Текст книги "Комплект книг: Мышление. Системное исследование / Законы мозга. Универсальные правила / Психософический трактат"

31. Мышление, возникшее, как кажется, для того, чтобы мы могли видеть отношения отношений (и, следуя указанию Людвига Витгенштейна – «Не думай, смотри!», – обнаруживать то, что происходит на самом деле), приводит как раз к обратному эффекту.

Там, где мы должны были бы видеть действительные «ситуации» (положения вещей), «факты» реальности и то, что происходит на самом деле (то есть, те самые отношения отношений), мы, напротив, упираемся в стену «представлений» и бесчисленные «языковые игры».

Какова механика этих спонтанно возникающих завалов, препятствующих нашим контактам с реальностью и действительному пониманию?

Пытаясь ответить на этот вопрос, давайте представим себе, пусть и с изрядной долей условности, жизнь нашего далекого предка в доязыковую эпоху.

То есть, мы в нашем мысленном эксперименте имеем человекообразную обезьяну – особь нашего с вами биологического вида, – которая живет в стае (племени), уровень культуры которого не достиг еще состояния, когда на смену естественным поведенческим реакциям индивидуумов приходят реакции, регулируемые «сигналами сигналов».

Грубо говоря, допустим, что все наши «подопытные» обладают интеллектуальными объектами недифференцированного топоса внутреннего психического пространства.

32. Социальная организация такого племени, судя по данным современной антропологии [Р. Данбар], выглядела примерно следующим образом: семьи, состоящие из 20-25 близких родственников, объединены в племя (стаю) общей численностью порядка 150-230 особей.

Единичная семья состоит, условно, из главы семейства, нескольких его самок-жен и их отпрысков. Старшие сыновья уже тоже обзавелись самками-женами, которые производят внуков (часть половозрелых дочерей главы семейства, в свою очередь, перешли в другие семьи данного или даже другого племени).

Мы будем рассматривать особь второго поколения – одного из младших сыновей, не достигшего еще возраста, когда ему позволено думать о своем матримониальном положении.

Согласно условиям нашего мысленного эксперимента, языковые навыки в данном племени находятся на самом примитивном уровне – какие-то знаки-звуки используются в целях коммуникации, но они не составляют еще языка, выходящего за пределы самых простых формул «порождающих грамматик» [Н. Хомский].

Мозг представителя нашего племени должен быть устроен таким образом, чтобы в этом племени выжить, а желательно еще и достичь каких-то высот социальной иерархии (реалистичный план – обзавестись своим собственным семейством на 20-25 особей).

Очевидно, что для этих целей особь должна иметь возможность держать в голове все свои отношения (реальные и действительные) с другими членами племени. Но языка-то, который мог бы упростить ей эту задачу, нет.

То есть, я (эта особь) не могу пойти простым и понятым современным людям путем: разделить всех игроков этой социальной группы на классы, обозначить их («вождь», «главы семейства», «дети вождя» (наследники), «жены вождя», «жены глав семейств», «дочери вождя», «дочери других глав семейств», «близкие родственники» и т. д., и т. п.), рационально определить их роль, место и значение в социальной иерархии племени.

Иными словами, у меня нет никаких внутренних предписаний – мы в «доязыковой человеческой стае», – которые бы направляли бы меня в рамках этой социальной общности. А значит мне приходится держать в голове не рациональные абстракции, а все свои действительные отношения с этими особями (судя по всему, за это как раз и отвечали отделы мозга, получившие название «дефолт-система мозга» [М. Рейчел]).

33. То есть, для каждой особи племени я образую в своем мозгу соответствующий интеллектуальный объект, который, по существу, является результатом накопленных мною опытов отношений с соответствующими «субъектами».

Допустим, к вождю меня допускали всего дважды за всю мою жизнь и каждый раз это было обставлено самым затейливым образом – толпы соплеменников били в бубны, кричали, родители пригибались и т. д. Было страшновато. А вот со сверстником из соседнего семейства я вижусь каждый день, причем, мы вполне можем подраться и, в худшем случае, самка из этого семейства на меня рявкнет.

В моем собственном семействе тоже все непросто – его глава в полном праве сделать со мной все, что ему заблагорассудится, и никто даже не пикнет, глазом не поведет. Однако, если крупный самец из другой родовой группы решит задать мне взбучку, то глава моего семейства с большой вероятностью меня отобьет.

Самки в моем семействе тоже взаимодействуют со мной по-разному – одна делится пищей больше других, вычесывает моих блох чаще. Другие – тоже могут, но больше внимания уделяют другим сверстникам моей семейной группы. При этом, если самец из другого семейства проявит какой-то интерес к этим самкам – он сильно пострадает от главы моего семейства.

Когда охотники племени возвращаются с добычей я, как бы мне ни хотелось есть, должен выждать, пока другие особи племени проведут с ней какие-то действия.

Причем, есть особи моего племени, которые хоть и будут составлять мне конкуренцию в борьбе за лакомый кусок пищи, серьезной угрозы для меня не представляют, а есть такие, кому переходить дорогу явно не стоит (отпрыски вождя, например). Внешне они вроде бы ничем не отличаются от тех, с кем я могу вполне помериться силами, но вот, оказывается, что они какие-то другие, что обусловлено даже не их поведением, а тем как на мои действия в их адрес реагируют другие представители племени.

Есть территории, на которые мне нельзя заходить, потому что там целая группа особей придет в негодование, и я так просто от них не отделаюсь – неделю потом раны зализывать.

Самочки, которые вызывают у меня известный интерес, полностью подчиняются крупным и опасным самцам («главам семейств»), которые часто взаимодействуют с «вождем» (если бы я, конечно, мог всех их так назвать, пользуясь языком, которого у меня нет).

Короче говоря, хоть репертуар ситуаций, в которых я оказываюсь, и не столь уж многообразен, но о сложносочиненных взаимоотношениях членов моего племени я должен бытьв курсе. Я должен уметь мгновенно распознавать соответствующую конфигурацию, оказываясь в той или иной ситуации.

Да, мне следует постоянно держать это в голове и каждый раз заново рассчитывать диспозицию отношений – кто и как будет себя вести в той или иной ситуации, кто конкретно стал участником этой ситуации, кто еще может стать, на какой территории она проходит (территория всегда связана с кем-то) и т. д., и т. п.

При этом, ориентироваться в этих джунглях социальных отношений мне приходится, используя весьма примитивные средства различения – «опасно/безопасно», «приятно/неприятно», «угроза/безразличие», «больно/ терпимо» и т. д., без всяких языковых средств, наподобие – «Ты меня уважаешь?!» или «Когда в комнату входит дама, положено вставать!».

34. В конечном итоге, все, с чем я имею здесь дело, это вовсе не «идеи», не «представления», а мои непосредственные отношения с другими представителями племени. Отношения, которые я чувствую буквально физически. И если бы сейчас тут обнаружился волшебным образом Людвиг Витгенштейн, то ему бы даже не пришлось бы говорить мне: «Не думай, смотри!». Ведь только этим я и был бы занят!

Так что же такое это его «смотри»? Дело, конечно, не в зрении, а в моей способности усматривать что-то (некие отношения, действия сил) самим моим существом, потому что я сам – этим своим существом – в данных отношениях, в этой реальности и нахожусь.

Я не изъят из этих отношений (этого непосредственного взаимодействия), я не могу посмотреть на них как бы «со стороны» или дать им какую-либо другую оценку, кроме той, какими являются в ней мои собственные реакции.

Наконец, я даже не могу о соответствующих отношениях размышлять, если они не происходят здесь и сейчас. Но, с другой стороны, я постоянно о них думаю – потому что эти ситуации вокруг меня постоянно. Реальность этих отношений (того, что происходит на самом деле) неотступна.

Это сложно представить, и любая подобная фантазия даст лишь слабое и умозрительное представление о том, что может испытывать и как воспринимает реальность подобная особь.

Но попытайтесь все-таки вообразить перманентную напряженность социальной реальности нашего героя…

Он постоянно находится в кругу своих сородичей, правила между ними не определены и не формализованы, хотя все как бы «в курсе». Но это «в курсе» – вовсе не формальное понимание того, как и что устроено в нашем обществе (кто начальник, кто дурак). Об этом нельзя прочитать в книге, об этом нельзя у кого-то спросить. Это лишь фактическое ощущение реальных, действующих прямо здесь и сейчас отношений.

Причем, отношений не в смысле, как они, участники этого нашего мысленного эксперимента, друг к другу «относятся», а в смысле разворачивающейся ситуации – сил внутри нее.

Если я допущу ошибку, чего-то не учту, то меня сразу настигнут последствия – физическое наказание, лишение пищи, даже изгнание, которое, возможно, равносильно смерти.

То есть, я должен постоянно учитывать все нюансы любой ситуации, в которой оказываюсь, и постоянно думать о том, чем она может для меня обернуться, если, вдруг, я что-то сделаю не так. А так же о том, что я должен сделать, чтобы она разрешилась желаемым образом.

При этом, я не смогу попросить прощения или извиниться, если что-то пойдет не так, сослаться на то, что «я не знал», на свою «неопытность» или на что угодно еще.

Любая моя ошибка в этой социальной коммуникации, любой мой баг в распознавании отношений элементов любой ситуации – тут же станет причиной моего самого что ни на есть всамделишнего (а не какого-то там «душевного») страдания.

35. Все интеллектуальные объекты, которыми пользуется наш вымышленный доязыковой персонаж, принадлежат к топосу его внутреннего психического пространства (ничего другого в нем, по большому счету).

То есть, весь его «внутренний мир» – это состояния, которые в нем возникают (то, что данная особь, грубо говоря, испытывает). Совокупность этих состояний (этих интеллектуальных объектов данного топоса) результируется неким видением ситуации (положения вещей), отношений, действующих в ней сил.

Впрочем, здесь важно отметить, хотя у нашего героя и нет еще «связных интеллектуальных объектов», но однако же многие его интеллектуальные объекты очевидно содержат неизвестное «х», хотя и на очень примитивном уровне организации.

Точнее, впрочем, было бы сказать, что это его интеллектуальная функция содержит в себе это неизвестное. Так или иначе, но именно указанное «х» провоцирует исследовательскую активность особи, ее ориентировочные реакции и, вообще говоря, полную ее погруженность в реальность социальных отношений.

То же, что такая особь находится в реальности – в том, что происходит на самом деле (причем, никогда и не выключается из нее, за исключением периода сна), я думаю, вполне очевидно.

Надо полагать, что всякий из нас был таким доязыковым персонажем в своем раннем детстве. Реальность наша, впрочем, характеризовалась меньшей напряженностью, да и зрелость нашего мозга еще оставляла желать лучшего, но подобный опыт – видения отношения сил – у каждого из нас определенно есть[140]140
  Не случайно, до возраста примерно трех лет человеческий ребенок даже уступает детенышу шимпанзе в способности решать когнитивные задачи. И лишь с трех лет, осваиваясь с языком, ребенок человека осуществляет резкий скачок и обгоняет в шимпанзе в интеллектуальном развитии.


[Закрыть].

36. Впрочем, вряд ли наш мысленный эксперимент достаточно корректен. Сложно представить, что племя, не обладающее вообще никаким коммуникативным языком, может достигать численности двухсот особей. Удерживать такое количество связей (отношений и взаимоотношений) никак не обозначая их – невыполнимая задача (ресурсов нашего мозга, его дефолт-системы для этого явно недостаточно).

Скорее всего, племя, численность которого соответствует «числу Данбара», уже обладало языком, пусть и весьма примитивным. Какую же задачу решал язык?

Прежде всего, упрощение. С одной стороны, он, конечно, упрощал способ передачи накопленных знаний от одной особи к другой и от поколения к поколению, а с другой стороны – номинации очевидно упрощали товарищам по племени социальное взаимодействие.

В конце концов, что такое слово? Всякое слово – это, по существу, свернутая в нем функция (некий элементарный нарратив).

Проще говоря, каждое слово предполагает действие – то, что с референтом этого слова, так или иначе, следует или можно сделать. «Стол» – это то, за чем едят, «стул» – это то, на чем сидят, а «вожак» – это тот, кого все слушаются.

То есть, там, где раньше, я должен был усматривать множество действительных отношений реальности, погружаться в них, чтобы прочувствовать ее и принять таким образом решение о своем последующем действии, теперь я могу обойтись малой кровью – у меня есть слово («сигнал сигнала», что буквально означает возможность внутрипсихически побудить в себе определенное состояние).

Это позволяет мне сэкономить уйму сил, что, надо сказать, для эволюции является чуть ли не главным принципом отбора. Поэтому можно не сомневаться, что центры вокализации начнут быстро и планомерно трансформироваться в центры речи Брока и Вернике, глотка превратится в «речевой аппарат», а сам способ восприятия действительности особи сменится с аналогового (быть в непосредственных отношениях с чем-то) на виртуальный (уметь представлять себе, что и как).

37. По сути, с появлением языка я могу существенно упростить свою жизнь: мне больше не надо иметь индивидуальные отношения (ощущаемые мною как «мои состояния») с теми или иными явлениями реальности, мне достаточно лишь их правильно классифицировать (обозначить)[141]141
  Здесь следует отметить, что когда ребенок только осваивает речь, слова, которые он использует, воспринимаются им, по существу, как имена собственные конкретных предметов. Однако, достаточно скоро ребенок научается использовать слова, генерализуя соответствующий функционал, предполагаемый словом, в отношении значительного числа схожих объектов. Так, например, ребенок изначально считает, что «куклой» является только его кукла, но скоро он обнаруживает, что «кукла» – это слово, которое обозначает широкий круг предметов – что, грубо говоря, «кукол» много и они бывают разные, хотя и объединены некими общими признаками.


[Закрыть] и я тут же буду знать, какую свернутую в этом слове функцию можно (или следует) реализовывать.

Иными словами, приспособление языка к моему существованию облегчает мне мое функционирование в реальности, делает вопрос принятия решений более быстрым и, скажем так, техническим процессом.

Цена этого, столь полезного новшества, позволяющего нам сбиваться в огромные, хорошо организованные стаи, могущие и захватить всю планету, и стартовать в космос, невелика – разрыв с реальностью.

Если раньше я перманентно находился в отношениях с реальностью и должен был их – эти отношения – ощущать, чтобы принимать правильные решения, то теперь я могу воспользоваться ресурсами языка, который, ко всему прочему, хранит в себе опыты миллионов других людей и знание о миллионах вещей, получить которые в своем индивидуальном опыте я бы, конечно, никак не смог – ни жизни бы не хватило, ни интеллектуальных ресурсов.

38. Кроме того, использование языка, само по себе, приводит к чрезвычайному усложнению действительности, то есть среды моего обитания. И если раньше моей средой обитания были однообразные саванны и небольшие социальные общности доязычных людей, то сейчас ею стала информационная среда – мир интеллектуальной функции.

Это только кажется, что мы продолжаем жить в физическом мире, мы теперь с ним лишь соотносимся. С момента усвоения языка, мы живем уже – целиком и полностью – в мире своих представлений, в мире виртуальных «сигналов», которые лишь сопряжены в нас с «сигналами» действительного мира.

Мир, с которым я имею дело, – это не то, где я физически обитаю, с чем я, на самом деле, нахожусь в отношениях (отношениях реальности), а то, чем я пользуюсь, принимая решения о последующих своих действиях. Это мой индивидуальный мир интеллектуальной функции, это моя лингвистическая картина мира, и «границы моего языка определяют границы моего мира» [Л. Витгенштейн].

Впрочем, было бы ошибкой думать, что этот мир нереален. Нет, он, конечно, реален – как все, что происходит. Но это, в некотором смысле, реальность другого рода. Впрочем, здесь важно понять – то, что некая реальность кажется мне реальностью «другого рода», не значит, что она какая-то другая.

Нет, это та самая реальность, поскольку провести в реальности как таковой какие-то границы совершенно невозможно. Я лишь, в силу своего собственного устройства, как-то иначе воспринимаю эту его условную «часть».

То, что летучие мыши, дельфины и землеройки воспринимают мир с помощью эхолокации, а я, например, посредствам своих специфических органов чувств (и потому мы воспринимаем его по-разному), не значит, что мы имеем дело с разными мирами.

С другой стороны, нельзя сбрасывать это обстоятельство со счетов. Миру, надо полагать, безразлично, как мы его воспринимаем. Однако, для нас самих это весьма существенно – летучие мыши легко передвигаются в темноте, а вот у нас с вами с этим очевидно возникнут проблемы.

39. Перебравшись из доязыкового мира в мир «лингвистических картин» мы что-то потеряли, а что-то приобрели. Потеряли мы, прежде всего, контакт с фактической реальностью, но обрели зато массу дополнительных опций. Мы можем предполагать взаимосвязи, в которых не находимся непосредственно, достигать значительной определенности там, где раньше это было совершенно невозможно (в конце концов, наши самолеты летают), а также схватывать объемы данных в куда больших масштабах, поскольку пользуемся «сигналами сигналов» (связными интеллектуальными объектами).

Математика, физика, химия, биология – нечто, что возможно именно потому, что реальность «сигналов сигналов» (связных интеллектуальных объектов) действительно происходит. «Сигналы сигналов» находятся в отношениях друг с другом – в реальных, самых настоящих, действительных.

Единственный «сигнал сигнала», равно как и один нейрон или «онтологическое ничто» само по себе, невозможен. Поэтому всякий знак («сигнал сигнала») определяется его толкованием – то есть, его отношениями с другими знаками системы.

И всякий раз возникая в нас, этот знак («сигнал сигнала») не просто дан нам, а поднимается как бы из пены его отношений с другими «сигналами сигналов» и с другими «сигналами», как результирующее их отношение в данном аспекте.

40. Собственно, это и приводит к возникновению фундаментальной путаницы: и вещи «положения вещей» – есть результат отношений, и все, что я думаю, используя аппарат моей лингвистической картины, есть результат отношений.

Причем, последние мне понятнее, потому что у меня куда больше «фактов» реальности моей лингвистической картины, чем каких-либо иных фактов.

Кроме того, «факты» реальности моей лингвистической картины мне подручны, да и отношения между ними куда более устойчивы. А вот все прочие «факты» реальности, подобно квантовому миру: запутанны, парадоксальны, странным образом дополнительны и не поддаются полному определению.

Итак, хотя мы и понимаем, что во всех случаях речь идет о реальности, но для нас это реальность разного рода (какой бы глупой ни казалась эта формулировка). В действительности, я просто пользуюсь фактами разных топосов – в одном случае, это топос моего «внутреннего психического пространства», в другом – топос «плоскости мышления» (топос «связных интеллектуальных объектов»).

И по всей видимости это значит, что моя интеллектуальная функция, которая так же универсальна, как и все в нашей идеальной «онтологии ничто», как-то отличается в том и в другом случае – она как бы существует в этих топосах по-разному, разными способами.

41. Естественно, наверное, думать, что интеллектуальная функция топоса плоскости мышления (то есть, интеллектуальная функция, управляющая «сигналами сигналов») определяется «правилами языка», «логикой языка», толковым словарем, наконец.

Но интеллектуальная функция – это всегда действительное отношение между «фактами» реальности, которые мы несем в себе как интеллектуальные объекты.

Это не вопрос «формальных связей» между понятиями, классификациями в лингвистике, не логика выстраивания силлогизмов и т. д. Это именно фактическое, действительное отношение между элементами данного топоса.

А элементы в данном топосе мы имеем «связные» («связные интеллектуальные объекты»): знак («сигнал сигнала») не существует сам по себе, он существует именно как сигнал определенного сигнала (грубо говоря, как сигнал некого «значения» – некоего моего состояния во мне, которым, впрочем, я сам и являюсь).

Таким образом, интеллектуальная функция топоса плоскости мышления – есть специфически усложненная интеллектуальная функция, которая умудряется сопрягать во мне нечто одновременно на уровне «знаков» («сигналов сигналов») и «значений» (сигналов как таковых, моих фактических состояний).

Никакая наука о языке, логике и т. д. не способна схватить фактическое существование интеллектуальной функции данного топоса (для этого нам бы пришлось создавать что-то наподобие «квантовой механики» для языка – со всеми неизбежными издержками подобной науки, то есть парадоксальностью, неопределенностью, запутанностью, суперпозицией и т. д.).

42. Представим, хотя бы и совершенно гипотетически, работу интеллектуальной функции (то есть, фактическое отношение) между двумя «сигналами сигналов».

Как минимум, мы имеем в этом уравнении четыре элемента – два «сигнала» (значения) и два «сигнала сигнала» (знака).

При этом, каждый наш «сигнал» является результатом неких отношений элементов всего моего внутреннего психического пространства (не понимая этих отношений, нельзя понять и значение этого «сигнала» для меня).

То есть, мы уже должны как бы дважды взять все интеллектуальные объекты нашего внутреннего психического пространства и соотнести эти две версии нас (но преломленные через призму двух данных интеллектуальных объектов – «сигналов», значений) друг с другом. Иными словами, мы должны соотнести сами себя с самими собой через два этих интеллектуальных объекта нашего внутреннего психического пространства.

Кроме того, необходимо учитывать, что данные «сигналы» (значения) являются объектами моего внутреннего психического пространства, а пока мы еще не рассмотрели их как «факты» реальности (мы же понимаем, что всякий наш интеллектуальный объект является лишь одной стороной медали, где другая сторона – тот самый «факт» реальности, данный нам как бы «извне»).

То есть, по уму, надо было бы соотносить весь мир, данный мне так, причем дважды (разное «положение вещей» в мире), с тем, как мною этот мир воспринят, и тоже дважды (разное «положение вещей» во мне).

Теперь осталось присовокупить сюда мою «лингвистическую картину мира» – такая, казалось бы, малость… Каждый «сигнал сигнала» связан во мне с другими «сигналами сигналов», точнее говоря, он возникает через это отношение с ними.

Таким образом, для того, чтобы корректно описать отношение двух «сигналов сигналов» (знаков) друг с другом, мне необходимо взаимно соотнести все «сигналы сигналов» (знаки) моей «лингвистической картины мира», явленные через оба этих «знака» (сигналы сигналов).

Но и на этом дело не закачивается, поскольку понятно, что каждый из этих «сигналов сигналов» является, в свою очередь, еще и значением – как «факт» реальности, как состояние во мне (я сам в этом состоянии), как «связный интеллектуальный объект» и т. д.

Таким образом, мы, на самом деле, получаем своего рода прогрессию, которая постоянно, на каждом новом уровне будет требовать соотнесения всего со всем, через явленное так (через это). И так «до самого низа».

Вот как выглядела бы, вероятно, корректная реконструкция интеллектуальной функции топоса плоскости мышления.

Всякое отношение, понятое как нечто «третье», возникающее между сторонами отношений, по сути приводит к возникновению своего рода самовоспроизводящейся инфляционной модели: у нас постоянно возникают как бы новые «сущности», которые тут же оказываются новыми игроками уже существующих систем отношений.

43. Почему же, в таком случае, работа интеллектуальной функции в топосе плоскости мышления не приводит систему к коллапсу?

Если бы приведенные выше рассуждения были верны, то наш «компьютер» зависал бы, вероятно, уже на какой-то второй или третьей ступени. Что же позволяет нам сохранять функциональность, несмотря на указанную, неизбежную почти инфляцию, приводящую к невозможности дальнейших «расчетов»?

Объясняется это, как мне представляется, тем, что ничего подобного на самом деле не происходит.

Представленная «инфляционная модель» работы интеллектуальной функции топоса плоскости мышления может казаться красивой, интересной и даже захватывающей.

Однако, действительной задачей интеллектуальной функции данного топоса является вовсе не установление фактических отношений между элементами системы, а то самое упрощение ситуации (действительного положения вещей), о котором мы говорили.

Иными словами, интеллектуальная функция топоса плоскости мышления является лишь средством снятия сложностей, которые неизбежно возникают в топосе внутреннего психического пространства.

В этом ее цель и смысл: не «понимание истинного положения вещей», не «объективное познание», не «раскрытие тайн бытия», не «исследовательская достоверность», а просто снижение напряжения в системе отношений, составляющих наше внутреннее психическое пространство.

Все, что мы пытаемся мыслить как науку о языке, как логику языка и т. д., и т. п. – лишь проявление фундаментальной ошибки (по существу – новый тип «языковых игр», в которых предметами игры стали сами «языковые игры»).

В действительности важно только то, что делает, какую задачу решает фактический действующий агент. И этим агентом является вовсе не наша «личность», не некий декартовский «субъект» в нас, а как раз масса этих составляющих нас отношений, стремящаяся к схлопыванию.

Языковая игра, развернутая моей интеллектуальной функцией в топосе связных интеллектуальных объектов, служит задаче снять напряжение, возникшее в топосе реальных отношений элементов моего внутреннего психического пространства.

Она, иными словами, стремится принудить эту систему, поддерживаемую напряжением ее собственных отношений, к схлопыванию.

Это схлопывание – и есть то, что будет для нас искомым «ответом», «решением». Нажитая усвоением языка сложность нашей психической организации, служит цели, можно сказать, принудительного сжатия этой системы отношений, стремящейся, в противном случае, к экспоненциальному росту.

Именно по этой причине, появление языка у доязыкового человека, что само по себе, конечно, являлось усложнением, позволило ему – его мозгу – упростить себе задачу.

Возможность схлопывать целые комплексы напряжения в топосе внутреннего психического пространства, позволяет сэкономить расчетные мощности мозга и удерживать в нем все более и более сложные системы отношений: все возрастающую численность соответствующих социальных общностей (племен), а также всю массу «культуры», включая и сам язык.

Действительно, доязыковой человек дошел до неких пределов мощностей своего мозга – его мозг мог рассчитывать только то количество социальных связей и контактов, которое мог. Вряд ли в этом первобытном мозге (который ничем, кстати, не отличается от нашего) сохранялись какие-то огромные, зарезервированные мощности для того, чтобы на них потом села сложная языковая культура, а также многократно усложнившиеся системы социальных связей.

Нет, мозг первобытного человека использовался им и в доязыковую эпоху полностью. Появление же плоскости мышления (топоса связных интеллектуальных объектов) не усложнило, а упростило для человеческого мозга задачу: теперь всякая неопределенность, всегда затратная для обслуживания ее психическим аппаратом, может быть легко свернута до единичных «понятностей» – по принципу: назвали (слово как свернутая функция) и «потому» поняли.

44. То есть, этот фазовый, можно сказать, переход от доязыковой культуры к языковой, был эволюционным упрощением.

Вместо того, чтобы удерживать прежнюю сложность ситуаций (положения вещей) и их неопределенность, мы, с помощью языка, пошли по пути ее сокрытия, формализации, сдавливания до неразличимости в этих интеллектуальных объектах нового типа (связных интеллектуальных объектах) – понятиях языка.

Язык научил меня ловко «складывать» отношения, усмотренные мною в реальности (ситуацию, положение вещей), в нарративы разной степени сложности (знаки языка как свернутые функции).

Раньше я должен был всякий раз сам решать – что делать и как быть? Я должен был ориентироваться по ситуации, действовать, исходя из вводных («фактов» реальности), которые мне приходилось в действительном положении дел отслеживать и отмечать.

Теперь же языковой нарратив выполняет роль своего рода инструкции: назвал так-то – действуй так-то («назвался груздем – полезай в кузов»).

Языковой нарратив проще, доступнее, понятнее: он сразу предлагает мне варианты поведения и действий («бьют – беги, дают – бери»), а потом еще и объясняет мне, почему все, что было мною сделано, было сделано правильно. Конечно, «правильно» – ведь все точно в соответствии с тем самым нарративом! А если результаты никуда не годятся – читай, как говорится, пункт первый.

Иными словами, если раньше (в доязыковую эпоху) я собирал свои интеллектуальные объекты (мои внутренние представительства «фактов» реальности), ориентируясь на вводные «извне», то теперь (освоив язык), я опираюсь на вводные «изнутри». Эти «изнутри-вводные» – тоже «факты» реальности, только они «приходят» не «извне», а можно сказать из моей собственной «внутренней логики».

Интеллектуальная функция топоса моего внутреннего психического пространства так же создавала интеллектуальные объекты, но она не могла их свернуть до «понятной» формулы, она вынуждена была их поддерживать в отношениях с другими объектами – на весу, на плаву, в активном режиме, постоянно подпитываясь новыми вводными «извне», действительными «фактами» реальности.

Теперь же, благодаря действию интеллектуальной функции топоса плоскости мышления, я всегда могу сделать окружной ход – перевести всю эту сложность (сопровождающуюся значительной неопределенностью) в игру «знаков» (сигналов сигналов), где их внутренняя часть (та самая – живая и неопределенная) оказывается свернута до функции, диктуемой новым верхним этажом – узнанными мною языковыми играми.

45. Таким образом, интеллектуальная функция топоса плоскости мышления направлена, в некотором смысле, не на то, чтобы разрешить ситуацию в реальности (найти более правильный ход в усмотренном положении вещей), а на то, чтобы от нее – от этой реальности – отказаться, сняв таким образом саму «проблему».

Способны ли мы заметить эту подмену? Думаю, что это почти невозможно. Дело в том, что всякая наша «ситуация» разворачивается в социальном пространстве, то есть ее игроками (пусть даже и внутри нашей собственной головы), которые являются такими же социальными агентами как и я сам.

Язык же, который мы используем, представляет собой, по сути, нашу взаимную социальную договоренность, то есть выскочить из этой игры нельзя. Именно поэтому подобное упрощение, скрадывание реальности, и не может быть нами замечено.