Текст книги "Комплект книг: Мышление. Системное исследование / Законы мозга. Универсальные правила / Психософический трактат"

6. Мы заложники фундаментальных заблуждений: нам вбили в голову, что «язык говорит сам за себя», что мы можем на него опираться, что он точен.

Это неправда – он нем, аморфен и предельно умозрителен. А если уж совсем начистоту, то ведь и нет никакого языка самого по себе; есть лишь тот способ, которым мы коммуницируем с другими людьми, но «коммуницировать с другими людьми» и «познавать нечто» – это вовсе не одно и то же.

7. Мы изучаем язык – тот самый, который считаем родным, – интуитивно угадывая смысл слов, которыми пользуются в нашем присутствии окружающие нас другие люди. Он, скорее, социальная игра, а не языковая игра.

Никто не учил нас языку как таковому. Нас учили чему-то другому – показыванием (мол, смотри – это «человек», а это «собака»), где-то мы и сами догадывались, о чем идет речь (из контекста, мысленно проигрывая соответствующие ситуации, объясняя себе непонятное уже понятым как-то).

То есть, нас учили социальному взаимодействию, коммуникации, обмену знаниями, а не языку.

Как, например, вы уяснили для себя значение матерных слов? Я узнал об их существовании в весьма сознательном возрасте, и поэтому хорошо помню, как это происходило.

Меня отправили в спортивный лагерь секции мотокросса, где все ребята активно использовали ненормативную лексику. Я же к стыду своему не знал ни единого матерного слова. Впрочем, я как-то понимал, что имеют в виду мои товарищи, когда говорили, например, что я должен взять некую «штуковину» и «ударить» с ее помощью по другой «штуковине». И все это несмотря на то, что обе эти «штуковины» и даже указание – «ударь», обозначались по сути одним и тем же словом!

Матерный язык, используемый моими товарищами, был для меня лишь набором странных звуков. Однако мне вполне хватало контекста ситуации и сопутствующих невербальных стимулов, чтобы понять, о чем идет речь.

То, что это конкретное слово (звук) в действительности означает мужской половой член (а другие подобные слова – другие человеческие органы и действия сексуального характера), я понял лишь из анекдотов, которые ребята безостановочно рассказывали друг другу.

Не понимая анекдота, я проигрывал в голове соответствующую историю, пытаясь представить, что эти слова могут значить, чтобы возник эффект шутки. Остальным действительно было весело, а потому у меня был очевидный критерий, и я достаточно ловко решал эти ребусы.

В конце концов разобрался что к чему – понял действительное значение матерных слов. Причем, даже в тех случаях, когда речь шла и вовсе о загадочных для меня вещах. Например, я вообще ничего не знал тогда про мастурбацию (мои товарищи, конечно, не пользовались научной терминологией и называли ее другими словами). Однако, из череды анекдотов на эту тему мне удалось понять не только значение данных матерных слов, но то, как соответствующее действие производится и к чему оно должно привести.

Это хороший пример того, каким образом мы осваивали значения всех слов, которыми сейчас пользуемся. То есть, язык (точнее – использующие язык другие люди) оснастил нас не только средствами для успешной ориентации в социокультурном пространстве, он и обучил нас множеству важных действий, рассказал нам о явлениях, с которыми мы не сталкивались.

8. Представьте, что вы глухи, слепы и вдобавок парализованы, а тут вдруг появляется нечто, что позволяет вам видеть, слышать и даже двигаться. Как бы вы отнеслись к этому «нечто»? Насколько вы бы стали ему доверять? Думаю, тут вариантов нет – перед нами спаситель и божество!

Таков язык и потому наша вера в него безусловна. Мы верим словам и тому, что за ними скрывается что-то реальное (даже если знаем об обратном). Эта наша убежденность в правдивости языка абсолютна, а потому без всяких проблем распространяется не только на те слова, что обозначают «органы» и «действия» (дурное дело – нехитрое), но и на любые языковые химеры.

9. Проблема, казалось бы, должна возникнуть там, где на референты соответствующих слов никаким образом указать нельзя (например, «любовь», «предательство», «власть» и т. д.).

Но у нас есть языковой контекст, состоящий из «органов» и «действий», так что нам остается лишь подключить «интуитивное понимание» и все становится «ясно как белый день».

Можно ли понять, что имеют в виду люди, использующие слова, на референты которых невозможно указать? По логике вещей это вряд ли осуществимо. Но ведь нас, по большому счету, и не интересует референт, нас интересует возможность взаимодействия с этими людьми. Какая разница, о чем именно они говорят или что они имеют в виду, если нам надо просто с ними договориться?

Таким образом возникает совершенно замечательная ситуация, при которой мы вполне «понимаем» друг друга, совершенно не понимая при этом, о чем же каждый из нас на самом деле ведет речь.

Никто не знает, что такое «справедливость», «свобода», «добро», «атом», «пространство» или «эволюция». Никто не знает, что такое «реальность». Но у каждого из нас есть некое «интуитивное понимание», «теоретическое представление», и мы договариваемся друг с другом, хотя, в действительности, мы просто уладили проблему социальной коммуникации.

10. Представьте, что вы находитесь в некой комнате в очках виртуальной реальности. Здесь кроме вас еще несколько таких же «счастливчиков», но у каждого в очках свое VR-видео – один блуждает по джунглям, другой стреляет в тире, третий совершает прогулку по Марсу, а у вас перед носом Собор Святого Петра в Риме.

Вы все двигаетесь по этой комнате, что-то делаете и временами натыкаетесь друг на друга. Столкнувшись, вам придется договариваться. И вы легко это сделаете, имея такое желание, хотя каждый будет уверен, что соответствующее событие случилось в его VR-реальности. Вот что такое, на самом деле, пресловутая «интуитивная понятность».

Примерно таким образом мы себя и ведем, когда используем слова, не имеющие референта, на который можно было бы указать с предельной определенностью.

Забавно, что все разговоры друг с другом, которые мы считаем «важными», «сущностными», «принципиальными», как правило, подразумевают использование именно таких – нерефентативных – слов. Разговоры о реальности, например.

11. Впрочем, даже возможность указать на референт однозначно, не решает задачи понимания.

Я например так и не понял, какую функцию выполняет кар бюратор, который мои товарищи по спортивному лагерю называли тем самым словом, производным от нецензурного обозначения мужского полового члена. Впрочем, снять его с мотоцикла и «продуть» я все-таки, следуя их витиеватым инструкциям, смог – мы договорились.

Так что, я почти уверен, что все эти языковые (а по существу, социальные игры) не имеют ровным счетом никакого отношения к тому, о чем, как нам кажется, мы ведем речь, когда говорим о реальности и о возможности ее понимания.

Но мы этого не замечаем, что, как мне представляется, и является основой того самого – ключевого – «скандала в философии».

12. До сих пор было принято говорить о двух «философских скандалах».

Первый носит оценочный характер – мол, нельзя не считать скандалом тот факт, что за многовековую историю философии, в ней не было сформулировано ни одного тезиса, очевидность которого признавали бы все философы.

Второй, сформулированный Иммануилом Кантом:

«…нельзя не признать скандалом для философии и общечеловеческого разума необходимость принимать лишь на веру существование вещей вне нас и невозможность противопоставить какое бы то ни было удовлетворительное доказательство этого существования, если бы кто-нибудь вздумал подвергнуть его сомнению»[118]118
  Кант И. Критика чистого разума.


[Закрыть].

13. Но оба этих скандала полностью нивелируются современной нейрофизиологией.

Относительно Кантовской интерпретации выяснилось, что проблема не в том, существуют ли вещи вне нас, а в том, что не существует «нас» как таковых.

Действительные мы и есть это «внешнее» по отношению к нам «существование». Мы (как «я») – лишь языковая игра, а реальные мы (всякий активный в данный момент участок нашего мозга) находимся по ту сторону этой языковой игры.

То есть, фактические мы – та самая вещь, которая, по Канту, недоказуема, что, конечно, абсурдно. Проще говоря, на веру мы принимаем как раз наше «я» (производим его своей верой[119]119
  В методологии мышления мы называем такие фантомы «форпостами веры».


[Закрыть]), а вовсе не «существование вещей».

14. Из этого следует и необходимое понимание первой версии «скандала в философии». Он вполне естественен, только вот «скандалом» его назвать уже никак нельзя, скорее – недоразумением.

В свое время еще Людвиг Витгенштейн объяснил, что причина «философских проблем» – те самые языковые игры, и этот его тезис превратился в полноценную философскую программу, получившую название «лингвистический поворот».

Но с точки зрения «нейрофизиологического переворота», о котором говорит методология мышления, даже это решение не было в достаточной степени радикальным: оно не позволяет разрешить «скандал в философии», поскольку языковые игры принципиально неразрешимы.

По причине этой неразрешимости невозможно, чтобы философия обзавелась некими «очевидными» для всех философов «тезисами». О чем бы ни говорили философы, они вынуждены пояснять слова, которыми они пользуются, а делая это, они с неизбежностью натолкнутся на факт принципиальной невыразимости действительной реальности в языке.

Как ни крути, мы снова и снова обнаруживаем себя в комнате, населенной персонажами в VR-очках. Возможная в таких обстоятельствах дискуссия не имеет ровным счетом никакого смысла, а устраивающая всех договоренность возможна и без этих дискуссий (если, конечно, участники конкретного VR-аттракциона в ней нуждаются).

15. В конечном счете, радикализация, на которую мы, вследствие неизбежного «нейрофизиологического переворота» обречены, состоит вовсе не в разрешении языковых игр, но в устранении самого игрока – «человека, играющего в язык», этого homo ludens logos[120]120
  Лат. – «человек» «играющий» «язык».


[Закрыть].

Высказываясь метафорически, подлинным «скандалом в философии» является существование философов.

Впрочем, это не отменяет возможности быть мыслителем – тем, кто не претендует на знание (любовь к) некой мудрости, которой, конечно, нет, но пытается мыслить реальность как она есть.

16. Любые наши попытки определить реальность наталкиваются на некие границы, но единственная граница, которая тут действительно есть – это сам человек (человек, думающий о себе, что он может мыслить реальность, представляющий себя в образе некоего ментора по отношению к ней, наблюдателя, объективатора, познающего и т. д.).

Только принципиальное признание того факта, что реальность не имеет никаких «естественных» границ, что все они нами придуманы, умозрительны, мнимы, открывает перед нами принципиально новую возможность обретения себя в реальности с помощью мышления.

Речь, таким образом, должна идти, в некотором смысле, о дегуманизации познания – то есть, об изъятии и устранении «познающего» из того способа, каким мы организуем свое знание о реальности. Разумеется, речь не идет о физическом устранении человека, но лишь об устранении его привилегированного статуса – «того, кто может познать».

17. Идея убрать «познающего», «наблюдателя» из логики познания может казаться абсурдной – мол, зачем тогда это все, если мы устраняем из уравнения нас самих?

Это важно понять: мы-реальные (что бы это ни значило) неустранимы, а вот наши представления о себе как о «познающих», «наблюдателях» и «мере всех вещей» – это как раз чистой воды иллюзия и заблуждение (что я, в частности, и попытаюсь показать в этой книге).

При всем желании, мы не можем вычеркнуть себя из действительности (это и правда нелепо), но мы можем увидеть и признать мнимость некоего собственного, выдуманного нами статуса, а также и принципиальную невозможность соответствующего функционала.

18. Ирония в том, что изгоняя мнимого «себя» из этого уравнения, мы обретаем действительных себя – то, чем мы являемся на самом деле. Потому что, конечно, не мы не можем бытийствовать в реальности как представление о себе, но только в качестве себя-действительных.

Если же это действительное спрятано, экранировано представлением о «я», то оно и не функционально.

Чтобы мы ни делали, мы есть – реальны в реальности. Но важно то, каким образом организованы эти отношения нас и реальности: это могут быть отношения реальности, а могу быть мнимые отношения – как представление об отношениях.

Вообразите нарисованный на бумаге молоток и настоящий гвоздь – это наше типичное положение в отношении реального: представление против действительного.

Если мы хотим быть эффективными в реальности, мы должны быть реальным, а не нарисованным, молотком. Мы должны быть самой этой реальностью, а не фикцией, пусть и с безграничными, но выдуманными, возможностями (например, познания).

19. Да, наш мозг – это тот единственный ресурс, которым мы обладаем. Вопрос в том, как мы его используем.

По сути, речь идет о некоем инструменте, от использования которого зависит и наш урожай в реальном. Быть может, он и не идеальный – этот инструмент, и ограниченный, – но всякий действительный молоток, в отличии от нарисованного, можно использовать с толком (хотя можно и потерять в собственном гараже).

Устранение «познающего» – лишь способ условного снятия иллюзорных границ (той пунктирной сетки, которую мы набрасываем на реальность, желая внести в нее некоторую определенность). Это еще не решение проблемы. Освобождение мозга от этих пут – лишь исходный пункт и точка отсчета.

Избавляясь от «познающего» («наблюдателя») мы вовсе не лишаемся тех расчетных мощностей, которыми обладаем, благодаря функциональности нашего мозга.

Наш мозг был создан эволюцией для организации фактов действительности, и не его вина в том, что мы использовали эту его функцию не по назначению (переориентировав ее с фактов действительности на игру с представлениями о ней).

В конце концов, мы же способны сократически признать собственное незнание – «я знаю то, что ничего не знаю», – даже если все кажется нам понятным и очевидным. Пусть это и интеллектуальная уловка, но она работает как средство обнаружения новых фактов.

То есть, теоретически мы можем устранить себя как цензора, самовольно определяющего ценность и состоятельность фактов реальности в угоду предзаданному результату («потребному будущему», как сказал бы П. К. Анохин), цензора, решающего, что следует считать фактом реальности, а что нет.

Пусть это не может быть системным решением и пусть это случается лишь в единичном моменте, но это работает.

Важно, что подобная аннигиляция «нас» вовсе не лишает нас того ресурса, которым обладает наш мозг. Напротив, он делает этот ресурс куда более функциональным – мы уже не так детерминированы прошлым опытом, концептуальным аппаратом и т. д.

То есть, устраняя нашего «знайку» мы вовсе не превращаемся в «идиотов», мы лишь перестаем видеть в реальности то, что хотим, и можем увидеть в ней то, что в ней действительно происходит.

21. Выводя себя из игры (лишая себя статуса игрока), мы не теряем своего присутствия в реальном. Но каковы наши возможности, обусловленные этим нашим действительным присутствием в том, что происходит на самом деле?

Именно определение этих возможностей и является, как мне кажется, наиважнейшей задачей. И решать ее можно лишь последовательно задаваясь одним и тем же вопросом – «Что такое реальность?», озадачиваясь им снова и снова по мере разработки и производства новых и новых необходимых нам интеллектуальных объектов.

«Что такое реальность?» – вопрос, который важен нам не сам по себе, и не потому, что мы действительно хотим найти на него ответ, а потому, что он позволяет нам должным образом озадачиться, обнаруживать факты и организовывать их. То есть, роль этого вопроса сугубо функциональна.

22. Реальность – это не какая-то штука, которая пылится в ларце, спрятанная от глаз любопытствующих. Реальность – это то, что происходит. Она все, с чем мы, как реальность, имеем дело.

Наше мышление тоже происходит (то есть, оно реально), и если ткань реальности едина, то наличествует, вероятно, и такой способ реконструкции нашего мышления, который является одновременно и способом реконструкции реальности – того, что происходит.

Иными словами, реальность мышления (то единственное, что нам доступно) есть предъявленная нам реальность как таковая. Поэтому задаваясь вопросом «Что такое реальность?» и проясняя через этого собственное мышление, мы обнаруживаем саму реальность.

23. Мы никогда не узнаем ответа на вопрос – «Что такое реальность?», но мы многое узнаем, отвечая на него.

В этом весь смысл озадаченности: мы задаемся вопросом о чем-то, что действительно есть, благодаря этому обнаруживаем факты, и лишь обнаружив их, узнаем, на какой «вопрос» мы, на самом деле, нашли ответ, а точнее – мы понимаем, как нам надлежит действовать.

Сначала озадаченность, потом факты, а потом уже усмотрение того, что мы действительно, как теперь выясняется, хотели найти. Именно таким путем мы и пойдем в этой книге.

24. Методология мышления, конечно, не является философской дисциплиной, поскольку не ставит вопрос об истине, считая его бессмысленным.

Можно было бы, наверное, сказать, что истинна реальность, но это тавтологичное высказывание, которое ничего нам не сообщает.

Ценность всякой реконструкции реальности определяется тем, насколько хороши результаты, которые она позволяет нам получать.

Важно то, насколько эффективно мы решаем стоящие перед нами задачи, а не абстрактное знание «истины», которое, по множеству очевидных причин, невозможно.

25. Задача методологии мышления – мыслить реальность. И хотя эта формулировка тоже кажется бессмысленной, сам этот вопрос – «Что такое реальность?» – отнюдь не бесполезен.

Реальность – это все, что происходит. Но как живущие, чувствующие и мыслящие существа, мы имеем дело лишь с собственными версиями реальности, а не с реальностью как таковой. Пожалуй, это единственное, что мы можем сказать о реальности с полной определенностью.

Собственно в этом и заключается фундаментальный парадокс, лежащий в основе методологии мышления: реальность принципиально недоступна для нас, однако же, все, с чем мы имеем дело, включая и наши собственные версии реальности, реально.

Данный парадокс представляет собой головоломку, над которой следует поразмыслить.

1. Все, что происходит, является реальным. Не важно, в каком смысле это является реальным, важно, что это есть, потому что это происходит (а то, что не происходит, того и нет).

2. У реального нет границы, и потому бессмысленно говорить, о некоем наблюдателе реального, с одной стороны, и реальности, которую он наблюдает, с другой.

3. Отсутствие «наблюдателя» противоречит нашей интуиции: нам кажется, что есть мы, а есть реальность, которую мы воспринимаем. Осознать абсурдность этого противопоставления крайне сложно.

Единая (хотя это уточнение и бессмысленно) реальность – все, что происходит, – как-то соотносится сама с собой внутри себя самой. Нам только кажется, что у нас есть некий привилегированный статус «наблюдателя», это иллюзия.

4. На это можно возразить, что, мол, есть же наши представления о реальности, которые не являются самой реальностью (как «карта» не является «территорией»), то есть граница существует. Мол, есть окружающий меня мир, а есть та модель этого мира, которая возникает в моем мозгу.

Возражение резонное, но оно не учитывает главного: когда что-то возникает в нашем мозгу (любой образ, представление, умозаключение и т. д.) – это уже реальность, потому что это то, что происходит. Это уже территория, а не карта.

5. Когда мы производим «карту» реальности, мы производим реальность. «Карта» только кажется нам формой представления «территории» (реальности), в действительности – она неотъемлемая ее часть.

Мы не имеем ничего, кроме «территории» – пространства реального.

6. Подумаем о ловушке, в которой мы оказались. Идея о том, что в нас есть некий центральный «наблюдатель» сама по себе является представлением – моделью модели (моделью модели того, в каких отношениях я, как наблюдатель, нахожусь с реальностью).

7. Вы не можете быть одновременно наблюдателем и думать о себе, как о «наблюдателе» (и вы не можете наблюдать «наблюдателя» в себе).

Вы или наблюдаете – и это происходит (то есть, это реальность), или вы думаете о себе как о «наблюдателе», но уже не будучи наблюдателем.

8. Думая о себе как о «наблюдателе», вы наблюдаете, устраняя в себе «наблюдателя». Впрочем, это только частный случай устранения «наблюдателя».

Да, когда вы думаете о себе, как о «наблюдателе», нечто, конечно, происходит – например, сам процесс этого вашего размышления реален. Но реален именно он, а не то, что, как вам кажется, вы в этом процессе делаете.

9. У реального нет естественной границы – мы не знаем, где оно начинается, а где заканчивается. Реальное как бесконечная крышка, причем, без ручки – ее не подцепить, за нее не ухватиться.

10. Неухватываемость реальности разочаровывает, и мы идем на хитрости. Мы пытаемся что-то с ней сделать, как-то ее преобразовать, чтобы она стала «доступной» для нас и наших воздействий.

Это кажется хорошей идеей, но только на первый взгляд, поскольку мы сами реальны и мы не можем покинуть пределов реальности (она – все, что происходит, и все, что есть).