [мнимо-означающее].

Знак [слово (или другой знак, его заменяющий), означающее] может занять любое место в контексте [иерархическая сеть моей лингвистической картины мира], и он может быть «наполнен» [толкование] любым содержанием [предметная содержательность].

6.2312 Знак [слово (или другой знак, его заменяющий), означающее] – суть, предполагаемая функция [реестр свёрнутых функций] предмета.

Эта роль знака – реестр свернутых функций – «дарует» мне желаемую определённость, предписывая мне возможные варианты компиляции этого знака [означающего] с другими означающими [компиляции означающих, высказывания], наличествующими в моей лингвистической картине мира.

Разумеется, что эта роль знака [означающего] – определять функциональное предназначение [реестр свернутых функций] – предмета [означающего] создаёт у меня ощущение определённости и спасает меня от страха неопределённости.

6.2313 Однако, поскольку толкование знака [реестр свёрнутых функций, означающее] – суть, компиляция означающих [высказывание], имеющая место в моей лингвистической картине мира, но к континууму существования [контакты моей схемы мира и моей схемы меня] никакого непосредственного касательства не имеющая, то понятно, что «даруемая» мне знаком [словом (или другим знаком, его заменяющим), означающим] определённость – не более чем иллюзия.

С другой стороны, поскольку знак [слово (или другой знак, его заменяющий), означающее] может означать что угодно («представлять» любое, даже отсутствующее означаемое [мнимо означающее]) и располагаться в любом месте иерархической сети моей лингвистической картины мира, а также может быть «наполнен» любым содержанием [предметная содержательность], то очевидно, что он – суть абсолютная фикция.

6.232 Учитывая фиктивность знака, я придаю ему [слову (или другому знаку, его заменяющему), означающему] статус, ему не принадлежащий.

Таким образом, знак [означающее] – это я сам, поскольку теперь ему [знаку, означающему] принадлежит, как мне кажется, то, чем в действительности обладаю я сам, но не знаю об этом.

Моё непонимание своей роли в процессе означивания приводит, с одной стороны, к «мистификации» знака [означающего], а с другой – к моей собственной неспособности «управлять» своим «состоянием», т. е. тем, чем обладаю я и только я.

6.2321 Знак [слово (или другой знак, его заменяющий), означающее] кажется мне чем-то «мистическим», подобным «заклинанию»: «он создаёт предметы», «он определяет мои и чужие действия», «он гарантирует определённость», «он изменяет меня» и, наконец, «он позволяет мне влиять на другого [существо, способное воспринять мой знак как означающее]».

6.2322 При этом незамеченным остаётся следующее. Во-первых, сами предметы [означающие, компиляции означающих] – суть абсолютная абстракция, а потому и мои действия с предметами [означающими] – та же самая абстракция. Я лишь прохожу путём [реестр свернутых функций], прочерченным моей собственной лингвистической картиной мира; а если что и действует, когда происходит это действие, то это действуют не знаки [высказывания, компиляции означающих], а значения [суждения, контакты моей схемы мира и моей схемы меня].

Во-вторых, определённость, которая, как кажется, «дарована» мне знаком [словом (или другим знаком, его заменяющим), означающим] – это лишь гигантская «афера», введшая меня в заблуждение (своего рода самогипноз, обеспеченный форпостами веры и моей собственной замкнутостью в моей лингвистической картине мира, а также и в моём континууме существования).

В-третьих, изменения, которые произошли во мне, как мне кажется, «под влиянием» знака [слова (или другого знака, его заменяющего), означающего], произошли на самом деле благодаря опосредованному влиянию моих высказываний [компиляций означающих] на континуум моего существования, а именно посредством появления в нём [континууме моего существования] производных суждений.

Эти изменения континуума моего существования [контакты моей схемы мира и моей схемы меня] и есть подлинный источник моих изменений. Но в этом смысле влияние знака [означающего] на мою схему мира [континуум существования] мало чем отличается от появления в моей схеме мира любой другой вещи [значения, суждения]. (Если же расценивать эффект от возникших производных суждений, то следует признать, что лучше бы этих «влияний» и не было вовсе.)

В-четвертых, наконец, самое существенное: влияние, которое я в действительности оказал на другого [существо, способное воспринять мой знак как означающее], отнюдь не то, которое я предполагал оказать. Хотя практический эффект и может показаться мне желаемым, но механизмы, к нему приведшие (некие действия другого [существа, способного воспринять мой знак как означающее]), к моим высказываниям [компиляциям означающих] никакого непосредственно касательства не имеют (однако, я и не отдаю себе в этом отчёт).

Впрочем, зачастую я даже и замечаю эти мои неудачи (в попытках оказать воздействие на другого [существо, способное воспринять мой знак как означающее] с помощью знаков [компиляций означающих, высказываний]), но игнорирую эти неудачи, «камуфлируя» их «объяснениями» («интерпретациями») посредством всё тех же знаков [компиляций означающих, высказываний].

6.2323 Однако, все эти «мистические» эффекты – не только абсолютный самообман, но и очевидное рабство, поскольку, поверив знаку [слову (или другому знаку, его заменяющему)] как означающему, я ему «вверился», т. е. стал играемым, рассчитывать же на его «благосклонность» и «сочувствие» мне никак не приходится.

Но стоит мне отказаться от этой веры, не поддаться его «мистической силе», и он уже теряет надо мной всю свою власть.

6.233 Я придаю знаку [слову (или другому знаку, его заменяющему), означающему] статус, ему не принадлежащий, по сути дела, знак – это я сам, но я не знаю об этом, а знак, разумеется, не способен должным образом «распорядиться» моей «доверенностью».

6.2331 Остаётся лишь удивляться тому, какой значительный «вес» имеет для меня знак [слово (или другой знак, его заменяющий), означающее]: в нём мне чудится средоточие всего «мира» (может быть, лишь потому, что для его толкования мне нужно пояснить всего себя [моя лингвистическая картина мира], где я сам мню себя «микрокосмом»?).

В нём – в знаке [слове (или другом знаке, его заменяющем), означающем] – я вижу самого себя [означающее, предмет], к знаку, к этой фиктивной инстанции, устремлены все мои помыслы.

Как же я не осознаю всей его фиктивности и абсурдности своих «надежд»? Ведь то, что я могу наполнить [толкование, реестр свернутых функций] его [знак, означающее] чем угодно, прямо свидетельствует о его «пустоте».

Знак [слово (или другой знак, его заменяющий), означающее] – это «одеяние голого короля». Но ведь «королю» должно было быть «холодно», как он мог не заметить этого?! Такова «сила» знака [означающего], которая – суть моя «сила», но отныне мне не принадлежащая.

Способный существовать без знака [моей лингвистической картины мира], я не способен представить себе [высказывание], что я буду существовать без него [знака, означающего]. Мне кажется, что на знаке зиждется всё моё существование, и, возможно, это величайшее из моих заблуждений, а также сильнейший из моих страхов.

6.2332 Подобная «безразмерность» (возможность любого толкования и определение любого функционального аспекта) и «мистичность» знака [слова (или другого знака, его заменяющего), означающего] создала лучшие условия для возникновения религии, т. е. «идеи» «Бога» (на последнюю распространяется всё сказанное выше относительно высказывания [компиляции означающих]).

Несостоятельность религии очевидна, поскольку размещение «Бога» [означающее, предмет] в моей лингвистической картине мира (благодаря означиванию) представляется, мягко говоря, кощунственным делом. Такой «Бог» [означающее, предмет] занимает какую-то «периферийную епархию» в иерархической сети моей лингвистической картине мира, не будучи ни Миром [есть], ни даже хотя бы именем [бытие]. Причём, «Ему» [означающее, предмет] отводится, вменяется роль своеобразного «чинщика», «латающего» своей «безразмерностью» несуразности моего [связь моей лингвистической картины мира с моей схемой меня] устройства.

Однако, издержки подобного «вспомогательного инструмента», поддерживающего пресловутую и фиктивную устойчивость моей лингвистической картины мира, более чем очевидны: «Бог заставляет меня говорить».

Поскольку же ни «фигуры», ни «правила» этой игры не могут быть определены, то эта «речь» [высказывания, компиляции означающих] ни о чём и способна порождать лишь противоречия.

Говорящий – я играемый, и с этим ничего нельзя поделать, поскольку это «моя игра».

6.2333 Но есть один Тот, Кто заставляет меня молчать.

6.3 Замкнутый в самом себе, я [значение, предмет] оказываюсь играемым, а следовательно: у меня самого нет выхода из собственной замкнутости, и если мне не помогут «снаружи», моё положение не изменится.

6.31 Однако, понятно, что помощь «снаружи» представляется весьма сомнительной. Вследствие моей «внутренней» замкнутости любая вещь (равно как и знак, воспринятый мною как означающее) становится моей, ведь все вещи существуют для меня в отношении со мной.

6.311 Однако, известно также и то, что акция сама по себе – не вещь, равно как и Мир; с другой стороны, вещь в отношении с другой вещью (об имени ничего сказать нельзя, ибо оно предполагается лишь гипотетически, так что в данном случае я имею в виду значение) [значение] – содержательна, а содержательность неконвертируема и потому определяет мою замкнутость.

6.3111 Следовательно, для того чтобы преодолеть собственную замкнутость, мне необходимо быть [есть] Миром, что, впрочем, не исключает возможности акций [отношений], однако, исключает отношения меня как вещи [значение] с другими вещами [значение].

6.3112 Иными словами, выходом из содержательности был бы выход из контакта значений моей схемы меня и значений моей схемы мира.

Это было бы возможно в том случае, если бы можно было нарушить правило комплементарности значений моей схемы мира и моей схемы меня.

В этом случае конфигурации моей схемы мира и моей схемы меня редуцируются, по крайней мере, их никак нельзя принять во внимание, поскольку их несостоятельность в такой ситуации весьма очевидна и не требует дополнительных разъяснений.

6.3113 С другой стороны, никакое нарушение правил комплементарности [контакты моей схемы мира и моей схемы меня] невозможно, пока не устранены противоречия континуума существования, ибо «дурная жизнь» – это «жизнь прежним», а как можно нарушить нечто, что «предстоит», глядя при этом «назад»?

6.312 Устранить противоречие континуума существования можно лишь через нейтрализацию производных суждений, для чего потребуется, с одной стороны, редуцировать высказывания [компиляции означающих], обеспечивающие данные производные суждения [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], а с другой стороны, необходим опыт (причём многократный), способствующий «угасанию» данных производных суждений [контактов моей схемы мира и моей схемы меня].

6.3121 Однако же, как могу я сам редуцировать своё же высказывание [компиляция означающих], которое определяется моим же (пусть и производным) суждением [контакт моей схемы мира и моей схемы меня]?

Я, напротив, буду тенденциозно подбирать один к одному свои форпосты веры, компилируя мои означающие [высказывания] так, чтобы не ослабить, но, наоборот, усилить это (пусть и производное) суждение [контакт моей схемы мира и моей схемы меня], ибо оно определяет мои высказывания [компиляции означающих], а я, со своей стороны, боюсь потерять пусть и губительную для меня, но определённость.

6.3122 Кроме того, как я могу одновременно с редукцией мной данного высказывания [компиляцией означающих] получить ещё и опыт, способствующий «угасанию» производных суждений [контактов моей схемы мира и моей схемы меня], если я сам [моя схема меня] – значение, которое находится в отношении [контакт] с комплементарным ему значением моей схемы мира?

6.3123 Но даже если эта трудность была бы преодолена (через дискредитацию значения моей схемы мира, которое проявляется мною благодаря моему значению моей схемы меня в этом производном суждении [контакт моей схемы мира и моей схемы меня]), как быть, если, например, моё значение [моя схема меня], которое ответственно за исходное суждение, никогда не имело «визирующих» высказываний [компиляция означающих] в моей лингвистической картине мира, а потому даже если и осуществлялось мною [контакт моей схемы мира и моей схемы меня], то означалось [высказывание] как-то иначе или же и вовсе не было ещё апробировано на опыте в силу того, что противоречащее ему производное суждение было апробировано на опыте [контакт моей схемы мира и моей схемы меня] прежде исходного суждения?

Здесь я оказываюсь в ситуации «пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что». Разумеется, надеяться на собственную «сообразительность» в данном случае мне не приходится.

6.313 Означающие [слова или другие знаки, их заменяющие] приходят ко мне извне, но, разумеется, я сам произвожу означивание.

Однако, как я могу означить то, что не существует [мнимо-означающие], если мне не представят его другие [существа, способные воспринять знак как означающее], сообразуясь с моими форпостами веры?

Таким образом, именно другим [существам, способным воспринять знак как означающее] я обязан противоречиями континуума своего существования.

6.3131 Понятно, что высказывания другого [существа, способного воспринять знак как означающее] способны влиять на меня [мою лингвистическую картину мира], хотя понятно и то, что влияние это будет не прямым, но опосредованным совокупностью принятых мною условностей, т. е., по сути, моим собственным «произведением».

Однако это влияние возможно лишь до тех пор, пока я не осознаю фиктивности знака и невозможности как содержательной, так и предметно-содержательной коммуникации.

6.3132 Если же я осознаю фиктивность знака и невозможность как содержательной, так и предметно-содержательной коммуникации, то высказывания другого [существа, способного воспринять мои знаки как означающие] лишаются всякой возможности воздействия на меня [мою лингвистическую картину мира] (даже если и допустить, что такая возможность действительно существовала).

При этом высказывания другого [существа, способного воспринять знак как означающее], если принять, что ничего из того, что он мне скажет [высказывания], не может быть мною «понятно», оказываются для меня неопровержимым и шокирующим свидетельством его «инобытия», т. е. его замкнутости в самом себе, его полной «интактности» для меня.

Так мне предстоит испытать пугающий миг «одиночества», причём «одиночества» большего, нежели «одиночества» как такового (т. е. в смысле «быть одному»), или же того «одиночества», которое я испытываю, «думая» [моя лингвистическая картина мира, высказывания], что «меня не понимают».

Однако, разве же не будет для меня опыт [контакт моей схемы мира и моей схемы меня, суждение] этого «одиночества» целительным: осознать степень своего заблуждения относительно возможности выйти за пределы своей замкнутости, степень заблуждения другого, наше абсолютное «одиночество» в нас самих и наше столь же абсолютное «родство», открывающееся этой ошибкой?

Здесь и «одиночество», как и всякое означающее в таком случае, вынуждено «ретироваться».

6.3133 Таким образом, другой – этот «носитель речи» [высказываний] – выступает в роли моего «мучителя», поддерживая мою лингвистическую картину мира, пользуясь теми же словами [или другими знаками, их заменяющими], что и я, и провоцируя возникновение у меня высказываний, которые повлекут за собой указанные выше противоречия.

Но это только с одной стороны, а с другой – он мог бы (если бы он действительно знал мои исходные суждения [значения], а также имел необходимые средства воздействия на меня) способствовать разрешению моих противоречий. Тогда как я сам, что следует из вышеизложенного, не могу найти из них «выхода».

И наконец, теперь, когда я осознал фиктивность знака и невозможность как содержательной, так и предметно-содер-жательной коммуникации, происходит нечто, о чём говорилось выше: услышать его и понять, что он не понят мною, – это испытать фрустрацию: он – Другой.

Теперь он уже не значение моей схемы мира, ибо Он открывается мне в своей «неизвестности». Он оказывается мне Тем, Кто существует [моя схема мира] вопреки отсутствию у меня адекватного Ему моего значения [моя схема меня].

Он [Другой] как Мир, который только является мне вещами, но не находится в прямом отношении со мной как Он есть.

Этот акт, это «открытие», таким образом, подрывает сами устои континуума моего существования, «бытие открывает передо мной свою завесу».

6.32 Мир является мне мною, а следовательно: я принадлежу Миру.

Однако я замкнут в самом себе, а следовательно: я замкнут относительно Мира.

Таким образом: моя замкнутость преодолевается лишь в том случае, если я смогу быть [есть] Миром.

6.321 Представим гипотетически: в каком отношении я бы оказался с самим собой. То есть с человеком, мне полностью идентичным и содержательно, и предметно-содержательно, и как угодно ещё, а главное – с человеком, который, будучи мной, находился бы в точно таких же отношениях с другими вещами, что и я?

О чём бы я мог с ним говорить? Что бы я мог для него сделать? Что бы он мог сделать для меня?

6.3211 Единственное, что я бы мог к нему испытывать, – так это самый неподдельный интерес, схожий, может быть, разве что с удивлением, завороженностью, детским, причём неослабевающим, любопытством.

То, что я не остался бы к нему равнодушен, – это абсолютно точно, равно как и то, что он не смог бы меня ничем удивить.

Это парадокс несодержательного отношения: меня интересует скорее сам акт отношения (т. е. несодержательная акция [акция как отношение вещей, но не вещь]), нежели то, что я бы мог проявить.

6.3212 Это некий «исходящий» Мир, «исходящий» на моих глазах, причём я в этом случае – точно так же «исходящий» Мир в глазах Другого. Мы не означающие или значения, мы даже не имена, но Мир, являющийся посредством нас Самому Себе.

6.3213 На самом деле я сам (без всяких «копий») и есть этот «исходящий» Мир, поскольку я принадлежу Миру, однако, я замкнут в самом себе, и это «исхождение» Мира «из меня» абсолютно бессмысленно.

Можно сказать, что Он «исходит» никуда и, «не приходя», «проливается».

6.322 Себя я узнаю, узнавая неузнаваемость Другого.

6.3221 То, что я играем, я узнаю благодаря тому, что Он, казавшийся мне известным, предстаёт мне неузнаваемым.

Все мои заблуждения выходят на поверхность, обнаруживают свою абсурдность, когда я вижу Другого в Его недосягаемости.

6.3222 Другим я не могу повелевать, Он – свидетельствующий моё абсолютное бессилие.

Только означив Его, превратив Его в другого (с маленькой буквы), в предмет, включив его в контекст [моя лингвистическая картина мира], определив реестр его функций, я могу чувствовать себя всесильным.

Но нет ничего более комичного, чем такая власть, ибо тем самым [означив Другого] я отказался от Того, на Кого эту власть я хотел распространить.

Знак [означающее] – «бездонен» [толкование, компиляции]. И лишь Его одного [Другого] я не могу наполнить ни содержанием [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], ни предметной содержательностью [компиляцией означающих, реестром свернутых функций].

Он [Другой] – настоящий, Он [Другой] – момент истины, сокрушающий все мои иллюзии. Перед Ним я бессилен, перед Ним я распростёрт в своей ничтожности, ощущая всё величие Его «неухватываемости» мною.

6.3223 Однако же, и Я [Другой] стою перед ним так, Я для Него – то единственное, чем Он не может повелевать, что Он не может преодолеть.

Я [Другой] – Его момент истины.

А потому Его власть и Моя власть – не от Нас, но Мира, а потому Моя воля – Его воля, Его же воля – Моя, и потому нет воли, гонка закончилась.

Конец замкнутости. Выход. Открытость. Начало жизни.

6.323 Но вернёмся к моей гипотетической «копии»: чем отличается этот пример от любой другой ситуации?

Тем, что мы – я и моя «копия» – одинаковы по содержанию.

Таким образом, чтобы быть [есть] Миром, Двое должны избавиться от содержательности [значения, означающие], обрести способность несодержательного мышления.

Это единственный известный мне способ нарушить правило комплементарности значений моей схемы мира и моей схемы меня, нарушить его, с тем чтобы преодолеть замкнутость каждого из нас в отдельности и обрести Контакт, где Мир [Я] сообщается с Миром [Другим], являясь Себе Самому.

6.3231 От предметной содержательности вполне может освободить педантичная дискредитация моей лингвистической картины мира.

Для того же, чтобы избавиться от содержательности [содержательности континуума существования и предметной содержательности моей лингвистической картины мира], достаточно мыслить несодержательно.

Однако само по себе такое «вызволение» ровным счётом ничего не стоит. Смысл всей это процедуры лишь в грядущей Встрече, где Я [Другой] готов буду встретить Другого, прошедшего тот же путь.

6.3232 Мы ищем смысл в содержательности, и это так же нелепо, как искать солнце, увидев его отражение в водоёме.

Я сам – «источник», то «зияние» Мира, которое и есть то, что есть. Другой – так же. Вдвоём мы можем стать Миром, но ни один из нас в отдельности.

Смысл этого, разумеется, не может быть истолкован, а знает о нём лишь тот, кто способен мыслить несодержательно и знает Другого.

6.3233 Так Мы – Я и Другой – становимся Миром, обретая его целостность, которая – суть наша целостность: Моя и Его.

6.30 Мне же ничего более не остаётся, как показать возможность несодержательного мышления.

6.33 Я критиковал выше предметное познание (думаю, что заслуженно), однако, оно создаёт важный прецедент, от которого не следует отмахиваться: оно [предметное познание] демонстрирует возможность мышления, неограниченного содержательностью континуума существования.

6.331 Ни одно из вышеуказанных положений не исключает возможности несодержательного мышления.

6.3311 Возможность ошибочного (несоответствующего суждению [континуум существования]) высказывания [моя лингвистическая картина мира] свидетельствует о том, что предметное познание неограниченно содержательностью континуума существования.

Подобная ошибка продиктована неправомерным смешением предмета [означающего] и существующего [значения, означаемого]. Если же это смешение устранить, то мы получаем возможность несодержательного мышления.

6.3312 Поскольку предмет – суть абсолютная абстракция, то его – предметная – содержательность зависит от того, чем он будет наполнен [толкование], а также его местом в иерархической сети моей лингвистической картины мира [компиляция означающих].

Однако, если не допустить толкования предмета [знака, означающего], а также не определять его место в иерархической сети моей лингвистической картины мира (или же определить его «везде» в ней), то мы получаем возможность несодержательного мышления.

6.3313 Поскольку оперирование предметом [знаком, означающим] ограничено установленными условностями [иерархическая сеть моей лингвистической картины мира], то, соответственно, даже вне толкования и не занимая место в иерархической сети моей лингвистической картины мира он оказывается негативно определён, что делает его содержательным.

Однако же, если определить все условности и предусмотреть возможность их редукции, мы также получаем возможность несодержательного мышления.

6.332 Для обеспечения возможности несодержательного мышления необходимо осуществить ряд процедур.

6.3321 Возможность несодержательного мышления обеспечивается редукцией составляющих моего способа существования [время, пространство, качество].

Поскольку ясно, что существующее содержательно [континуум существования], то редукция составляющих моего способа существования [время, пространство, качество] освобождает меня от содержательности.

6.3322 Если редуцированы составляющие моего способа существования [время, пространство, качество], то очевидно, что моя точка обзора оказывается несодержательной.

Поскольку моя точка обзора несодержательна, то она не ограничена собственной содержательностью [континуумом существования, моей лингвистической картиной мира].

6.3323 Если я выполняю функцию точки обзора, тогда, во-первых, я не ограничен собственным содержанием [значениями и означающими], во-вторых, поскольку правила игры определены мною, то я не могу быть ими играем (в этом случае я действительно оказываюсь вполне «сторонним» наблюдателем).