Текст книги "Комплект книг: Мышление. Системное исследование / Законы мозга. Универсальные правила / Психософический трактат"

Помните знаменитую присказку: «Борщ – отдельно, мухи – отдельно»? Не надо такие вещи смешивать! – это мы хорошо понимаем. Но когда дело касается нашей жизни, мы эту простую истину почему-то забываем совершенно. Вот приключилось у нас какое-то несчастье (с кем не бывает?), очевидно, нужно предпринимать какие-то меры, причем срочно и рассудочно. А как мы с вами реагируем – экстренной мобилизацией и ударной работой по устранению последствий случившейся катастрофы? Нет! Любое нормальное животное, конечно, именно так бы и реагировало, но нас, видите ли, сильно разбаловали. Если зверь какой-нибудь сам о себе не позаботится, то о нем никто не позаботится. В человеческом же стаде дело обстоит иначе: кто-то да поспособствует. По крайней мере, так было в нашем раннем детстве, и подсознательно мы ожидаем этой помощи до глубокой старости.

Обычно, если только что-то случится, у нас наготове три способа реакции: тревога, раздражение или тоска. Но, как известно, слезами горю не поможешь, от страха тоже никакого проку, а о раздражении и говорить не приходится, только жару добавим, вместо того чтобы остыть для дел праведных. Эти наши реакции не только делу не способствуют, но, напротив, создают дополнительную проблему. Впрочем, мы могли бы и не реагировать таким образом, а просто взяться за дело, если жизнь от нас этого требует. Могли бы, если бы умели. А так все силы уходят на борьбу с собственным эмоциональным дефолтом.

Если что-то стряслось, то уже стряслось, надо думать, что с этим делать, как правильно поступить, как снизить издержки происшедшей неприятности. Если нас уволили с работы, абсолютно бессмысленно горевать, тревожиться за свое будущее или раздражаться на тупое начальство. Произошло уже, поздно, проехали! Теперь надо думать, где искать новую работу, куда устроиться и т. п. А если мы дадим волю своим негативным эмоциональным реакциям, то уже через пару дней будем так выглядеть, что нас не только на работу, нас и в больницу-то побоятся брать!

Реагируя негативно, переживая, мы проявляем чудеса безответственности перед самими собой! Мы прожигаем собственные возможности и не предпринимаем мер для спасения собственного положения. А коли так, то количество проблем возрастает, причем в геометрической прогрессии: вас уволили, но вы не только зарплаты лишились, вы еще и душевное здоровье свое потеряли. И это наша расплата за то, что мы позволяем себе негативно реагировать на происшедшие события. Поэтому и получается, что наша безответственность призовет нас к ответственности, причем ух как призовет! Не расплатимся! Жизнь-то наша, тут пенять не на кого…

Вот, собственно, все правила, которые необходимо помнить и реализовывать, когда мы сталкиваемся с жизненными трудностями. Во-первых, не делать из нейтральных по своей сути событий «проблемы». Во-вторых, воспринимать событие, которое обычно воспринимается нами в негативном ключе, как руководство к действию: стряслось что-то – значит, надо мобилизоваться и работать. В-третьих, необходимо помнить о собственной ответственности за свою собственную жизнь: конечно, можно переживать и плакать, но дело от этого двигаться не будет, а потому нам же и придется расплачиваться за этот «простой».

Психическое здоровье, умение использовать свой психологический потенциал для собственных нужд – это не забава какая-то, а экономический фактор. На Западе это хорошо понимают и к психотерапевту ходят (все подряд – от мала до велика) не потому, что у них психологических проблем больше, а потому, что они и жить хотят лучше, и зарабатывать больше. На здоровую голову это, знаете ли, легче…

Послесловие

Прежде чем распрощаться, я бы хотел поделиться с вами одним, на мой взгляд, весьма примечательным наблюдением. Еще каких-то пять лет тому назад граждане, услышав название моей специальности – психотерапевт, – слегка напрягались, морщили лоб и переспрашивали: «Психами, значит, занимаетесь? А мне уже диагноз поставили?» Теперь, когда на тот же вопрос я отвечаю точно таким же образом: «Я врач-психотерапевт», – реакция моего визави в 9 случаях из 10 следующая: «Серьезно?! Вау! О, нам всем к вам надо! А вы где консультируете?» Все те же пять лет тому назад журналисты, бравшие у меня интервью, слегка смущались и спрашивали: «А нельзя ли обозвать вас психологом? Психотерапевт – это уж как-то слишком, читатели могут подумать…» Теперь конъюнктура изменилась, и мне даже позволено вести в еженедельной городской газете рубрику под названием «Психотерапевтический кабинет Андрея Курпатова».

Что ж, уровень культуры в моей стране, несмотря на все пессимистические прогнозы, начинает несколько повышаться. Ведь дело не в том, что потребность в психотерапевтической помощи за последние пять лет как-то уж резко возросла, нет, в ней и пять лет назад нуждалась подавляющая часть наших сограждан – процентов, я думаю, 80. Дело в том, что мы, как, впрочем, и все добропорядочные граждане развитых стран, начинаем задумываться о себе, и это самое главное. Качество жизни, а именно его улучшением и занимается психотерапия, зависит, конечно, не от того, сколько у тебя денег в кармане или на банковском счете, больной ты или здоровый, сколько тебе лет и какую социальную нишу ты занимаешь, а от того, как ты себя ощущаешь, как ты себя чувствуешь. Если у тебя все хорошо, если ты, как сейчас говорят, в полном шоколаде, а тебе жить не хочется – это дурная жизнь. Поэтому повышение качества жизни – это не столько материальная, сколько психологическая проблема.

В конечном итоге мы по большей части страдаем не от каких-то внешних неприятностей, а прежде всего от собственного эмоционального состояния – внутреннего напряжения, тревоги, беспокойства, перепадов настроения, раздражительности, навязчивых состояний, депрессии, апатии, усталости, нарушений сна и телесных недугов, природа которых корнями своими уходит в пресловутые «нервы». Психотерапевт не советчик в том, как жить и что делать, он помогает человеку устранить все вышеперечисленные состояния, вполне резонно рассчитывая, что всякий из нас, будучи в здравом уме и трезвой памяти, т. е. свободный от тревог и душевной подавленности, сможет принять важные для себя решения и довести их до логического конца.

Обстоятельства современной жизни таковы, что остаться в добром расположении духа, мягко говоря, трудновато. Мы же все находимся в состоянии стресса – жизнь переменилась, темп ее изменился, прежние ориентиры утрачены, необходимо перестраиваться, а что такое «перестраиваться», россиянам, точнее бывшим гражданам СССР объяснять не нужно. Сохранить в условиях стресса хорошее настроение и оптимистичный взгляд на будущее невозможно, и поэтому тревога постепенно начинает определять все наше существо, подтачивает нас изнутри, изнуряет, доводит зачастую до состояний полной апатии, когда ничего не хочется и не можется делать, хотя надо, и от этого становится совсем тяжко.

Будучи в состоянии тревоги, принять правильное решение невозможно, потому что суеты много, да и напряжение слишком велико, чтобы суметь адекватно оценить ситуацию. В депрессии же даже правильное решение невозможно довести до логического конца, потому что будущее в этом состоянии представляется чудовищной черной дырой и всякие твои действия кажутся тебе бессмысленными. Если бы у нас в душе был мир, то и строительство жизни пошло бы иначе, появилось бы желание ее строить (а ведь, если мы не захотим, никто другой за нас этого не сделает).

Вот поэтому нам и необходимо иметь достоверную информацию о том, что с нами происходит и что со всем этим делать. Надеюсь, что вам помогут мои книги: «Счастлив по собственному желанию» (12 шагов к душевному здоровью), «С неврозом по жизни» (инстинкт самосохранения человека), «Чтобы не было мучительно больно» (психотерапевтические техники, необходимые каждому), «Триумф гадкого утенка», «Брачная контора “Рога и копыта”», «Красавица и Чудовище» и другие аналогичные пособия для желающих выйти из того дурацкого положения, в котором все мы оказались.

И мой личный опыт, и опыт моих коллег, и, главное, опыт моих пациентов вселяет в меня надежду на то, что знание, которым мы, по счастью, обладаем, при правильном его использовании может сделать нас счастливыми.

Искренне Ваш,

Андрей Курпатов

Андрей Курпатов
Психософический трактат

Из того, что мне – или всем – кажется, что это так, не следует, что это так и есть. Но задайся вопросом, можно ли сознательно в этом сомневаться.

Людвиг Витгенштейн

© Курпатов А. В., 2007

© ООО «Издательский Дом «Нева», 2022

Предисловие
[Ко второму изданию]

С момента создания «Трактата» прошло уже больше двадцати лет – время пересобрать камни. Дело, конечно, не в том, чтобы переписать его (я изменил в тексте лишь пару запятых), а в том, чтобы его перечитать.

Честно признаться, прежде я с некоторой иронией относился к попытке Людвига Витгенштейна говорить об «этике» в пространстве его «Логико-философского трактата». Но, как мне кажется сейчас, тогда, в свои двадцать пять лет, я просто не мог понять, в чём именно состоял «этический проект» Витгенштейна. Было бы верхом самонадеянности сказать, что я это понимаю сейчас, но мне куда яснее, зачем Витгенштейн так настойчиво думал о том, «о чём нельзя говорить».

«Трактат» Витгенштейна был создан им, по сути, на фронте – на фоне ужасов Первой мировой войны, перевернувшей тогдашний мир с ног на голову. Мой же создавался лишь на дальних подступах к Третьей, которая, как мы видим сейчас, ведёт к фундаментальному переделу мира. И конечно, тогда я и подумать не мог, что в Четвёртой мировой войне, разворачивающейся параллельно, решится судьба нашей с вами цивилизации как таковой. Но теперь этот новый «фон» везде, а мой собственный текст выглядит совершенно иначе.

По сути, это книга о мышлении, о том, как из онтологии можно вывести гносеологию, а уже из неё – онтологию личного бытия. Двадцать лет назад это «личное бытие» меня не занимало, для Витгенштейна же оно всегда было главным, определяющим. Его Этика – тогдашнего, кровавого начала ХХ века – это Этика отношения личной онтологии и онтологии бытия как такового. Неслучайно «Трактат» Витгенштейна стоит как указующий перст между фактической ницшеанской «смертью Бога» и исчезающе-ускользающим миражом хайдеггерианской «Заботы».

Сегодняшняя «этика» – это нечто совсем другое. Это этика руин, великих античных руин, от вида которых до сих пор захватывает дух, тогда как в действительности мы смотрим лишь на жалкую груду камней. Нет, Этика не умерла, умер мир, организованный той Этикой: поколение Витгенштейна осиротело, было безжалостно вброшено в холодный и жестокий мир технологического прогресса, но ещё помнило материнское тепло прежнего мира, наше же поколение – уже поколение суррогатов, выращенных на конвейере искусственных маток «нового дивного мира» Олдоса Хаксли.

Мир «цифрового человека», мир метамодерна – точно такой же, как и мир Сократа, Спинозы или того же Витгенштейна: он создан из тех же химических элементов, подчиняется тем же самым физическим законам. Но в нём теперь нет внутреннего остова – атомизированный и аутохтонный, он больше не обладает архитектурой, способной создать прежнюю тягу, гудящий в пустых дымоходах ветер духа.

Заигравшись в своих мелких, суетных делах, мы растратили всё, что имели и чем были. Впрочем, это не может отменить действительной, подлинной силы Реальности, как и прежде, являющейся нам через нас и нами же самими. Культурно-историческая теория, может быть, и должна констатировать полное исчезновение Dasein, но методология, способная создавать структуру бытия, – залог того, что ничего не потеряно.

До тех пор пока наш мозг способен порождать сложные интеллектуальные объекты – возводить масштабные архитектурные сооружения разума, – всё возможно. Ведь таким был путь, пройденный человечеством до нас, путь, который нам ничто не мешает пройти собственными ногами, сохраняя вопреки всему то, что кажется безвозвратно утраченным. Собственно, таким, как мне кажется, и должен быть новый «этический проект», которому парадоксальным образом служит мой «Трактат».

Другой парадокс «Трактата» связан как раз с Четвёртой мировой войной, постепенно разворачивающейся между человеческим интеллектом и интеллектом машинным. Первый ещё считает себя недосягаемым, второй пока не кажется серьёзным соперником. Однако «Трактат» обличает этот наивный близорукий взгляд, представляя собой, по сути, остов будущего сильного машинного интеллекта.

Для перехода в это качество «Трактат» необходимо было лишь математизировать. Поэтому я посчитал оправданным дополнить его второе издание научной статьёй на эту тему. Она написана математиком, доктором философских наук Ильей Эдуардовичем Егорычевым и прекрасно, как мне кажется, иллюстрирует возможность несодержательного подхода, которому изначально и посвящён «Трактат».

Может быть, кто-то скажет, что играть на стороне нашего грядущего «врага» в Четвёртой мировой войне неправильно. Но я так не думаю. Создание сильного машинного интеллекта – это неизбежное и уже относительно скорое будущее. Так что работа в этом направлении не может являться «этической проблемой». Напротив, не участвовать в ней сейчас – вот настоящее преступление, ведь скоро этой «думающей машине» мы доверим свой мир.

Если же говорить о «врагах», то он у нас только один, и это – мы сами. Человечество нельзя победить, оно может лишь само аннигилировать, отказавшись от практики мышления. Вопрос поэтому лишь в том, найдём ли мы в себе силы продолжать думать, и думать сложно, когда, казалось бы, в этом уже нет никакого утилитарного смысла…

В остальном же ничто не может помешать нам начертать образ Этики грядущего на прибрежном песке Реальности в зазоре набегающих волн Времени.

Впрочем, кто я, чтобы давать рецепты человечеству? Никто, явленный себе так.

Приятного прочтения!

Санкт-Петербург, 2022 г.

Предисловие
[К первому изданию]

Эту книгу, пожалуй, поймёт каждый, но каждый по-своему.

Однако всё-таки это учебник, по крайней мере, я очень надеюсь, что он может стать таковым. Впрочем, учебником, вопреки всем предостережениям его автора, я считаю и Tractatus Logico-Philosophicus Людвига Витгенштейна. Видимо, я понимаю «учебник» в каком-то другом «смысле».

От этого-то «спора», в котором никогда не рождалось, да и не могло родиться никакой «истины», я и отталкивался, начиная свою работу над текстом «Трактата», форма которого в значительной степени есть дань моего восхищения «божественным Людвигом».

Книга обращается к моей собственной проблеме, которую, впрочем, я считаю универсальной для всех читающих это предисловие. Мы прозябаем в мире знаков, где всякие попытки говорить о реальности – и тщетны, и абсурдны.

Мы не замечаем, что знаки уже давно подменили у нас всякую реальность, и мы оперируем ими так, словно бы они и есть некая подлинная реальность, что и есть, на самом-то деле, чистейшей воды «метафизика».

Иными словами, «метафизика» не в том, что есть нечто, о чём нельзя сказать, или же нечто, что никак нельзя знать (в понятиях, образах, ощущениях), а в том только, что мы настойчиво отказываемся признать: искомая «физика» погребена под нашими знаками (понятиями, образами, ощущениями).

Тогда как игра последних, игра, в которой нам отведена незавидная роль мячика, и есть та подлинная «метафизика», которую все так отчаянно боятся и которой все так мазохистически наслаждаются.

Поэтому когда я пишу в «Трактате», что «меня нет», то я отнюдь не «идеалист», для которого то, чего нет, – это именно то, что есть. И с другой стороны, это позволяет мне избежать досадной и глупейшей позиции «материалиста», который так же далек от реальности, как физик-теоретик от мира непосредственно падающего яблока.

Потому, возможно, главная цель настоящей работы – увидеть то, в каком удручающем положении мы находимся и как при всём при этом удивительно близка к нам истина. Единственное, что, хоть до истины и рукой подать, путь этот, столь нелёгкий и столь тернистый, каждый должен пройти сам.

Слуга, разумеется, станет господином, но ведь и господин станет слугой. Пока мы играем – игра продолжается, пока мы мним себя – мы мнимся. Тот же, кто хочет быть, – тот должен стать прежде тем, кто он есть, осознав при этом, впрочем, что его-то, собственно, и нет. В этом простом, на первый взгляд, тезисе и заключается, наверное, квинтэссенция настоящей работы.

Забавно, должно быть, выглядит эта попытка отменить мышление из мышления. Но если я – только и мыслю, то какой ещё путь мне открыт? Я, может быть, и наивно, но всё-таки полагаю: если быть последовательным и дойти до конца, несмотря на все «ужасы», которые искушают идущего возможностью бегства, то, когда действительный конец всё-таки будет достигнут, глупость (которая всегда, необходимо признать, иллюзорна) должна оскандалиться и исчезнуть.

Впрочем, может быть, я перечитал в детстве слишком много сказок? А может быть, хорошо, что именно в детстве? Однако пишущий о том, как несостоятельны знаки, понимание и мышление, вероятно, и сам выглядит глупо, но это отнюдь меня не пугает. Конечно, моё положение затруднено тем, что я могу быть понят. Ну что ж, если кто-то скажет теперь, что он ничего не понял в моей работе, мне стоит лишь улыбнуться, по крайней мере, я оставляю за собой право сказать, что я не понимаю его «рецензии».

Признаться, своим текстом я не слишком доволен, впрочем, не думаю, что я сам или кто-либо иной мог бы сделать его значительно лучше. Однако мою досаду вызывает не столько сам текст, сколько то, что это только текст. В чудеса я не верю (хотя и так называемые законы вызывают у меня скорее сарказм, нежели вполне теперь тривиальное среди думающих людей сомнение), но и труд, мой собственный труд над моей собственной жизнью, пока не вполне себя оправдывает.

Впрочем, мне кажется, что я всё-таки несколько двигаюсь, но мне бы не хотелось делать это в одиночку (тем более что это вряд ли вообще возможно). Таким образом, текст этот служит скорее своего рода паролем, может быть, условным знаком, неким маяком, если хотите, который светит тем, кому мытарствовать в безумии такого мира уже в достаточной степени поднадоело.

Таковы мои планы, вполне, надо признать, наполеоновские, но что поделать – другие, скорее всего, откровенно бесперспективны, по крайней мере, мне так кажется.

Текст этот не слишком удобен для восприятия, но я посчитал возможным пожертвовать умилительностью восприятия, которая могла бы пойти в ущерб точности формулировок и поступательности в изложении материала. В сущности, основная и самая утомительная часть «Трактата» – это лишь определение используемых в нём понятий, а также правил, по которым они используются (в свете изложенного в «Трактате» это принципиально важно).

Сама же идея, к которой привела меня логика «Трактата», достаточно проста и уложилась бы, наверное, в пару страниц. Однако в таком виде она вряд ли была бы правильно понята.

Вероятнее всего, «Трактат» следует читать так, словно бы читатель пишет его вместе со мной, причем в режиме настоящего времени, в противном случае возникающие с первых же строк сомнения неизбежно расстроят все мои планы.

Каждая из фраз этого текста, рассматриваемая отдельно, абсолютно бессмысленна (впрочем, равно и обратное: каждая фраза этого текста содержит в себе весь текст целиком), и в этом я отдаю себе отчёт, поэтому надеюсь, что настоящий текст будет рассматриваться моим читателем не отдельными предложениями, но целиком, с принятием начальных утверждений (не всё равно ли, с чего начать, если задача – всё это уничтожить?), к точке кульминации, а далее уже к тому новому, ради чего, собственно, «Трактат» и писался.

В какой-то момент работы над этим текстом мне стало абсолютно очевидно, что мы не живём, а играем в жизнь (мысль столь же древняя, сколь и не осмысленная нами должным образом). Причём я не против игры самой по себе, но только не в том случае, когда она подменяет собою жизнь, и, разумеется, не в том, когда она начинает играть со мной. Фактически же дело обстоит именно таким образом.

Вот почему моей задачей было показать, где игра замещает жизнь и как она – игра – играет с нами. Лично для меня этот опыт оказался чрезвычайно важным. Если же мне удастся донести эту формулу до кого-то из моих читателей, а он сможет ею правильно распорядиться, я буду совершенно счастлив.

В сущности, мой «Трактат» – о том, что человек должен понимать, о чём он может знать и что ему следует думать. Впрочем, хотя, как мне кажется, ответы на эти вопросы и найдены в основном окончательно, задача не может считаться решённой. И всё это только лишний раз свидетельствует о том, как мало проку в ответах, пусть они будут самыми замечательными, если это только ответы.

Санкт-Петербург, 2000 г.