Текст книги "Комплект книг: Мышление. Системное исследование / Законы мозга. Универсальные правила / Психософический трактат"

Таким образом, всякий раз, когда мы оказываемся перед необходимостью разделить реальность на «уровни» (поскольку иначе наши модели перестают работать) – у нас есть возможность понять, что мы думаем о ней неправильно.

Причем, виной тому будет, вероятно, сам тот способ, которым мы привыкли производить свои реконструкции.

Право, у нас всегда есть повод сомневаться в том, что в этой комнате нет носорога. Даже если он нам ничуть не мешает.

31. Когда Мартин Хайдеггер говорит о «несокрытости истины» (то есть, об открытости нам реального), а Людвиг Витгенштейн – «Не думай, а смотри!» (то есть, о реальном), речь, по сути, идет о том, что реальное можно некоторым образом «видеть», но нельзя понять.

«Понять» в данном случае – это представить как некий целостный, «понятный» образ, создать в пространстве своего мышления ясную и непротиворечивую репрезентацию некоего явления, аспекта реальности, какой-то ее области.

Действительно, если реальность сообщает нам о себе парадоксами, трудно рассчитывать на то, что ее образ (образ некоего ее фрагмента) может быть «понятным». Любой образ неизбежно является аппроксимацией – то есть подведением реальности под некую заданность, под некий формат.

Эта аппроксимирующая тактика, обеспечивающая подгонку данных реальности под изготовляемый психикой образ, сведется, в конечном итоге, к тому, что какие-то факты окажутся проигнорированы, каким-то будут приписано избыточное значение, иные, напротив, будут сглажены и уведены в тень.

32. Скульптор говорит о себе, что он не создает фигуру из камня, а лишь отсекает от него лишнее. Созданная им скульптура, действительно, взята из этого камня, но она взята из него сообразно воображению скульптора.

Да, в некотором смысле, она уже находилась в этом камне, но с тем же успехом в нем находилось еще и множество других скульптур, которые так и не были из него изготовлены, а теперь уже никогда и не будут.

Примерно таким же образом, как этот скульптор, работает и наш мозг: он создает из фактов реальности образ, который он – сам наш мозг – заведомо в этой реальности и усматривает.

Наш мозг тенденциозно сепарирует факты, уже как бы зная заранее, что именно он собирается «вынуть» из этого камня реальности. Те факты, что кажутся ему подходящими, он оценивает как действительные, а те, которые не подходят под этот образ, им просто игнорируются.

После того, как скульптор уже высек из камня свою скульптуру, почти невозможно представить, что в этой глыбе могла скрываться и какая-то другая форма. Это как раз пример тенденциозности работы нашего мозга – после того, как мы знаем (увидели, представили), каким может быть конечный результат, мы считаем (уверены, ограничены этим своим представлением), что только этот результат и может быть.

На самом деле, речь идет о фундаментальной закономерности восприятия – наш мозг не воспринимает реальность, как она есть, а постоянно пытается предугадывать какой-то определенный результат [П. К. Анохин, М. Чангизи, М. Каку].

То есть, образ, который возникнет в результате нашего контакта с реальностью, пусть и с изрядной долей вариативности, уже всегда нами этой реальности предзадан.

Тогда как подлинная реальность – это сам тот камень, который может быть превращен в разные «скульптуры». Ставить ее в зависимость от того, что взбредет в голову конкретному «скульптору» (тому или иному мозгу, например), странно.

33. Давление генерируемого психикой образа на организуемую ею же таким образом реальность – есть искажение.

По сути, создание нашим мозгом некого «представления о реальности» – это процесс производства таких отношений между фактами реальности, которые не принадлежат ей непосредственно, а выдуманы нами в рамках «творческого» переосмысления реальности.

В каком-то смысле, конечно, можно считать, что и эти, произведенные нами отношения между фактами реальности, в некотором смысле находятся в реальности изначально, но ошибкой было бы думать, что они реальны, если мы понимаем под реальностью то, что происходит на самом деле, а не то, что может или могло бы происходить.

Ошибка с неизбежностью вкрадывается в наши расчеты уже на этапе определения конкретного аспекта реальности, ее фрагмента, который мы примемся представлять.

В действительности, мы ведь не просто «вынимаем» скульптуру из камня, но еще и камень из горы, гору из материка, а материк – из Земли. То есть, какие-то отношения (возможно, чрезвычайно существенные), в которых находится этот фрагмент реальности, априори аннулируются.

Если, опять-таки, понимать реальность как то, что происходит, а не то, что могло бы происходить, то она и не может быть фрагментирована, разделена на некие отдельности.

Иными словами, считать, что мы можем «понять» какую-то часть реальности истинно – то есть, как действительную реальность, как то, что происходит на самом деле, – было бы фундаментальным заблуждением.

34. Аппроксимация совершенно неизбежна. Задача методологии мышления состоит лишь в том, чтобы минимизировать соответствующие искажающие эффекты, с одной стороны, и постоянно напоминать аппроксиматору о том, что он аппроксимирует, то есть искажает реальность, какие бы действия над нею он не выполнял.

Реконструируя реальность как того требует методология мышления, мы, потому, постоянно оставляем своего рода зазор неопределенности.

То есть, нам не следует пытаться сложить факты в некий понятный нам и легко представимый образ. Наша задача – видеть соответствующий аспект (фрагмент) реальности как пространство фактов, которые продолжают находиться в нефиксированных (до некой финальной определенности) отношениях.

Именно этой цели и служит понятие «специального интеллектуального объекта», то есть некоего образа-реконструкции, который, вместес тем, содержит всебе некое неопределенное «х».

Этот «х» – нечто неизвестное, что-то, что в какой-то ситуации (положении вещей) может быть несущественным, а потому наша аппроксимация себя оправдывает, но в другой ситуации (при ином положении вещей) способно и перевернуть доску – оказать фундаментальное воздействие на систему обнаруженных нами отношений фактов реальности.

Вопрос, таким образом, заключается в том, стремимся ли мы к финализации, закруглению, окукливанию произведенной нами реконструкции? Если мы тяготеем к этому сворачиванию нашей реконструкции в образ (представление), то произведенная нами аппроксимация в какой-то момент неизбежно приведет к ошибке.

Однако, если мы способны противостоять этому, оставлять эти гештальты незакрытыми, незавершенными, подвижными, вариативными (как в случае с оптическими иллюзиями), мы сохраняем возможность:

• во-первых, для рекомбинации (если этого потребует наличная ситуация – некое новое положение вещей) элементов нашей реконструкции реальности;

• во-вторых, для сцепления этих специальных интеллектуальных объектов пространства нашего мышления с гештальтами-реконструкциями каких-то других фрагментов реальности;

• в-третьих, для обнаружения новых содержательных контекстов, в которых эта наша реконструкция реальности может оказаться уместной и оправданной.

Таким образом, важно правильно понимать указания, которые, не сговариваясь, дают нам Мартин Хайдеггер и Людвиг Витгенштейн.

Когда Хайдеггер противопоставляет «несокрытое» некоему условному das Man, а Витгенштейн «смотрение» (усматривание) «думанию» (представлению, решению, выводу), речь идет, в первую очередь, о процессуальности этих действий – то есть, о некой незавершенности этих актов, о сохранении той самой неопределенности. По сути, это требование несворачивания фактов реальности в какую-то, пусть и удобную, но мертвую конструкцию идеаторного представления.

Мы не можем схватить «несокрытое» истины (реальность как она есть) – поймать его в силки, вычленить, повязать и повесить на стену. Но мы можем вглядываться в него, чего и требует Витгенштейн, удерживая себя от того, чтобы прийти к неким выводам и заключениям.

По сути, речь идет о том, что реальность как она есть может быть дана нам лишь в акте нашей озадаченности, когда зрению еще не мешает то, что нами уже усмотрено и «установлено окончательно».

Сохраняющаяся в нас, длящаяся озадаченность оберегает нас от утраты интереса к реальности, которая, в ином случае, очень скоро и ошибочно покажется нам «понятной».

35. Иными словами, с позиций современной нейрофизиологии ни Хайдеггер, ни Витгенштейн, говоря так о «несокрытости» реальности, не занимаются какой-то абстрактной метафизикой. Они указывают как раз, можно сказать, на физику реальности, которая и есть то, что происходит на самом деле.

Всякая «сокрытость» обусловлена лишь способом обработки информации (если, конечно, вывести за скобки тот факт, что нам в принципе нужно ее как-то воспринимать и обрабатывать, что, само по себе, уже является ее искажением).

Но нам от этого никуда не деться – мы, в любом случае, являемся своим мозгом, который устроен так, как он устроен. Эти полтора килограмма нервных клеток с неизбежностью лежат «по ту сторону» реальности, которую они пытаются воспринимать и реконструировать.

Да, дело обстоит именно таким образом: бесконечность реальности с той стороны и полтора килограмма нейронов – с другой. Все, что эти нейроны будут способны воспринять и реконструировать «с той стороны» – и есть наша гносеологическая, так сказать, мощность.

Так является ли этот императив – «Смотри на несокрытую твоими представлениями реальность!» – возможным к реализации? Как?

Может ли это указание лечь в основу полноценного исследовательского проекта, стать основой наших новых отношений с реальностью? Может ли сама наша жизнь быть организованной так?

36. Взглянем на научные данные. По существу, вся работа нашего мозга, есть, как говорил Иван Петрович Павлов, «бесконечное стремление к динамической стереотипии».

Современные нейрофизиологические исследования лишь подтверждают этот павловский тезис: мозг перманентно занят созданием целостных образов и распознаванием известных ему целостных образов. Наша психика все, в некотором смысле, округляет до неких целостностей.

Мы не видим слепого пятна у себя глазу, хотя оно всегда перед нами. Все китайцы, ровно как и все тигры для нас «на одно лицо». Впрочем, даже когда мы смотрим на собственное лицо в зеркале (специально не приглядываясь), мы, как выясняется, видим не реальное изображение (то, каково наше лицо сейчас), а то, каким мы свое лицо помним [К. Фрит].

Мозг занят превращением единичных и разрозненных сигналов в целостные функциональные системы, он формирует своего рода аппроксимационные паттерны реагирования (паттерны восприятия и действий – «центральные генераторы паттернов» [Ф. Делкомин, Д. А. Сахаров]) сообразно тем задачам, которые он по каким-то причинам должен решать.

То есть, наш мозг осуществляет максимальную универсализацию «раздражителей» под наличествующие в нем формы реагирования (понятно, что создавать некий «образ» чего бы то ни было, не имея возможности на него отреагировать, а лишь для того, чтобы он был, бессмысленно).

Исходя из принципа эволюционной целесообразности такой подход вполне оправдан. Что, впрочем, только лишний раз подтверждает тезис о том, насколько наш мозг неприспособлен к действительной работе познания.

Сам наш способ познания мира, как выясняется, есть препятствие к его познанию.

Таким образом, даже весьма беглый анализ принципов работы мозга свидетельствует о том, что, оценивая возможности психического «аппарата», нам следует исходить не из того, какие «раздражители» падают на «рецепторы» (в самом широком смысле этого слова), а из того, каковы задачи, которые он запрограммирован решать.

Если у нас нет соответствующей интенции, то внешние факторы, которые могли бы ее побудить, бессильны попасть на нашу психическую орбиту. Они не будут для нас что-то значить, они не будут иметь для нас некой ценности. Они окажутся для нас лишь «пустым местом» – ничем, которое мы просто не заметим.

37. Впрочем, из этого, весьма печального, в каком-то смысле, факта можно сделать, весьма обнадеживающий и нетривиальный вывод: если проблема не в «рецепторике» как таковой, а лишь в наличии у нас соответствующей интенции (соответствующего вопрошания или озадаченности, интеллектуального голода и нехватки), то даже наши полтора килограмма нервных клеток оказываются вполне себе функциональной машиной.

Проблема, в «объяснительных моделях» и тех самых «аппроксимирующих паттернах» (динамических стереотипах), которые мы используем. То есть, в том, что мы обычно считаем своим «знанием» и «познанием».

Именно эти «фундаментальные фикции» нам и следует переосмыслить: не «знание» и «познание», как таковые, являются нашим инструментом взаимодействия с реальностью, а те состояния, которые мы можем побуждать в своем мозге с помощью практик инициированного незнания («Я знаю, что я ничего не знаю») и длимой озадаченности («Что происходит на самом деле?»), сопровождающейся сбором фактов и практиками реконструкции реальности, разрабатываемых методологией мышления.

Остановимся на этом подробнее: если то, как мы взаимодействуем с реальностью, и, соответственно, те факты, которые мы можем из нее извлечь, определяется предустановленными в нас интенциями, то очевидно, что мы не можем заметить искажений, происходящих при сборе фактов.

То есть, сами наши фактические действия, как выясняется, нам совершенно неочевидны: вместо того, чтобы познавать реальность, мы реализуем какие-то иные свои интенции, которые не идентифицируем как движущие нами (и нашим «познанием») силы. Впрочем, мы опознаем их вот таким вот обобщенным и сомнительным образом – как «акт познания».

Именно поэтому методологические «практики» оказываются куда важнее «знаний» и «познания»: если реальность действительно не сокрыта от нас (а было бы странно нечто иное – кому и зачем понадобилось бы ее от нас скрывать?), то вопрос лишь в том, сможем ли мы сорвать с нее покров «очевидности», и насколько внимательно будем в нее затем вглядываться.

Парадоксальность ситуации, таким образом, в том, что нам надлежит угадывать «несокрытое», которое мы сами же от себя и скрываем.

38. Нам кажется, например, что язык представляет собой достаточно простую конструкцию: какие-то слова обозначают предметы (существительные), какие-то – действия этих предметов (глаголы), а какие-то – их признаки (прилагательные). Плюс еще чуточку разных нюансов – личные имена, местоимения, деепричастные обороты и т. д.

Стивен Пинкер показал, насколько подобные рассуждения наивны. Язык, как выясняется, представляет собой куда более сложную структуру: в действительности, за понятиями, которые мы используем, кроется наше понимание причинности (казуальности), целей (намерений), пространственных и временных отношений и т. д.[125]125
  Включая, кроме того, целый, уходящий глубоко «под землю» нашего сознания, небоскреб спрятанных в нашем языке способов отношений между людьми.


[Закрыть]

Иными словами, Пинкер как бы говорит нам: есть то, как вы привыкли понимать язык, потому что это простая и удобная схема с существительными, глаголами, прилагательными и т. д., но на самом деле, язык детерминирован куда более фундаментальными принципами, которые мы не замечаем, хотя именно они, как оказывается, точно указывают на то, кто мы есть, и каким образом мы организуем мир вокруг себя.

Рассмотрим пример. Слова «наливать» и «прыснуть» кажутся нам схожими – речь очевидно идет о некоем взаимодействии с жидкостями, правильно? Но если мы подумаем также о таких словах как «излагать» и «крикнуть», то заметим, что несмотря на различие в содержании (в одном случае это, действительно, действие с жидкостями, а в другом – акты речевого высказывания), в языке явно присутствует некое внутреннее указание на специфичность этих действий во времени.

Так, например, в одном случае – «наливать», «излагать» – это некое длящееся, продолжающееся действие, а в другом – «прыснуть» и «крикнуть» – это действие, совершенное в моменте.

Здесь же скрывается пространственный аспект и аспект намерения. В первом случае подразумевается как бы пространственный переход чего-то от одного к другому – «наливать» откуда-то во что-то, «излагать» от кого-то кому-то (как бы «вливать» в него). Во втором реципиент не выглядит обязательным, а локация является неопределенной – «брызнуть» можно и случайно (куда попадет, туда и попадет), да и «крикнуть» можно в никуда – просто потому, что ударился, например.

Впрочем, не будем углубляться в нюансы пинкеровской интерпретации языка и связи языка с реальностью. Здесь важен один этот существенный нюанс – нам только кажется, что мы выражаем в языке некое предметное содержание, на самом деле, мы сообщаем им нечто куда большее, и куда более существенное, чем может показаться на первый взгляд.

39. В языке странным и неявным для нас образом обнаруживаются универсальные по сути паттерны социального взаимодействия – сама социальная реальность как она есть, как она происходит.

Посредством этой «части языка», скрытой от нас референтной содержательностью языка, мы, как оказывается, сообщаем друг другу о неких реальных отношениях социального действия. Это словно таящаяся под поверхностью воды часть айсберга, которая, в действительности, и удерживает его на плаву, дает верхней части быть видимой.

Язык функционирует так, словно бы он специально создан для того, чтобы мы говорили друг другу о том, что происходит в наших социальных взаимодействиях, но как бы не высказывая этого непосредственно.

Вслушаемся в язык: когда я «излагаю» нечто, я как бы «наливаю» содержание своих мыслей в другого человека. Это внутренняя метафоричность языка заставляет меня почувствовать то, что происходит на самом деле [Дж. Лакофф, В. Рамачандран].

Как иначе понять это – «я излагаю ему методологию мышления»?

Для нашего мозга это звучит как бессмысленный шум, как набор каких-то абстракций. Но именно потому, что «излагаю» соединяется внутри меня с актом «наливания» жидкости (актом наглядным, абсолютно понятным, можно сказать, осязаемым мною), я догадываюсь о том, что происходит на самом деле – кто-то в кого-то что-то пытается влить, сделать что-то его частью.

Иными словами, если мы вглядываемся в язык, то видим, что он не просто обозначает некую наличную данность, он подспудно несет в себе информацию о действительной реальности – о том, что на самом деле происходит между нами. В нем, проще говоря, имплицитно скрыта фактура реальных отношений, реальных взаимодействий.

Возможно, первым на эту скрытую функцию языка указал Джон Остин, обнаружив феномен перформатива – такие речевые акты, которые, по существу, равноценны поступку: «Я клянусь!», «Обещаю!», «Каюсь!», «Прошу прощения!» (когда я произношу нечто подобное, я это в некотором смысле и делаю).

Хотя, понятно, что и каяться, и клясться, и обещать, мне предстоит где-то внутри себя самого. Однако, в перформативе язык действительно становится действием, социальным актом – человек поклялся, покаялся, пообещал и т. д.

Иными словами, перформатив – некий экстремум социальной функции языка. Тут этот айсберг словно бы выпрыгивает из воды, становясь видимым целиком. Но это «целиком» присутствует всегда, и лишь наша погоня за очевидностью (за понятностью, за «о чем речь?») скрывает от нас это действительное и настоящее, которое вместе с тем, всегда же очевидно – несокрыто – присутствует.

40. Это удивительная вещь, но мы, действительно, каким-то совершенно загадочным образом не замечаем главного, основного, реального – движущих сил ситуации, собственных интенций, самой реальности, разворачивающейся перед нашим слепым (а точнее ослепленным) взором.

Покров языка, под которым очевидно содержатся все паттерны нашего действительного социального взаимодействия (именно для них наш язык, являясь средством коммуникации, и был изначально предназначен), создает лишь видимость реального – то, что нам представляется, кажется, мнится.

Нашим вниманием завладевает это внешнее – яркое, «понятное», – не реальное, а содержательные одежды, в которых скрывается действительное тело реального, его фактическое существо. Мы отвлекаемся на эту игру кажимостей и не замечаем, не видим действительного. Но оно вовсе не спрятано от нас.

Ситуация очень напоминает другой загадочный феномен игры реальности и языка. Цветовое зрение человека «изготовлено» эволюцией таким образом, чтобы мы могли замечать мельчайшие нюансы оттенка человеческой кожи [М. Чангизи][126]126
  Речь идет о чувствительности трех видов зрительных колбочек сетчатки человеческого глаза к различным длинам волн.


[Закрыть]. Но несмотря на это, у нас даже нет слова, которым мы обозначаем цвет кожи – он не красный, не синий, не фиолетовый, он – «телесный».

При этом, наш глаз способен улавливать мельчайшие оттенки цвета кожи – румянец на щеках, покраснение ушей, синюшность губ и т. д., свидетельствующие об интенсивности и характере кровообращения, напрямую связанного с вегетативными реакциями человека («раскраснелся от гнева», «побелел от страха», «стал синюшным» от недостатка кислорода).

Только приматы с «голыми лицами» из числа наших ближайших родственников обладают трехцветным зрением, остальные – те, чье «лицо» покрыто шерстью, – имеют в своем распоряжении лишь два вида колбочек и смотрят на мир, словно в черно-белый телевизор. Впрочем, живя в той же среде, что и их «лысые» собратья с тремя видами колбочек, они не испытывают никаких проблем с выживанием. Они легко обходятся без той «красочности» мира, которую мы считаем его обязательной характеристикой.

Все краски мира, которые мы видим, являются, на деле, лишь случайным производным, возникшим по причине трехцветности нашего зрения, которое, в свою очередь, возникло для того, чтобы мы отмечали мельчайшие оттенки лиц наших соплеменников. Но для того, чтобы назвать эти оттенки, у нас даже нет слов. Впрочем, они нам и не нужны, мы видим и распознаем их (соответствующие сосудистые реакции на лицах наших соплеменников) инстинктивно.

«Стороны явлений, наиболее важные для нас, – пишет Витгенштейн в “Философских исследованиях”, – скрыты от взора из-за их простоты и очевидности. Человек не способен заметить нечто, потому что оно всегда перед глазами».

Однако же мы придумали множество слов для цветов, которые возникли как побочный эффект, без всякой эволюционной необходимости. Красный, синий, зеленый, бирюзовый, салатовый, изумрудный, алый, индиго, оранжевый – все это пышное многообразие, влекущее наше внимание и застилающее нам глаза, просто баг в системе, но все здесь означено и поименовано.