Текст книги "Комплект книг: Мышление. Системное исследование / Законы мозга. Универсальные правила / Психософический трактат"

41. Все это не только противоречит нашей интуиции, но и, как кажется, не согласуется с фактами. В конце концов, есть ведь люди, которые «много добиваются» в своей жизни, а есть те, кого иначе как «ходячая катастрофа» не назовешь. Разве не свидетельствует это о важности «личного выбора», «личностных качеств» и т. д.? Нет, не свидетельствует.

Допустим, что мы можем устранить все случайные факторы, влияющие на поведение человека – гены и психотип, семейное окружение, в котором он воспитывался, образование, которое он получил, перенесенные им болезни, последствия воздействия психотравмирующих факторов и т. д., и т. п. Допустим так же, что мы имеем двух человек относящихся, так сказать, к какой-то одной «чистой линии».

Складывается впечатление, что такие субъекты должны быть одинаковы, но если они отличаются друг от друга (а так, скорее всего, и будет), то дело, «следовательно», в неких их внутренних, личностных качествах. И это ошибка, а слово «следовательно» совершенно не случайно дано мною в кавычках.

По существу, мы имеем дело с вариацией классической «фундаментальной ошибки атрибуции» [Л. Росс]: мы не учитываем эффект информационного воздействия, или, если угодно, эффект «информационной ситуации».

42. Наш мозг «живет» в информационной среде, и у каждого из нас она разная. Да, она отличается лишь в нюансах, но эти нюансы, накладываясь друг на друга, создают кумулятивный эффект.

Два человека читают одну книгу – содержание одинаково, но кто-то зацепился за один факт, потому что у него болит поясница, а кто-то за другой, потому что страдает от неразделенной любви. Все, ситуация поменялась, теперь они выберут уже разные книги для следующего прочтения, а после – совсем разные.

Этот последующий выбор не будет сознательным, этот выбор осуществит мозг (точнее – конкретные нейронные ансамбли) наших воображаемых читателей книг, а не их «я».

43. Образно говоря, одна и та же книга (по независящим от нее обстоятельствам) откроет в головах разных читателей разные гештальты [Ф. Перлз], для завершения которых одному окажется нужна одна информация, а другому – другая.

Этот дефицит, испытываемый конкретным мозгом, и определит последующие его выборы. Последние, впрочем, возможно, приведут к тому, что побужденный некогда к жизни «открытый гештальт» не только не закроется с течением времени, а напротив, будет только разрастаться и шириться.

Так я, например, могу только догадываться, дорогой читатель, сколь извилистый и непростой путь привел вас (не утратившего интерес к прочтению аж до этого места) к тому, что вы читаете сейчас эту книгу.

Влияет ли на вас то, что вы сейчас читаете? Да, и не важно, насколько вы согласны с конкретными тезисами или выводами. Возможно, вам вообще все в этой книге не нравится. Но если вы продолжаете читать, что-то с вами неизбежно происходит, что-то в вас меняется.

И эта перенастройка вашего мозга происходит сама собой, вне зависимости от того, хотите вы этого или нет. Это не вопрос вашего «свободного выбора» или «сознательного решения», а результат вашего всегдашнего присутствия в фактической реальности.

Иными словами, мы можем нести в себе любые установки – например, «эта книга не окажет на меня никакого влияния!». Мы вообще можем думать все, что нам заблагорассудится. Но реальность будет определяться действием фактических сил, а не нашими теориями.

Становимся ли мы, пока вы читаете эту книгу, единомышленниками или, наоборот, превращаемся в горячих оппонентов, – вы меняетесь. Результат этих изменений определит ваши последующие выборы: не вы, а ваш мозг, создавший этот результат (напряжение в соответствующих нейронных ансамблях), определит их.

44. Почему все это важно понимать, когда мы пытаемся думать о реальности?

Прежде всего потому, что нам нужно полностью избавиться от идеи нашей «независимости» от реальности. Мы не можем быть от нее независимы.

И это не этический вопрос «свободы воли», это вопрос куда более фундаментальный – это вопрос того, как реальность, на самом деле, организована. Это, если угодно, вопрос о ее тотальной целостности.

45. С другой стороны, все это, как мне представляется, позволяет осознать суть и необходимость методологии мышления.

Методология ставит перед собой цель таким образом организовать мышление, чтобы, во-первых, добиться его соответствия реальности («принцип достоверности»), а во-вторых, получить возможность воздействия на эту самую реальность через инструменты мышления, посредством мышления («принцип реципрокности»).

Это не значит, что методология мышления сделает нас свободными от реальности, а мы обретем способность гнуть ложки взглядом и ходить по воде. Это значит только то, что, будучи согласованными с реальностью в своем мышлении, мы получаем возможность реципрокной связи с реальностью.

Впрочем, я пока чуть забегаю вперед.

46. Наши фантазии – представления о прошлом и будущем, а также образы других людей и различные абстрактные умозаключения – являются реальностью.

Реально, конечно, не содержание наших фантазий (речь не идет о реальности того или иного будущего, например), а тот факт, что мы фантазируем на соответствующие темы.

Для психиатра вовсе не так важно, какие именно галлюцинации возникают в мозгу его пациента-шизофреника, их конкретное содержание. Ему важно, что они в принципе имеют место, происходят. На основании этого факта он выставляет диагноз и назначает лечение.

47. Все, что происходит, это реальность. Из этого должно быть понятно, что когда мы говорим о реальности, речь не идет о том, что обычно понимается под «объективностью», которая, в противопоставлении «субъективному», предполагает действительное присутствие чего-либо во «внешнем мире».

Реальное – это не абстрактное «объективное», которое, как мы понимаем из вышесказанного, весьма условно. В конечном счете, все, с чем мы имеем дело, дано нам через репрезентации, созданные в нашем головном мозге, то есть, автоматически «субъективно» (всякое «объективное» или «внешнее» воссоздается мозгом в нем самом, в соответствии генетическими программами и выученными настройками, которыми он для этого пользуется).

48. Противопоставление «объективного» «субъективному» – удобная фикция, которая, вероятно, прагматически может быть как-то оправдана, но с точки зрения методологии мышления абсолютно бессмысленна, потому что не выдерживает проверки на достоверность – у нас нет критериев, которые бы могли вылущить «объективное» из «субъективности» мозга.

Проверка же факта на достоверность вовсе не является самоцелью, а тем более игрой в «истину». Но если в своих умозаключениях мы будем использовать соображения, которые не согласуются с фактами, а являются следствием, например, языковых игр («объективное/субъективное», «живое/мертвое», «справедливое/несправедливое»), мы неизбежно допустим ошибку.

49. Важно осознать этот факт: все для меня есть работа моего мозга – и компьютер, за которым я сейчас пишу этот текст (чей образ создан моим мозгом: зрительное восприятие, тактильное, звуковое – я слышу звук клавиш, когда нажимаю на них), и те соображения, которые я пытаюсь сформулировать и записать, одинаково реальны.

Думать, что где-то есть «объективная» реальность, а где-то «субъективная» – совершеннейшая нелепость. Все они созданы из одного и того же нейрофизиологического теста. Хотя, конечно, у каждого из нас есть доступ лишь к определенному набору фактов; у одних он один, у других – другой. Но все это, в любом случае, одно пространство реальности.

50. Допустим, я вижу некоего человека, который идет по коридору Высшей школы методологии (предположим, что у меня нет истинных галлюцинаций, и все это происходит в действительности).

Итак, он – этот человек – реален как объект внешнего мира, и я его воспринимаю соответствующим образом (все это происходит). Но он совершенно так же реален и как мое представление о нем: мой мозг содержит образ этого человека (и это тоже то, что происходит) – я знаю, сколько ему лет, чем он занимается, женат или разведен, и т. д., и т. п.

Он не идет по коридору с табличкой, на которой все это написано. Соответствующая «табличка» на его счет есть у меня в голове и сейчас она оказывается «высвеченной» лучом моего внимания, «загорается» в моем сознании.

То есть, у меня в голове есть образ этого человека (и сейчас он активизируется), куда более объемный и содержательный, нежели «объективная реальность», которую я могу «объективно» воспринять, обнаружив «какого-то» человека посреди коридора.

Так, кого же я сейчас вижу в коридоре – «объективного» человека, или то, что я «субъективно» о нем думаю? Что для меня важнее – увидеть его «объективно», или увидеть то, что я (мой мозг) о нем знаю? Что, так сказать, более реально? Можем ли мы вообще задаться таким вопросом?

51. Развернем ситуацию шире. Пока мы не учли, например, что у человека из коридора есть в голове какой-то образ меня («табличка» на мой счет), а главное – его собственный. У него есть набор знаний о нем самом, о том, что он есть как то, что с ним происходит (он знает, например, что у него болит голова, кто его раздражает, о ком или о чем он мечтает, сколько денег у него осталось до зарплаты – все это реальность).

Теперь предположим, что речь идет о моем пациенте. У него есть его собственный образ себя, и у меня есть его образ. Может ли быть, что я, как психотерапевт, знаю о нем больше, чем он сам о себе знает? Разумеется, по крайней мере, в какой-то части. Например, если мне известен его диагноз, я в курсе множества нюансов, о которых сам пациент, возможно, и не подозревает. Представим, что у него рак, мы оба об этом знаем, но он профан в медицине. Очевидно, что я знаю больше.

52. Итак, можем ли мы понять, что в пространстве реальности более реально?

Допустим, некий врач обследовал Людвига Витгенштейна и получил массу «объективных данных» на его счет. Я никогда не видел Людвига Витгенштейна (и даже теоретически не имел такой возможности), но многое знаю о нем – из его философских работ, тайных дневников, писем и воспоминаний других людей (не понимаю, правда, насколько все это может быть «объективным» или «субъективным»).

Итак, у кого – у меня, или у лечащего врача этого философа – более реальный Витгенштейн?

Ответить на этот вопрос при всем желании не представляется возможным, хотя, казалось бы, ответ должен быть очевиден – «объективная» картина лечащего доктора куда точнее моей.

Итак, вопрос выглядит абсурдным, но давайте приглядимся к нему внимательнее.

Резонно, например, спросить – одного ли и того же Витгенштейна мы с его лечащим врачом имеем в виду? Я говорю о том, что происходит с мыслью Витгенштейна, он – о том, что происходит с телом Витгенштейна.

Казалось бы, это все объясняет. Но можно ли считать, что тело Витгенштейна и его мысль никак не связаны, если и то, и другое очевидно происходит (или как сказал бы сам Людвиг – чему «случилось быть»)?

Продвинемся чуть дальше – сопоставим не тело и мысль философа, а например, его мысль и сексуальную ориентацию.

Витгенштейн отрицал, что его гомосексуальность как-то повлияла на его философию (об этом мы знаем со слов человека, который задал ему этот глупый вопрос). Но даже если Витгенштейн так думал, что не факт, трудно представить, что его сексуальность никак не повлияла на его психологию (о чем со всей очевидностью, кстати сказать, свидетельствуют дневники философа).

Что же получается? Отрицать влияние психологии человека на его философские суждения было бы нелепо, а говорить о его психологии, не учитывая сексуальную ориентацию, странно (тем более, если речь идет о весьма нетолерантном обществе, запретах, концепции греха и т. д.).

Но где в теле человека начинается и заканчивается сексуальная ориентация? А если она вообще наследственная – эта ориентация? Двое из трех братьев Людвига, покончивших жизнь самоубийством, были гомосексуальны. Так что, без «тела», надо полагать, не обошлось.

53. Так или иначе, но конструкция – «более» реально, «менее» реально – никак не применима к реальности. Что-то или происходит, или не происходит. Здесь нет промежуточных положений.

Можно, наверное, говорить о том, что факты, обнаруживаемые нами в пространстве реальности, могут располагаться ближе или дальше от какого-то другого факта реальности (того, что происходит), но нельзя говорить, что один факт «лучше» (реальнее) или «хуже» (нереальнее) другого.

54. Попытки «разрезать» реальность, отделяя таким образом одни факты реальности от других, естественны для внутреннего устройства нашего языка, требующего выделить, зафиксировать и противопоставить.

Но вся эта, столь привычная нам логика языка, как мы видели на примере «я», «наблюдателя», «объективного/субъективного» и проч., никаким образом не соответствует реальности.

Внутренне устройство языка прячет реальность от нас, воздвигает ложные конструкции, устанавливает несуществующие в действительности границы, фиксирует (сепарирует и останавливает) то, что происходит (то есть, фальсифицирует), но выдает полученный результат за отчет о том, что происходит на самом деле.

Мы полагаем, например, что использование глаголов, это способ сказать, о том, что происходит. Но это только иллюзия. В действительности, любое слово, а глаголы в особенности, сворачивает происходящее как бы внутрь самого себя [С. Пинкер]. Язык не способен схватить процессуальность (это, надо полагать, и в принципе невозможно).

Именно в этом смысле, мне кажется, следует понимать и «стену языка» Жака Лакана, и знаменитый афоризм Витгенштейна: «О чем невозможно говорить, о том следует молчать», с его же собственным уточнением, что в этом пункте его «Логико-философского трактата» скрыто больше, нежели во всех остальных.

55. Реальность – это то, что происходит, а язык бессилен схватить это происходящее. Он как фотопленка, фиксирующая и останавливающая движение.

Можно обнаружить факты реальности, но даже просто называя (обозначая) их, мы тут же и неизбежно попадаем в плен к языковым играм, оказываемся в содержании, неверифицируемом с точки зрения «принципа достоверности».

56. Мы в плену совершенно естественных и при этом фундаментальных заблуждений.

Мы считаем себя обладателями некоего «я», полагаем, что наш мозг – идеальное устройство для познания мира. Мы, наконец, бездумно доверяем языку, который возник для решения совершенно утилитарных задач коммуникации (причем, в племенах примитивных людей), а вовсе не для того, чтобы корректно и исчерпывающим образом описывать мирозданье.

Наши традиционные представления о личности человека и его месте в мире, о «великом и могучем» языке – фундаментальные культурные мифы. Личность иллюзорна, место человека в мире ничтожно, а язык – плохо организованная система кодирования смыслов.

57. Мы сами (что бы это ни значило) – реальны, мы то, что происходит.

Однако, для взаимодействия с реальным мы вынужденно используем эти социокультурные «протезы». Возможно это единственный способ, который позволяет нам знать о сложности реального, но эти «протезы» являются так же и способом производства бесчисленного количества ошибок, наподобие «фонового шума» или «генетического мусора».

58. Да, мы очевидно обнаруживаем аспекты реальности разного, если так можно выразиться, регистра.

В одном случае, это какой-то психический суррогат «объективной действительности», произведенный нашим мозгом по итогу внешних физических воздействий на рецепторный аппарат.

В другом – сложные сознательные представления, которые мы строим с помощью языкового инструментария.

В третьем – аналогичные феномены в мозгах других людей.

Есть, наконец, реальность, с которой мы соприкасаемся, используя, если так можно выразиться, инструментарий социокультурных и научных знаний.

Например, я знаю, что другой человек способен испытывать боль, обманывать и обладает сознанием. То, что я знаю, в частности, о реальности своего пациента как врач, обеспечено огромном массивом знаний о мире (о том, что происходит), который дан мне через, так скажем, понимание научных фактов.

Такого рода «контакты» с реальностью, посредством абстрактного знания, так же опосредованы мозгом, его специализированными аппаратами и настройками (например, «зеркальными нейронами» [Д. Риззоллати, В. Галлезе] или теменной долей, натренированной на построение числовых рядов).

Это тоже факты реальности (они говорят нам о том, что происходит), но это какой-то «другой регистр».

59. Каким образом мы можем сшить все эти факты реальности друг с другом?

Дело выглядит так, что у нас есть один мозг и одна реальность, а вот то, что возникает в процессе их взаимодействия, имеет как бы разную природу.

Организовать эти факты «разных регистров» в целостность не представляется возможным, ведь один факт оказывается здесь не «лучше» и не «хуже» другого именно потому, что их вообще никак нельзя сопоставить.

Конечно, отчасти данная ситуация объясняется языком, «языковыми играми» – факты не даны нам такими, какие они есть, они даны нам в языке, означенными.

Но проблема не только в том, что они поименованы (что автоматически включает их в соответствующие языковые игры), а и в том, они уже специфическим образом организованы мозгом (в соответствии с сформированными в нем шаблонами восприятия, базирующимися, во многом, на языковых дефинициях [Дж. Хокинс]).

Сами же эти шаблоны производства «внутренних образов» фактов реальности имеют в нашей психике разный генез, что, по всей видимости, и приводит к формированию тех самых множественных «регистров».

60. Иными словами, у мозга нет какой-то универсальной модели изготовления данных о фактах реальности, хотя выведенные на уровень сознания, они уже – эти данные мозга о фактах реальности – унифицированы и не обладают теми отличиями, которые весьма и весьма существенны для определения фактического значения (веса и места) того или иного факта в системе.

Можем ли мы как-то иначе «снять» эту проблему, кроме того, что скажем – все, что происходит, реально, и один факт не более (и не менее) реален, чем любой другой?

Попробуем радикализировать вопрос наших отношений с реальностью (которые, разумеется, происходят внутри самой реальности).

До сих пор речь шла лишь о реальности в связи с мозгом человека: реальность того, что мы воспринимаем или можем воспринять, реальность наших представлений или моделей и образов, реальность работы самого мозга человека.

Но обратимся к реальности, о которой, как бы странно это ни звучало, мы даже не можем иметь представления.

1. Когда мы говорим о реальности, которую невозможно представить, на ум, понятное дело, сразу приходят известные физические парадоксы – квантово-волновой дуализм и «принцип дополнительности» Нильса Бора, матричная квантовая механика и «принцип неопределенности» Вернера Гейзенберга, «квантовая запутанность» с котами Эрвина Шредингера, хокинговское излучение черных дыр.

Все это – некая реальность, которую мы можем помыслить лишь предельно абстрактно. Ее нельзя пощупать, разглядеть с помощью микроскопа (или телескопа) или услышать даже посредством какой-нибудь волшебной «звукоусилительной» аппаратуры.

Эти данные для нас по самой сути своей – расчетные, то есть представляют собой некое наше «умозрение», возникшее в результате интерпретации различных показателей, математических выкладок и т. д.

По наивности нам может казаться, что ничего экстраординарного в этих парадоксах нет – мол, немного странно, ну и что с того? Но как говорил Нильс Бор: «Если вы не пришли в ужас при знакомстве с квантовой механикой, вы просто не можете ее понять».

В действительности, все эти феномены абсолютно непредставимы, и мы или просто не понимаем их, а поэтому не чувствуем подвоха, или настолько свыклись с ними, что забыли о нем.

2. Сущность всякого подлинного парадокса в его принципиальной неразрешимости. Ричард Фейнман называет это «проклятыми тайнами физики», в которые с неизбежностью упираются ученые.

«Быть может, – пишет он, – вам еще хочется выяснить: “А почему это? Какой механизм прячется за этим законом?”. Так вот: никому никакого механизма отыскать не удалось. Никто в мире не сможет вам “объяснить” ни на капельку больше того, что “объяснили” мы. Никто не даст вам никакого более глубокого представления о положении вещей».

Парадокс, иными словами, неустраним, как фактическая точка сопротивления реальности нашему мышлению. Противоречия же, напротив, это потенциально устранимые неясности (даже если мы пока не знаем как это сделать, это возможно).

Парадоксы, с одной стороны, как бы извне ограничивают область нашего возможного понимания. С другой стороны, представляют собой своего рода фундамент, опору мышления – мы можем мыслить, лишь оттолкнувшись от действительного ограничения.

3. Наш мозг создавался эволюцией под решение конкретных задач выживания. Наивно полагать, что в нем «припасены» опции «объективного познания мира», или что спектр исследовательских возможностей нашего мозга простирается на любую область, какую бы мы ни выбрали.

Градусник – хороший и дельный прибор, если речь идет о необходимости измерить температуру. Но он не в силах определить электромагнетизм или выявить генную структуру ДНК. Он даже не измерит все возможные температуры, а лишь только те, на которые он рассчитан.

Наличие «зон» реальности, которые нам (нашему познанию) принципиально недоступны, является фактом, который может быть отнесен к некой естественной аксиоматике. Впрочем, это так и не осмыслено нами в должной мере. Точнее, не определены следствия этой «аксиомы».

4. Прежде всего, необходимо понять, что мы вообще имеем в виду, когда говорим о «познании».

При внимательном рассмотрении оказывается, что мы не подразумеваем под «познанием» простой сбор фактов (что странно). Речь идет о возможности (или невозможности) создать непротиворечивое представление (некую концепцию) о том или ином явлении.

И действительно, – скажет кто-то, – зачем нам «факты», если они не укладываются в единую схему? Зачем нам факт, который выпадает из общей картины, противоречит «общей логике» и просто не согласуется с ней? Действовать мы можем, как нам кажется, только если у нас будет ясное представление о том или ином явлении. Если же у нас просто «груда» фактов, то что нам с ними делать?

На самом деле, уже здесь начинается досадная путаница.

5. Вот мы берем, например, некое множество фактов, они, благодаря гениальной интуиции Чарльза Дарвина, складываются в теорию эволюции.

Очевидно, что дарвиновская теория эволюции, при всей ее блистательности, чего-то точно не учитывает (на самом деле, целые пласты фактов ею отброшены – не замечены, уведены в тень или проигнорированы).

Но нас это совершенно не смущает, потому что – «в общем и целом» – мы, с ее помощью, получили правдоподобное объяснение многих, прежде неясных для нас вопросов биологии.

Не значит ли это, что нам просто нужны были эти объяснения «непонятного»? И что там теперь с этими «объяснениями» делать?

Напомню, что изначально мы ожидали от «познания», что оно подскажет нам дорогу, объяснит, что делать (именно по этой причине мы отказались от «горы фактов» в пользу «строгой теории»).

Но тут вдруг выясняется, что делать-то мы ничего и не собираемся. То есть, нам просто нужна была теория, которая сделает нечто странное и необъяснимое понятным. Только и всего.

Так не являемся ли мы заложниками игры слов: не может ли быть, что мы говорим «познание» там, где ищем простого «понимания», «объяснения», «ясности»?

Что если, то, что мы традиционно считаем познанием, на самом деле есть лишь поиск объяснений перед лицом пугающей неизвестности (если она, вдруг, обнаруживается, осознается)?