Текст книги "Комплект книг: Мышление. Системное исследование / Законы мозга. Универсальные правила / Психософический трактат"

41. Парадоксы, обнаруживаемые нами в физическом мире, представляют собой хорошую модель для понимания феномена парадокса, сообщающего нам о принципиальной недоступности для нас реальности как таковой.

Однако, физические парадоксы не помогут нам понять то, на что наш мозг, несмотря на эти свои естественные ограничения, все-таки способен. Для этого нужны какие-то более синтонные, близкие нам аспекты реальности.

Поэтому давайте обратимся к феноменам, которые куда ближе к нашему месту в реальности, нежели физика квантового мира, а конкретно – к искусственному интеллекту и к компьютерным программам, основанным на Big Data.

Что происходит в игре го? Кто-то скажет, что в ней камушки двух цветов двигаются по полю. Но это еще не игра в го. Игра в го – это то, что происходит в голове игрока, который пытается обойти соперника в этом движении по полю, отвоевать у него пространство на доске.

О том, как думает игрок в го, мы имеем (или можем иметь) кое-какое представление. Но какова реальность этой игры в недрах суперкомпьютера AlphaGo, который уже с легкостью обыгрывает людей?

Судя по заверениями создателей искусственного интеллекта AlphaGo, «нейронным сетям» этой машины были скормлены многие и многие тысячи партий в го, сыгранных прежде людьми. Компьютер изучил их и вывел какие-то, только ему известные алгоритмы. На следующем этапе обучения машина сыграла множество партий в го сама с собой (точнее говоря – она была как бы размножена и играла с разными версиями самой себя).

В результате суперкомпьютер AlphaGo научился играть в игру, которая долгое время считалась специфичной для человеческого интеллекта, поскольку предполагает наличие у игрока «стратегического мышления», способности к «распознаванию сложных образов», навыков «предвосхищения поведения соперника» и т. д., и т. п.

Грубо говоря, этот компьютер каким-то загадочным образом научился строить theory of mind[127]127
  «Theory of mind» – термин, не имеющий адекватного аналога в русском языке и переводится обычно как «модель психического состояния другого человека» или «понимание другого сознания». Обладать theory of mind – это значит уметь воспринимать переживания (убеждения, намерения, представления и т. д.) других людей таким образом, что это позволяет понимать и прогнозировать их поведение.


[Закрыть] другого человека (точнее говоря научился делать нечто такое, что похоже по эффекту на эту специфическую способность человеческой психики и отсутствует, например, у больных, страдающих аутизмом). Причем, научился настолько хорошо, что выиграл турнир у ведущего гроссмейстера этой игры Ли Седоля.

Думает ли при этом AlphaGo, способный положить на лопатки лучшего из людей в этой игре, как мы с вами (то есть, тем самым нашим «стратегическим мышлением», тем же способом «предвосхищения поведения соперника»)? Разумеется, нет. Хотя бы потому что у нас с ним очевидно разное «программное обеспечение».

Иными словами, он делает нечто в той же реальности, что и мы с вами (если, конечно, мы умеем играть в го), но как-то по-другому. То есть, он каким-то своим, особенным образом реконструирует реальность игры в го, а также, надо полагать, реальность пространства мышления своего соперника (в каком-то смысле, конечно), но способами, которые мы даже не можем вообразить.

Таким образом, искусственный интеллект AlphaGo знает о реальности (о том, что происходит) игры в го что-то такое, чего мы не знаем и даже никогда не сможем узнать, потому что это радикально иной способ видения (расчета данных).

Машина обнаруживает в реальности игры в го такие отношения, которые для человеческого интеллекта технически непредставимы (полагаю, что понять их гораздо сложнее, чем уяснить для себя квантово-волновую природу физической реальности).

И речь идет не о каких-то программируемых абстрактных правилах (разработчики программного обеспечения AlphaGo не знают, почему машина принимает те или иные решения в рамках конкретной партии), а о созданных самой машиной способах усматривать в этой реальности такое отношение сил, которое нам совершенно не очевидно, и скорее всего не может быть нами понято, даже если нам на соответствующие отношения укажут.

Еще раз: машина AlphaGo способна «видеть» в реальности игры в го какое-то отношение сил, которое в ней – в этой реальности – очевидно есть (она выигрывает у человека – то есть, критерий эффективности работает), но не такое, какое способны увидеть мы, хотя мы и находимся с этой машиной в одном и том же, так сказать, месте реальности – мы играем в го.

42. Теперь приглядимся к механизмам Big Data. На данный момент существуют программы, которые, работая с большими массивами данных (Big Data), позволяют по считанным лайкам определить характеристики того или иного человека, а также предсказывать его поведение.

Разработчики утверждают, что программе достаточно проанализировать триста наших лайков, чтобы она знала нас лучше, чем наша вторая половина, а если у нее будет пятьсот наших лайков, то она будет знать нас лучше, чем мы сами себя знаем [М. Козинский].

Естественно задаться вопросом: у кого доступ к реальности «лучше» – у нас или у этой программы? Что вообще, в таком случае, является реальностью, если некая программа способна предсказать мое поведение с большей точностью, нежели я сам?

Впрочем, знание тех принципов, которые использует в своей работе наш мозг (в частности – стремление к динамической стереотипии, формировании аппроксимационных паттернов и т. д.), объясняет, почему программа решает задачу предсказания нашего поведения точнее, чем мы сами: мы осуществляем подбор фактов тенденциозно – выборочно, она же учитывает все факты о нас, не пренебрегая теми, которые мы с легкостью отбрасываем, считая их «лишними» или «несущественными».

С другой стороны, сама эта способность учитывать все факты, очевидно свидетельствует о том, что реальность, которую «видит» эта программа, отличается от той, что видим мы. Хотя мы, опять-таки, как и в случае игры в го, смотрим, так сказать, в одно и то же «место», в данном случае и вовсе – на самих себя (а она – программа – соответственно, на нас).

43. Так чем же, в таком случае, является реальность? Мы привыкли думать, что реальность – это нечто фактически существующее, а фактически существующим для нас является то, что, грубо говоря, можно пощупать, увидеть, услышать и т. д. (пусть и с помощью каких-то специальных средств).

Да, когда мы столкнулись с миром квантовой механики, мы поняли, что возможность «пощупать» – критерий, мягко говоря, так себе. Весь мир квантовой механики (равно как и мегамир, который мы уже упоминали в разделе об уловках «уровней организации»), по сути, расчетный.

То есть, щупать там бессмысленно, а всякие измерения с помощью специальных средств лишь вносят сумятицу, которая приводит к возникновению труднообъяснимых парадоксов – полумертвых котов, например, или странному поведению квантов в отношении интерференционной решетки, которое, как оказывается, зависит от месторасположения наблюдателя.

Но ни в случае игры в го, ни в случае личностно-ориентированных программ, работающих на основе больших данных, речь не идет о некоем «скрытом» от нас мире. Речь идет о вещах наличных, о доступной, казалось бы, нам реальности – вот доска с го, правила игры, соперники, а вот я сам с моим поведением – как предмет исследования программ, работающих на основе Big Data.

И собственно теперь главный вопрос: является ли реальностью то, что мы видим, воспринимаем или хотя бы способны как-то себе представить (например, квантовую запутанность и хокинговское излучение черных дыр), или же реальность – это на самом деле то, каким образом мы (или кто-либо другой) моделируем реальность, с которой имеем дело?

Попробую другими словами, поскольку это, мне кажется, сложно понять (это контринтуитивно): реально то, с чем мы имеем дело, или сама наша реконструкция, возникшая как результат этого «имения дела»?

44. В случае с игрой в го понятно, что до тех пор, пока нет ее правил, самой игры тоже нет – есть только доска и камни. Иными словами, она является непосредственным плодом реконструкции. То есть, она реальна как реконструкция, именно будучи реконструкцией.

Однако, доска и камни – это ведь тоже только такая реконструкция, обусловленная тем способом, каким наш мозг способен цифровать и строить внутри себя подобного рода объекты внешнего мира.

Впрочем, вопрос ведь и в том, что именно цифрует наш мозг… Своим рецепторным аппаратом он цифрует аналоговый сигнал (те фотоны света, которые летят нам в глаза, будучи отраженными от доски и камней, кроме того, аналогичным образом цифруются тактильные ощущения, звуковые эффекты и т. д.).

Тогда что есть этот «аналоговый сигнал»? Мы же цифруем не саму доску, не сами камни, а фотоны, которые от них отразились, звуки, которые возникли от соударения доски с камнями, зону перцептивного контакта своих пальцев с доской и камнями и т. д.

При этом, важно, что это не просто фотоны, звуки или раздражение рецепторов давления в нашей коже. Это «фотоны, отраженные от.», «звуки от соударения.», «физический контакт с.». То есть, мы цифруем не фотоны, не звуки, не физический раздражитель сами по себе, а их в качестве некоего отношения с чем-то.

Иными словами, этот пресловутый «аналоговый сигнал» не есть сигнал доски и камней, это сигнал отношений между, условно говоря, доской и фотонами, камнями и пальцами, или, например, доской, камнями и воздухом, который колеблет наши барабанные перепонки, а те через систему среднего уха передают этот импульс жидкости внутреннего уха, где располагаются соответствующие рецепторы и т. д.

Но что такое есть эти фотоны, что такое эта доска, эти колебания воздуха? Реальность? Не точнее ли будет сказать, что они сами являются результатом огромного множества отношений чего-то с чем-то, то есть эффектом неких отношений – отношением отношений?

С другой стороны, разве любые отношения между чем-то и чем-то (как таковые) не следует понимать как своего рода реконструкцию? Если пытаться мыслить эту ситуацию строго, то очевидно, что с чем бы мы ни имели дело, это всегда есть проявление каких-то отношений, а не некоего «нечто» самого по себе.

45. То есть, если что-то и можно считать существующим (реальным, тем, что действительно есть), то это не какие-то «вещи» (в себе и сами по себе), а лишь только отношения этих вещей друг с другом. Причем, сама явленность этих вещей, по существу, и есть эти отношения.

До момента, пока нечто не вошло в отношение с чем-то, оно не заявило о себе, оно нереально, его нет. При всей странности и даже жутковатости данного тезиса, именно он лежит в основе обеих фундаментальных онтологических программ современной физики.

Каким образом физики пытается построить целостное представление о физической реальности мира, на основании тех данных, которыми они сейчас обладают? Как они отвечают на вопрос – что есть изучаемый ими мир в действительности, каков он на самом деле?

Одна из упомянутых программ, понятно, восходит к теории относительности, вторая – и что не удивительно – к квантовой механике.

Интересно, что несмотря на то, что указанные теории несовместимы (это как бы два разных физических мировоззрения, в одном из которых время есть, а в другом нет)[128]128
  Впрочем, «время» мешается и там, и там. Будучи лишь нашим способом развертки действительности, эта координата не приспособлена ни к масштабам Вселенной, ни для квантовой механики. В одном случае, оно кажется совершенно лишним («вредной иллюзией», как говорил о нем А. Эйнштейн), в другом – столь громоздким «объектом», что это портит все дело, порождая новые и новые парадоксы.


[Закрыть], онтологии, которые обнаруживаются за каждой из них, удивительным образом совпадают.

И в самом упрощенном виде эти онтологии, как бы парадоксально это в данном контексте ни прозвучало, это «онтология ничто».

В фундаментальной онтологической программе, основывающейся на теории относительности[129]129
  Значительный вклад в которую внес выдающийся физик Джон Уилер, который, кроме своих исследований, известен тем, что создал понятия «черная дыра» и «кротовая нора»


[Закрыть], вся физика, по сути, сводится к геометрии, и утверждается, что существуют лишь модели пустого пространства, из которого и строится весь наблюдаемый нами мир.

Вторая онтологическая программа физики, в основе которой лежит квантовая механика, в свою очередь тоже утверждает существование своего рода фундамента реальности, но в данном случае он понимается как некий квантово-полевой вакуум, который порождает из себя и все элементарные частицы и саму Вселенную.

Таким образом, обе фундаментальные онтологические программы физики говорят о существовании некого «ничто», из которого возникает все то, что мы привыкли считать физической реальностью. Хотя, на самом деле, реальностью является не эта видимость, а то «ничто», благодаря которым эта видимость стала возможной.

Неким, уже даже можно сказать абсурдистским финалом этих онтологий, и это некая точка их объединения, стала концепция того же Джона Уилера – «все из бита»: «То, что мы называем реальностью, вырастает в конечном счете из постановки “да-нет”-вопросов и регистрации ответов на них при помощи аппаратуры». Таким образом, заключает Уилер, «все физические сущности в своей основе являются информационно-теоретическими», а «Вселенной для своего бытия необходимо наше участие».

И хотя, вся эта история с «битом» кажется мне избыточным и ненужным упрощением, а укоренный в ней «антропный принцип» – сущей бессмыслицей (Вселенная легко обойдется без нашего участия), нельзя не отметить сам этот реконструктивисткий подход. Реконструкция, как мы видим, является здесь не просто способом «познания реальности», но системой производства реальности.

Конечно, говоря так, мы должны понимать, что в данном случае под реконструкцией имеется в виду вовсе не то умозрительное связывание различных объектов друг с другом, но как раз реальное отношение чего-то с чем-то. Понимать же реконструкцию как-то иначе никак нельзя, что, в некотором смысле, относится к методологической реконструкции.

Резюмируя, можно сказать, что реальным (как то, что происходит на самом деле) является не то, что входит в некие отношения, а сами эти отношения, потому что без этих отношений то, что входит в эти отношения – не проявлено, не происходит, то есть лишено всякого существования, достойного упоминания.

Таким образом, мы – в общем и целом – встаем перед необходимостью думать о реальности, как о некоем объеме отношений, где важна их сила, удельный вес, качество, сложность и т. д., но не те гипотетические (лишь предполагаемые нами) сущности, которые в эти отношения, как нам апостериори кажется, вступили.

46. Теперь посмотрим на самих себя. Мы, безусловно, являемся реконструкцией – результатом множества отношений, существующих на всех возможных «уровнях» нашей собственной «организации» (если мы еще верим, что некие подобные уровни действительно существуют).

Можно провести бесчисленное множество срезов, сечений нас. На каком-то срезе обнаружатся нейрофизиологические и биохимические отношения, на каком-то, например, функциональные системы, на каком-то – наша психофизика, на каком-то – социальное поведение, на каком-то – мировоззрение и т. д.

«Резать» это «тело», подобно яблоку, можно под любым углом и в любой проекции. Получившиеся сечения могут казаться нам более или менее осмысленными, но это «более» и «менее» – лишь наша привычка что-то понимать (ухватывать в восприятии), а что-то не понимать (не замечать, игнорировать, пропускать).

Действительно, что-то мы привыкли (научились, были эволюционно запрограммированы) видеть как нечто, а что-то кажется нам «сумбуром вместо музыки», что ты с этим ни делай.

47. Но будет ли, в таком случае, всякий срез (любое сечение гипотетической реальности) реальным? Судить об этом мы сможем только по критерию эффективности.

С другой стороны, эффективность ведь определяется не сама по себе, а в соотнесении с некоей задачей. Иными словами, сама реальность есть некая производная от задачи, которая, условно говоря, ей поставлена.

В этом, впрочем, не следует искать никакой метафизики, идеализма, а тем более мистики. Когда я говорю о том, что задача поставлена, я имею в виду лишь отношение данной системы с любой другой системой, от которой исходит интенция среза, то есть о любом возможном и вполне реальном отношении.

Отсюда можно сделать предположение, что гипотетически должно существовать некое «идеальное сечение» под каждый конкретный эффект, который мы (или кто-либо, что-либо другое) хотели бы получить[130]130
  «Хотели бы получить» – это, конечно, тоже условность, дидактически осуществленный антроморфизм.


[Закрыть].

С другой стороны, нелепо было бы предполагать наличие некого «идеального (абстрактного или какого-то метафизического) сечения» самого по себе (вне ожидаемого эффекта), поскольку нет ничего вне действительных отношений.

Всякое сечение неизбежно есть отношение чего-то одного к чему-то другому, и таким образом оба (условно) элемента создают ситуацию, которая или случается, а следовательно мы уже можем думать о работе критерия эффективности, или не случается, и тогда на нет, как говорится, и суда нет.

48. Программа Михала Козинского, проанализировав большие объемы данных о нашем поведении в Сети, нашла какое-то такое хитрое сечение нас, которое оказалось куда более эффективным с точки зрения предсказания нашего поведения, нежели наши собственные нарративные модели.

То есть, она нашла такое сечение нас (создала такую реконструкцию нас), что реальность нас ей открылась. Программа «знает», что происходит на самом деле. Мы не видим, а она – видит. При этом мы, вроде бы, и есть та самая реальность.

И расшифруй мы эти данные, которыми воспользовалась программа Козинского, мы не повторим того же фокуса, который она с ними делает. Если мы не будем знать, какие отношения между этими данными усмотрела программа, понять ее выводы будет невозможно.

При этом, очевидно, что именно эти отношения и составляют суть, существо, реальность реконструкции, которую производит программа Козинского.

Так что же, в таком случае, реально – эти данные сами по себе или реконструкция, которая видит-создает в них некие отношения?

Являются ли эти данные сами по себе вообще чем-то реальным?

В каком-то смысле, конечно, да. Если программа Козинского учитывает реальные лайки, то фактом является то, что мы эти лайки поставили, в этом смысле, они реальны.

Но вне той реконструкции, которую создает эта программа, они будут бессмысленны. Они как бы потеряют связь с реальностью, если под реальностью понимать фактические отношения чего-то с чем-то.

Теряя эту связь с реальностью (то есть, взятые вне отношений), будучи выведенными за пределы контекста (системы отношений), в котором они обретают смысл и значение, факты перестают быть фактами. Они превращаются в некие знаки без содержимого, в шум.

49. Давайте взглянем на развитие математики. Гипотетически существует некий математический континуум – некое пространство со множеством точек. Впрочем, и континуум, и точки существуют лишь в некоем воображаемом мире, который нельзя считать реальным.

Однако, математики, как бы вглядываясь в этот континуум, начинают «вынимать» из него математические объекты – натуральные, рациональные, действительные (с помощью дедекиндова сечения) и комплексные числа, математические группы Эвариста Галуа, топологию Иоганна Листинга и Анри Пуанкаре, множества Георга Кантора, неэвклидовы геометрии, категории Александра Гротендика и так далее, далее.

Причем, все они – эти «вынутые» из математического континуума штуки – невероятно функциональны. Они решают огромное количество задач в реальном, действительном мире, описывая его внутренние, фактические отношения. То есть, в этом смысле все они настолько же реальны, насколько реально то, что прибавление двойки к двойке дает четверку, а квадрат гипотенузы в евклидовом пространстве равен сумме квадратов катетов.

Но как можно из гипотетического, недифференцированного континуума вынуть реальные вещи? Полагаю, что на этот вопрос могут ответить только математики, но правда в том, что им это удается.

Однако же, что они вынимают из этого континуума, если не чистые отношения между элементами, которые сами по себе, без этих отношений, есть ничто – тот самый гипотетический континуум, который не существует?

Философия науки до сих пор недоумевает – каким образом возможно, что выработанные абсолютно абстрактно, сами по себе, вне связи с каким-либо эмпирическим наблюдением математические объекты оказываются в дальнейшем эффективнейшим инструментарием реконструкции действительной реальности, которую иначе никаким образом схватить и понять не удается.

Это удивление, как мне представляется, объясняется тем, что философы науки (как и все мы, впрочем) неправомерно считают реальными некие наличные данности (те самые эмпирические наблюдения), тогда как на самом деле реальностью являются только отношения между некими данностями.

То есть, реальностью, опять-таки, оказываются реконструкции реальности, а вовсе не то, что, как нам кажется, мы реконструируем.

Нет математического континуума, который можно реконструировать, получив из него математические объекты. Но реконструируя математический континуум, посредствам создания математических объектов, мы делаем его реальным.

50. Реальность, иными словами, является лишь следствием реконструкции[131]131
  Повторюсь, что в данном случае я опять-таки использую понятие реконструкции максимально расширительно. В рамках методологии мышления мы понимаем под термином «реконструкция реальности» всего лишь некую технику. Впрочем, в данном контексте становится понятно, как мне кажется, ее подлинное значение.


[Закрыть]. Хотя точнее было бы сказать, что реальность есть плод собственной реконструкции, которая проявляет себя как система отношений отношений (и только), возникающая посредствам той самой реконструкции.

Конечно, звучит парадоксально. Из-за того способа существования, которым наделила нас эволюция, мы все видим и понимаем так, как видим и понимаем. Нам немыслимо думать, что из ничто происходит все. Это кажется нам нелепым. Мы не можем представить себе, как возможно, чтобы ничто взаимодействовало (оказывалось в отношении) с ничто, а в результате возникшего отношения (реконструкции) «появлялось» нечто.

Впрочем, если вернуться к той же математике, то, например, язык теории категорий, оказавшийся благодаря Александру Гротендику чрезвычайно продуктивным в геометрии и занимающий с тех пор центральное место в современных математических исследованиях, демонстрирует возможность подобного «чуда» с предельной определенностью.

Сама суть этого метода состоит в изучении отношений между объектами, независимо от их внутренней структуры. И, как выясняется, ответы на наши вопросы не становятся, если так можно выразиться, хуже, если мы игнорируем гипотетическое существование некого «нечто» («чего-то») и наблюдаем лишь за отношениями, которые позволяют этому «чему-то» («нечто») быть как явленному отношению.

Так что, это рассуждение снова возвращает нас к проблеме ограниченности нашей рецепторики (даже если она усилена различными техническими и аппаратными средствами). Но действительно ли в этом проблема? Можно ли считать, что пределы мира, доступного нашему познанию, жестко ограничены и неизменны?

Опыт математики, вынимающей работающие в реальности модели из абстрактного по сути и не существующего по существу континуума, говорит об обратном.

Иными словами, наша, если так можно выразиться, гносеологическая слепота обусловлена вовсе не тем, что наш познавательный аппарат имеет доступ лишь к ограниченному объему (спектру) эмпирии, а тем, какой дефицит мы испытываем (и испытываем ли мы его вообще).

При этом, учитывая универсальную, как надо полагать, «онтологию ничто», понятно, что принципиальных проблем с этим дефицитом тоже не может быть – он относительно легко обнаруживается всякий раз, когда мы просто осознаем собственное незнание и непонимание.

Да, сечения реальности, которые мы, как следствие, производим (и произведем во множестве, испытывая соответствующий дефицит), далеко не всегда нам понятны – у нас может не оказаться заготовленных на этот случай распознающих «программ».

Но количество возможных сечений реальности бесконечно, а следовательно всегда (по крайней мере, потенциально) есть и то сечение, которое мы сможем распознать (при определенном уровне подготовки, разумеется) и которое даст нам хороший результат, соответствующий критерию эффективности.

Вопрос в том, будем ли мы осуществлять эти сечения, готовы ли мы придерживаться сократовской установки незнания в отношении реальности?

Главное, быть может, что мы должны осознать – это тот способ, которым мы впадаем в ошибку. До тех пор, пока мы мыслим реальность не как отношение отношений (не как реконструкцию этих отношений), а как нечто «похожее» на «нечто» (то есть способом, каким наш мозг воспроизводит в себе привычный ему «макромир»), мы обречены на иллюзию понимания.

Реконструкция отношения отношений (если только речь не идет о предельно примитивной и абсолютно гипотетической ситуации) не может превратиться в образ-представление нашего внутреннего психического пространства. Они создают слишком сложную коммутативную игру, разрастаясь и множась.

Однако, выученный нами способ – благодаря той же математике, физике или, например, социальной психологии – видеть отношения между элементами, а не сами элементы, позволяет добиваться реконструкций, обеспечивающих такое сечение реальности, которое может оказаться полезным и эффективным в рамках решения наших задач. Последние, понятно, с неизбежностью находятся здесь же, в пространстве реальности, сечение которого мы совершаем.

Реальность не сокрыта, вопрос лишь в озадаченности, которая обозначает соответствующий дефицит, в способе думать (он должен быть свободен от привычных нам способов сборки образов наблюдаемого нами мира), а также в качестве сечений, которые мы совершаем. Последние же зависят от подготовленности нашего мозга к сборке сложных интеллектуальных объектов.