Текст книги "Комплект книг: Мышление. Системное исследование / Законы мозга. Универсальные правила / Психософический трактат"

«Понимание» как «объяснение»

6. Казалось бы, обнаружение странностей, а тем более настоящих парадоксов должно рассматриваться нами как, своего рода, вызов мышлению.

Мышление, обнаружившее препятствие на своем пути, очевидно столкнулось с чем-то реальным, чем-то, что требует новых подходов, иного понимания.

Но результат разочаровывает: вместо того, чтобы принять действительные ограничения, опереться на них и радикально поменять стратегию, мы ищем «красивых объяснений», которые «оставляют все как есть», но с ощущением «понятности».

Складывается впечатление, что такое «познание» не ставит перед собой амбициозной задачи узнать реальность, ему нужно лишь создать «картинку» (представление), которую можно было бы легко вообразить.

То есть, такое «познание» – это поиск хорошего (не странного, не парадоксального) «образа», а вовсе не подлинный исследовательский интерес.

7. Прежде, спасаясь от неясности (неопределенности), человек придумывал что-то мистически-религиозное, теперь – естественно-научное. Но одно не лучше другого, если и в другом случае вопрос «что делать?» остается без ответа.

Впрочем, иллюзия-то ответа есть. Если мы приняли на веру мистику, то надо, видимо, молиться, приносить жертвы и каяться. То, что это «надо» – лишь игра в рамках данной объяснительной модели, мы игнорируем.

Допустим, я боюсь смерти, но мне объясняют, что если я буду «молиться», «приносить жертвы» и т. д., то не умру – «унаследую жизнь вечную» и т. п. Я это делаю – моюсь, приношу жертвы и т. д., вследствие чего успокаиваюсь. Но умру.

То есть, на реальность, которая изначально и побуждает мой вопрос, я никак с помощью принятой мною на вооружение объяснительной модели воздействовать не могу.

Правда, у меня есть иллюзия, что я каким-то образом на нее повоздействовал, и этого оказывается достаточно. Нет, сам вопрос не снят, он теперь просто спрятан, завуалирован.

8. Нечто подобное мы наблюдаем и в случае естественнонаучных объяснений.

Давайте задумаемся – каким таким действительным инструментом влияния на биологическую реальность нас оснастила теория эволюции[122]122
  Должен оговориться, что теория эволюции взята мою только ради примера, ею может быть любая подобная теория «объяснительного» толка.


[Закрыть]?

Нет таких инструментов, и никаких рецептов тоже нет. «Что делать?» – непонятно (хотели ли мы и в самом деле что-то с этим делать или нет – другой вопрос).

Эволюционная теория предложила нам красивые ответы на ряд вопросов, которые кого-то (из тех, кто воспринял это «объяснение») успокоили. Но успокоенность делает последующее действие, мягко говоря, еще менее вероятным.

Так что, даже если у нас и был вопрос «что делать?», он оказывается от нас теперь в некотором смысле спрятанным.

9. Мы игнорируем вызовы реальности. Причем, куда чаще, чем даже можем это представить.

Никто не бегал по улицам в ужасе и не рвал на себе волосы, задаваясь вопросом – как же так получилось, что на земле столько видов живых организмов, а мы не знаем почему?

Нет, этот вопрос человечество не волновал. Он стал «волновать» нас лишь после того, как мы уже получили от Чарльза Дарвина ответ – объяснение, которое ставит и одновременно снимает вопрос.

Да, роль теории эволюции огромна – она позволяет сформировать «картину мира» в рамках атеистического мировоззрения.

Кроме того, наличие такой теории позволяет нам осуществлять построение новых интеллектуальных объектов, становится опорой для каких-то наших последующих размышлений и выводов.

Но случилось ли в реальности что-то действительное, когда эта теория появилась на свет, а мы уверовали в нее?

10. Допустим, мы умели пользоваться только операцией сложения, а потом вдруг обнаружили возможность умножать одно число на другое, что серьезно упрощает дело с точки зрения наших размышлений (нашей интеллектуальной работы с фактами).

Но как это связано с самой реальностью, инструмент для воздействия на которую мы, вроде как, пытались обнаружить?

Если говорить, например, про селекцию животных и растений, то она как происходила до создания эволюционной теории по принципу отбора и скрещивания наиболее подходящих для селекционера особей, то так она осуществляется и сейчас. Если наукой и сделаны какие-то прорывы в этой области, то вовсе не благодаря теории эволюции, а благодаря технологиям генной инженерии.

Не будь теории эволюции, ученым, которые создали эти технологии, возможно, пришлось бы чуть труднее думать. Они бы «складывали» там, где легче было бы «умножить», – но и только.

Так не переоцениваем ли мы ее значение наших «объяснительных моделей»? Да, что-то, благодаря теории эволюции, кажется нам теперь более понятным, но это знание о естественном «творении» не делает нас, самих по себе, творцами.

«Эмерджентность»

11. Обращаясь с реальностью, которую мы не в силах ухватить нашим мышлением (действующим так), мы не просто создаем «объяснения», служащие мнимому «пониманию», мы строим своего рода ментальные саркофаги.

К числу таких «саркофагов» относятся все абстрактные ментальные «сущности», наподобие «волновых квантов», «испаряющихся черных дыр» и «полумертвых котов».

Мы создаем эти «штуки», защищаясь таким образом от непредставимости этой реальности. Мы защищаемся от ужаса, вызванного этой непредставимостью.

Нечто в реальном свидетельствует нам о себе (что-то происходит), но мы не можем различить его мелодию в зашумленном эфире. И как бывает в таких случаях, через какое-то время нам начинает казаться, что мы все-таки слышим что-то определенное в этом треске, шипении и скрипах. Но это лишь иллюзии узнавания.

12. Не только физика, но и биология предлагает нам схожие парадоксы.

Теоретически мы, конечно, понимаем, каким образом последовательность нуклеотидов в цепочке ДНК кодирует те или иные белки. Мы понимаем так же и то, что в этом, наверное, нет никакого чуда: некая химическая структура под воздействием неких инициирующих и катализирующих факторов приводит к образованию определенных химических веществ из подручных химических элементов.

Ничего, как кажется, «удивительного» в этом нет. Но каким образом из всего этого химизма возникает наличная жизнь? Это остается для нас загадкой. Как и в случае с «сознанием», которое тоже непонятно как возникает из биоэлектрохимической активности нервных клеток, соединенных в функциональные системы, принято говорить, что это эффект некой волшебной «эмерджентности»[123]123
  «Эмерджентность», emergent (буквально – «неожиданно возникающий»): странное свойство системы порождать некое новое качество, которое непонятно как вытекает из совокупной деятельности ее элементов.


[Закрыть].

13. Понятие «эмерджентности» странным образом считается научным, хотя, на самом деле, речь идет именно о непонимании. Оно буквально означает, что мы не знаем (не можем себе представить), как из одного возникает другое, каким образом система из этих элементов производит такой эффект.

Однако, вместо того, чтобы говорить – «мы не знаем», «наш психический аппарат не может себе этого представить», мы говорим – это эффект «эмерджентности». Но номинация феномена не означает его схваченности.

Когда мы говорим «мышление» или «сознание» – кто может ответить, о чем, на самом деле, идет речь?

Мы привыкли опираться на некую «интуитивную понятность», что нелепо. До тех пор, пока мы не встретили конкретное сопротивление реальности своему утверждению, любое наше «размышление» равносильно абстрактной абракадабре.

14. По существу, понятие «эмерджентности» является такой же уловкой, как, например, и упомянутый нами уже «принцип дополнительности» Нильса Бора: мы не можем себе что-то представить (как, например, корпускула может волниться?), но факты говорят нам о том, что нечто такое (не вполне, впрочем, понятно, что именно) действительно происходит, и мы «решаем» вопрос введением «принципа» – мол, такое может быть, несмотря на то, что мы даже представить себе это неспособны.

Понятие «эмерджентности» приходит к нам на помощь, когда мы откровенно не понимаем, как из «А» (множества неких элементов) появляется «Б» (некий эффект). Чтобы обойти это затруднение, волюнтаристским образом вводится некое правило – мол, считайте, что корпускулярность может быть волновой, волны корпускулярными, это, условно говоря, «эмерджентность».

Дальше по списку: думайте, например, о времени как о еще одном, математическом измерении пространства, а о всяких умных (и глупых) мыслях – что это преобразованные электрохимические разряды нервных клеток.

Весьма странный, надо признать, способ справляться с неопределенностью…

15. То, что мы не можем вообразить, но нуждается хотя бы в подобии некого понимания, объясняется словом «эмерджентность».

Впрочем, сгодилось бы любое слово – «авада кидабра», например. И это не ирония, поскольку если слово ничего нам не сообщает (как в случае с «эмерджентностью»), то какая разница, как оно звучит?

С другой стороны, сама потребность в подобном слове кое-что действительно значит.

«Дух в машине»

16. Подумаем об этом: если представить себе, что все непонятное человеческому рассудку требует понятия «эмерджентности», то перед нами открываются большие, так сказать, гносеологические перспективы.

Можно, например, попробовать применить это слово там, где нам все кажется понятным, и увидеть, насколько серьезно мы можем обманываться.

Предположим, что «цена» является эмерджентным свойством системы, состоящей из денег, товаров, их производителей и потребителей.

И тут же прежней ясности наступает конец: действительно, совершенно невозможно представить, каким именно образом эта система отношений порождает «цену».

Силы, которые мы традиционно называем «спросом» и «предложением», обнаруживают, вдруг, свою предельную абстрактность.

Мы слишком привычны и к тому, что обладаем сознанием, и к тому, что у товаров есть цена (иначе они бы и не были товаром, кстати говоря). Удивляться мы можем ценнику в магазине, но дальше этого дело, как правило, не идет.

А удивляться тут есть чему: перед нами реальность «цены», которую, несмотря на ее кажущуюся очевидность и понятность, мы не можем помыслить.

Если вдуматься, то цена товара столь же «чудесна», как и фокусы квантовой механики или генетики. Если, конечно, понимать под «чудесностью» отсутствие логического перехода от одного пункта (системы, понимаемой так) к другому (эффектам, которые эта система производит).

Если что-то просто не кажется нам чудесным или странным, еще не значит, что оно таковым не является.

17. «Цена товара» возникает как бы вне нас, но при этом с нашим участием: мы, суть, фактор ее производства, но невольно – просто самим фактом своего существования.

Мы думаем о себе, как о «субъектах экономических отношений», но выступаем как объекты какой-то чужой и другой игры (она реальна и происходит на самом деле), у которой нет осязаемого и понятного нам центра. При этом, мы действуем, казалось бы, вполне осознанно и целенаправленно, однако влияем на результат лишь косвенно.

Иными словами, мы имеем дело с некими закономерностями (точнее – с тем, как нечто происходит в реальности), но не в силах их понять. Не красиво объяснить самим себе, не складно описать, а именно понять.

Мы прячемся за абстракциями наподобие «невидимая рука рынка» или «особенности делового оборота», но правда в том, что это химеры, которые скрывают нечто действительно реальное, но совершенно нам недоступное.

18. Загадочный термин «эмерджентность» избавляет нас, как кажется (и только – кажется), от пресловутого дуализма – специфического адаптивного свойства мозга.

Дуализм – не заблуждение, а просто вариация на тему все того же «принципа дополнительности»: мозг сталкивается с фактами, которые он не в силах сложить в некую целостность, а поэтому решает эту проблему эссенциалистически, выдумывая какого-нибудь очередного «духа в машине» [Р. Декарт].

Впрочем, задача термина «эмерджентность» как раз в том, чтобы обойтись без этого «духа», а точнее – секуляризировать его.

Но очевидно, что смена «духа из машины» на «эмерджентность» (или на «аваду кидабру», например) ничего по существу не меняет. Замена одного слова другим не избавляет нас от «дуализма», это лишь интеллектуальная обманка.

19. Истинные парадоксы, свидетельствующие нашу несостоятельность в понимании действительной реальности (того, что происходит) и требующие для своего мнимого «снятия» понятия «эмерджентности» (что бы оно ни значило), неустранимы.

При всем желании мы не можем сложить «красное» с «квадратным», но зато мы можем представить себе красный квадрат (аналог «эмерджентности» или «авада кидабры») и успокоиться на этом.

Понятно, что в данном случае никакого действительного складывания не произошло, потому что это и невозможно – речь идет о разных модальностях.

Однако, «красный квадрат» – подобное, чисто механическое, ничего не значащее на самом деле суммирование – вполне, как выясняется, может нас утешить (как и «дух в машине», как и «эмерджентность»).

20. В этом принципиальное отличие феномена противоречия от парадокса.

Противоречие может быть разрешено и снято, если пересмотреть его под иным углом зрения и с привлечением необходимых фактов.

Парадокс, напротив, неразрешим. Он указывает нам на то, что мы уткнулись в реальность, непостижимую таким образом, каким мы привыкли эту реальность «понимать» и «представлять», а потому действительно находящуюся вне нас, вне нашего мозга.

«Дух в машине» – это свидетельство парадокса, который необходимо понимать и схватывать именно так: обнаружено непреодолимое сопротивление реальности нашему мышлению, мы не можем представить себе, как такое может быть (происходить так), то есть, наше мышление имеет дело с реальностью вне его, о которой оно знает только косвенно, реконструктивно.

«Мнимые реальности»

21. Теперь попробуем, для сравнения, использовать понятие «эмерджентности» в отношении института брака.

Брак (люди, находящиеся в специфичных брачных отношениях), казалось бы, тоже (как и «цена товара») является результирующим эффектом некой сложной системы отношений (последняя состоит из супругов и социума, который, с одной стороны, предписывает им брак, с другой – авторизует его).

Большинство супругов считает, что брачная договоренность с партнером, осуществленная перед «богом и другими людьми», должна приводить к определенным нравственным и психологическим эффектам для них обоих.

Но есть ли «дух» в этой «машине»? Возникает ли он там чудесным образом после акта регистрации брака? Нет. И даже если нам кажется, что нечто подобное должно происходить – это чистой воды романтический фантазм.

В реальности мы имеем отдельно стоящие факты: с одной стороны – два человека что-то сообщают другим людям (и самим себе), с другой стороны – эти два человека что-то чувствуют, думают, переживают и хотят.

Явления эти, при внешней их связанности, существуют сами по себе, и не нуждаются друг в друге, чтобы происходить.

22. Представьте, что я, совершенно не разбираясь в медицине, покупаю диплом врача и объявляю себя врачом (ситуация вполне возможная и такое, полагаю, случается). Становлюсь ли я от этого врачом на самом деле? Конечно, нет.

Теперь допустим, что я обучаюсь медицине, работая в медицинском учреждении с другими опытными врачами, знаю болезни, как их диагностировать и лечить, но у меня нет диплома – врач ли я? Полагаю, что да.

Так нужен ли мне диплом врача, чтобы быть врачом? Да, если я хочу осуществлять медицинскую практику официально (то есть он нужен для третьих лиц). Иными словами, это уже другой процесс, а не вопрос моих медицинских отношений с пациентом. Он уже даже не медицинский, а лишь юридический.

То есть, никакой реальной системы из меня, моего пациента и третьих лиц, занимающихся, например, выдачей медицинских лицензий, не получается. Так что ни «дух в машине», ни «эмерджентность» здесь совершенно не требуются, а мы имеем дело с «мнимой реальностью».

23. Но если на примере с медицинским дипломом и условностью этой социальной игры все более-менее понятно (речь идет о наличии у человека тех или иных специальных знаний, а подкреплены ли они наличием диплома или нет, нас уже волнует постольку-поскольку), то в случае с браком – глубоко укоренившимся культурным феноменом – его иллюзорность вовсе не так неочевидна.

Мы, следуя усвоенной культурной традиции, наивно полагаем, что вступив в брак, человек должен автоматически начать что-то специфическое чувствовать, думать, переживать или хотеть.

Забавно, что именно так, чаще всего и происходит: как только мы оказываемся осенены благословением социума на брак, в этой «машине», словно по волшебству, эмерджентно заводится некий «дух». Но это конечно только иллюзия, своеобразная социальная индукция и не более того.

Представьте, что вы вступаете в брак с аутистом, который в принципе неспособен ко всем тем переживаниям, которые, вроде как, должны быть свойственны супругу. Зная о его диагнозе и проявлениях этой болезни, будете ли вы ждать от него, что он, получив штамп в паспорт, станет вести себя так, как «надлежит» супругу? А вы сами как будете себя вести по отношению к нему? Всякая эмерджентность брака разваливается на глазах. Чуда не получается.

На самом деле, отсутствие этого «чуда» обусловлено тем, что никакой действительной реальности брака не существует, она мнима.

Да, существует представление об институте брака. Да, люди играют в супружеские отношения. Да, социум санкционирует и поощряет такие игры. Но «чуда» нет – система не производит никаких эффектов, которые бы свидетельствовали ее как нечто реальное.

«Дух в машине» не обнаруживается, и нет никаких оснований, почему появление записи в книге регистрации актов гражданского состояния что-то изменит в наших отношениях с партнером.

Что же из всего этого следует?

24. Реальность (нечто, что действительно происходит) не может быть помыслена сама по себе. Да, мы можем найти «абстрактное правило», которое сделает непонятное нам «понятным». Но не следует обманываться – это лишь способ, которым нам удается спрятать непонятность реального, а вовсе не понять его.

Мозг тяготится непонятным, а «интерпретатор нашего левого полушария» [У. Пенфилд, М. Газзанига] только и занят тем, что производит «иллюзию понимания».

То есть, если смотреть на вещи предельно здраво и честно – мы по самому способу своего устройства, совершенно не предназначены для понимания реального.

25. Это, впрочем, отнюдь не значит, что мы не находимся в отношениях с реальным. Напротив, только с ним в отношениях мы и находимся (ничего другого просто нет).

Но мы не признаем своей несостоятельности в действительном понимании реального, своего всегдашнего «не знаю».

Вместо этого, мы рационализируем свои отношения с реальным (внутри реального) и прячем за этими рационализациями свою слепоту в отношении реального (это происходит постоянно, мы запаслись для этого широчайшим арсеналом интеллектуальных уловок).

Рационализация позволяет нам «остановить», «окартинить», «зафиксировать» реальное, но это прямой путь лишиться к нему доступа. Впрочем, даже закрывая себе доступ к реальности, мы не перестаем быть в ней, то есть, все действительные вопросы сохраняются.

Реальное всегда происходит, правда, как бы по ту сторону нашего понимания. И мы или понимаем это, а потому можем использовать как ресурс для мышления, для следующих шагов мышления, или прячем, игнорируем, совершая новые и новые ошибки в реальности.

Уловка «уровней реальности»

26. Интересно посмотреть на то, каким образом мы научились строить модели, позволяющие нам прятать собственную гносеологическую некомпетентность.

Если «эмерджентность» – относительно новое понятие, помогающее нам обманываться там, где в системе возникает некое новое качество (электробиохимические процессы в мозгу, например, «превращаются» в сознание), то понятие «уровней реальности» имеет уже солидную историю и используется для того, чтобы объяснить, почему одни законы работают в одних случаях и не работают в других.

В той же физике мы говорим, например, о том, что какие-то физические законы работают на одном уровне организации материи, а какие-то другие – на другом. На этом основании выделяют микромир (мир атомов, молекул и элементарных частиц), макромир (мир объектов, соизмеримых с размерами человека) и мегамир (мир галактик и нашей Вселенной).

Можно ли считать подобное разделение материи по уровням ее организации на три самостоятельных «мира» со своими законами неким фундаментальным обстоятельством, или же это просто способ, с помощью которого мы пытаемся скрыть обнаруживающий себя парадокс?

27. Очевидно, что наш психический аппарат создавался эволюцией для решения определенного круга задач, связанных с проблемой нашего физического выживания и, конечно, для выживания наших генов [Р. Докинз].

Впрочем, сама наша с вами жизнь имеет не психическое, а биофизикохимическое измерение. Она организована клетками и клеточными мембранами, их зарядами и бесчисленными химическими реакциями. Наша жизнь – это химизм репликации ДНК, синтеза белков, нейрогуморальных и иммунных процессов.

То есть, сама наша жизнь протекает (и выживает) на том уровне организации материи, который принципиально недоступен нашему «психическому» наблюдению – все это сплошь явления «микромира».

Эволюция не посчитала нужным привлекать нас (если понимать это «нас» не как физическое тело, а как психическое явление) к этой работе. Здесь естественный отбор действовал без подобного нашего участия – дважды слепо, можно сказать.

Психика использовалась эволюцией лишь в той части, где мы имеем дело с объектами, соразмерными нашему телу – пища, другие представители нашего вида, хищники и т. д. Как результат: мы неплохо воспринимаем явления «макромира» (тот срез физической реальности, который мы так называем).

Причем и в «макромире» мы действуем весьма специфично и даже тут наши возможности весьма ограничены. Птицы, рыбы, рептилии и пчелы – все из «нашего» мира – видят мир куда более полноцветным, нежели мы, а большинство крупных млекопитающих распознают запахи и звуки лучше нас.

Кроме того, не следует забывать, что наша психика эволюционно приспосабливалась только к тем явлениям окружающего нас «макромира», которые были актуальны для наших предков на момент, когда они находились под давлением естественного отбора.

Так или иначе, но выделение этого «мира» в отдельную «физическую реальность», судя по всему, не является неким имманентным актом саморасчленения физической реальности как таковой и самой по себе. Грубо говоря, не она делит сама себя на эти части, а просто мы способны воспринимать ее лишь на этом «срезе», причем, только потому что, в свою очередь, так сконструированы эволюцией.

Тогда чего стоит подобное деление физического мира на указанные подмиры? А чего в таком случае стоят «физические законы», которые работают лишь на «площадках», которые произвольно отведены им самим устройством нашей психики?

28. Попробуем провести мысленный эксперимент: допустим, что выделение «макромира» – лишь некий баг, обусловленный специфическим устройством нашего мозга.

Попытаемся думать так, словно бы физический мир един и определяется своими закономерностями единообразно (то есть, независимо от произвольно выделяемого нами «уровня» организации физической материи), начиная, разумеется, с микроуровня.

Применим идею структуры атома в отношении собственного физического тела. Тут же, понятное дело, выясняется, что мы (в отличие от «черной дыры», например) состоим фактически из одной пустоты, причем, она еще и волнится.

Мы испытываем затруднение, пытаясь представить себе как такое возможно (с другой стороны, все «законы природы», которые мы изобретаем (усматриваем), как раз-таки представимы, что начинает смущать еще больше).

При этом, нет никаких осмысленных оснований думать, что «пустота» и «волноватость» наших тел иллюзорна – на уровне микромира все, вроде бы, именно так и устроено [Н. Бор]. Кстати, еще более непредставимым кажется тот факт, что местоположение элементов нашего физического тела является вероятностным [М. Борн, В. Гейзенберг].

Или вот еще одно важное обстоятельство: время, если мы говорим о мире микрочастиц, – это лишь иллюзия, бессмысленная функция [А. Эйнштейн]. Если вы (как внешний наблюдатель!) не определяете некоего паттерна отношения между частицами, за изменением которого станете затем следить, то выяснится, что этот мир сам в себе неизменен [Р. Фейнман].

Прямое следствие из этого факта состоит в том, что смерти нет. Действительно, на уровне микрочастиц умереть невозможно. Впрочем, это как-то не очень согласуется с нашей интуицией, плюс не слишком обнадеживает и вообще кажется очень и очень странным.

Тут-то как раз и вмешивается идея «уровней организации»: мол, жизнь – это «сложный эпифеномен», «эмерджентное свойство» и т. д., который возникает как раз на более высоких уровнях организации материи, следовательно нужно смотреть туда – где жизнь и возможна, и невозможна, а не туда, где о ней вовсе не может быть и речи.

Это звучит чрезвычайно логично и убедительно, но для чего эта идея «вмешивается»? – вот в чем вопрос.

А вмешивается она для того, чтобы спрятать и даже дезавуировать обнаруженный парадокс. Последний же состоит вовсе не в том, что мы не можем представить себе макромир, спроецировав на него свои знания о микромире, а в том, что те законы, которые мы, как нам кажется, усмотрели в «микромире», усмотрены нами тем же способом, каким мы организовываем наше знание «макромира».

Иными словами, у нас с вами есть лишь один-единственный способ организации своих представлений о мире и этот способ возник в рамках нашей адаптации к определенным условиям нашего биологического существования. Никакого другого способа у нас просто нет.

Таким образом, для реконструкции тех «срезов» реальности, которые нам недоступны в силу нашей эволюционной ограниченности, мы используем все тот единственный способ, которым мы обладаем, но делаем несчетное количество оговорок – «принцип дополнительности», «принцип неопределенности», «искривление пространства» и т. д.

29. Но если дело обстоит таким образом, то как мы можем быть уверены в том, что тот способ, которым мы организуем свой «макромир», правильный?

Разве не очевидно, что если мы не имеем возможности организовать в своем представлении непротиворечиво весь физический мир, то и в частном случае (когда мы рассуждаем, например, о «макромире»), мы, в действительности, тычем пальцем в небо?

Как может оказаться истинным такой способ организации наших представлений о мире, который распространяется только на незначительную его часть, тогда как даже границы между этими частями проведены «на глазок»?

Кажется, что этому противоречат научные данные – в конце концов, законы Ньютона в нашем мире работают, да и атомные реакторы взрываются не так часто. Но дело вовсе не в том, что какие-то данные науки неверны. Ничто из того, о чем здесь идет речь, не мешает им быть эффективным инструментом взаимодействия с физической реальностью.

Речь о другом: то, что мы выявили в физическом мире некие работающие закономерности, не значит, что мы понимаем, что там – в этом самом мире – происходит на самом деле.

«Теория теплоты», возникшая в науке в XVIII веке, будучи по существу абсолютной ахинеей («теплоты», как мы теперь знаем, попросту не существует), была очень эффективной научной теорией, «работала» и дала много полезных результатов.

Иными словами, если некое наше знание «работает», это еще не значит, что мы действительно понимаем то, почему оно «работает».

Диагноз эпилепсии, инсульта или инфаркта можно поставить и без знания патогенеза данных заболеваний – просто по внешним признакам. Эпилепсию веками считали божьим проклятьем, инсульт – «апоплексическим ударом», а инфаркт – последствиями «грудной жабы». Никто не знал, что происходит с организмом человека на самом деле[124]124
  Впрочем, и сейчас наши представления о заболеваниях – это только наши представления, не более того, пусть и весьма функциональные.


[Закрыть], но это не мешало работе врачей, по крайней мере в том объеме, в котором они ее выполняли.

Мы легко обманываемся «объяснительными моделями», и последнее, в чем мы начинаем сомневаться – это в самом том способе, каким мы организуем свои представления о реальности.

30. Однажды Людвиг Витгенштейн застал свою студентку врасплох следующим вопросом: «Почему люди думали, что Солнце вращается вокруг Земли?». «Это же очень просто, – ответила студентка, – ведь солнце каждое утро встает на Востоке и садится на Западе». «Но ровно тот же эффект возникает и в случае, если допустить вращение Земли вокруг своей оси», – парировал Витгенштейн.

Иными словами, дело не в том, что происходит с Солнцем или с Землей, дело в том, что человек считал себя стабильным и стационарным центром мира – это была часть того способа, которым он организовывал свои представления о реальности. И конечно, у него не было никаких оснований в себе сомневаться. С какой стати?!

Джордж Мур не сомневается в том, что у него есть рука. Вот, он даже может ее предъявить! Но давайте задумаемся о том, какое количество оговорок необходимо сделать, чтобы уверенность Мура не выглядела полным сумасшествием.

Во-первых, Мур действительно не должен быть безумен. Иначе как мы можем исключить галлюцинацию? Во-вторых, после опытов Вилейанура Рамачандрана встает вопрос – что там у него, у Мура со «схемой тела»? В-третьих, что станется с его уверенностью, если мы подадим информацию о его руке в зрительную зону коры его мозга непосредственно от электронного микроскопа, например?

То есть, вопрос не просто в «образе мира», который мы создаем, а в самом том способе, которым мы реконструируем реальность. А способ, который мы используем, настолько же оправдан, насколько и сомнителен.

Реконструируя реальность так, как мы это делаем обычно, мы вполне можем создать понятное нам (представимое нами) представление. Причем, само возникновение у нас такого – представимого – представления, и послужит нам доказательством истинности проведенных нами изысканий (созданных нами реконструкций – моделей реальности). Эта змея постоянно цепляет свой хвост.

Тогда как, по уму, факт «самоподтверждающихся» реконструкций должен был бы указывать нам на обратное – на отсутствие действительных критериев достоверности наших реконструкций.

Думать, что мы можем создать корректное представление о действительном, значит предполагать, что мы созданы эволюцией для того, чтобы это действительное познавать. Но у нас нет никаких причин рассуждать подобным образом.

Впрочем, и усомниться в «очевидности» наших представлений совсем несложно: как правило, достаточно осведомиться на предмет оснований, лежащих в основе наших «объяснительных моделей». В конечном счете мы с неизбежностью дойдем до места, где можно будет, подобно Муру, сказать только одно: мы так это воспринимаем (видим, чувствуем, пониманием, осознаем, представляем).

То есть, мы в конечном счете гарантированно упремся в эту а-ля геделевскую неполноту – обнаружим тот пункт, который изнутри системы недоказуем, и является, по сути, фундаментальным допущением, на котором вся эта система, на самом деле, и зиждется.