Текст книги "Комплект книг: Мышление. Системное исследование / Законы мозга. Универсальные правила / Психософический трактат"

Этим я хочу сказать, что наше привычное представление о мышлении является, по существу, одной большой ошибкой. Реальное озадаченное мышление (не то, что использует уже заготовленные шаблоны и является, по существу, псевдомышлением) занимается выявлением новых и новых фактов реальности, созданием новых и новых реконструкций реальности, проверкой этих реконструкций реальности в конфронтации с реальностью и поиском той комбинации интеллектуальных объектов – реконструкции реальности, которая даст ему возможность обнаружить следующий эффективный шаг.

Главная же проблема мышления – это трудность в формировании продуктивной озадаченности. Прежде всего потому, что реальность мира интеллектуальной функции не может оказать нашей интеллектуальной активности деятельного сопротивления[112]112
  Конечно, математические аксиомы, например, сопротивляются неверным вычислениям, но это частный случай отношений элементов мира интеллектуальной функции.


[Закрыть], а без этого сопротивления нашу интеллектуальную активность и мышлением-то назвать нельзя. Да, мы, вроде бы, и думаем, даже производим новые интеллектуальные объекты, принимаем какие-то решения. Однако без непосредственной и живой связи с реальностью (которая при этом является для нас принципиально недоступной) это мышление, по сути, лишь самодвижущаяся машина, затрачивающая все свои усилия на согласование бесконечных внутренних противоречий.

Таким образом, перед нами всегда своеобразная развилка. С одной стороны, у нас есть множество уже заготовленных нами загодя схем (нарративов, своеобразных лекал), которые легко поглотят и растворят любой «факт», трансформируя конфигурацию интеллектуальных объектов в угоду драматургии соответствующего нарратива. Так что мы всегда можем составить на этом весьма сомнительном основании некое представление о реальности, и все это произойдет, по сути, автоматически, в рамках непрекращающейся интеллектуальной активности нашего мозга средствами псевдомышления.

С другой стороны, мы можем и не спешить с тем, чтобы отдать обнаруженный «факт» на быструю и бездумную по сути вивисекцию нашим нарративам. Мы можем включить, так сказать, эффекты торможения и задержать соответствующий «факт» в некой карантинной зоне озадаченного мышления – словно бы подвесить его в пустом пространстве, высвеченном прожектором нашего осознанного внимания.

В этой области осознанного внимания, как мы знаем, может находиться не более трех (некоторые авторы считают, что и до четырех) интеллектуальных объектов. Соответственно, мы можем ввести сюда еще какие-то два интеллектуальных объекта и посмотреть, в каком отношении они окажутся с нашим карантинным «фактом».

То есть речь идет о некой «ситуации», которую мы создаем в поле своего осознанного внимания, приглядываясь к разным возможным вариантам «положения вещей». Есть вероятность, что одна из таких конфигураций окажется продуктивной и откроет нам какие-то новые опции действия (в этот момент бывший на своеобразном карантине «факт» превращается в полноправный интеллектуальный объект нашего внутреннего психического пространства).

Но может статься, что возникшая комбинация – это тупиковый вариант. Что, впрочем, совершенно не страшно, потому что у нас по-прежнему есть наш «факт» на карантине и луч осознанного внимания. Это позволяет нам повторить процедуру, заменив интеллектуальные объекты, вводимые нами в это освещенное нашим сознанием поле.

То есть, даже несмотря на свое стремление к созданию «иллюзии понимания», мы все-таки способны сохранять опцию сомнения и возможность просчитывать другие, альтернативные варианты сборки «ситуации» («положения вещей»). Для этого, впрочем, нам могут потребоваться еще и новые «факты», которые мы должны будем извлечь из наших контактов с реальностью[113]113
  Не случайно этот вопрос подробно обсуждался в «Соображении № 7»: попадание «фактов» к нам ограничено действующими нарративами, так что сама эта возможность обнаружения новых «фактов» – отдельная и большая проблема.


[Закрыть].

Итак, мы вольны снова и снова прокручивать варианты возможных отношений, пока необходимое «положение вещей» не будет нами обнаружено, о чем мы узнаем, когда поймем, что нам следует делать. Причем другого критерия для действительного понимания и качества нашей реконструкции, как такое «положение вещей», которое непосредственно открывает возможность действия, адекватного нашим целям и задачам, нет. Решение – это, проще говоря, выход из тупика озадаченности в действие.

Возможно, впрочем, что у нас пока нет тех интеллектуальных объектов, которые необходимы для того, чтобы обнаружить «положение вещей», обеспечивающее действительное понимание ситуации, в связи с данным «фактом». Но и это не проблема: мы можем пока отставить его, чуть сместив луч своего сознания и освободив, таким образом, занимаемую им – третью – позицию. Теперь у нас есть три места и соответствующая озадаченность – мы поищем, какие комбинации других имеющихся у нас интеллектуальных объектов могут создать недостающий. А затем снова вернем под луч осознанного внимания наш карантинный «факт» и снова посмотрим, что будет происходить в отношениях уже с этим новым, сделанным специально по этому случаю, интеллектуальным объектом.

Впрочем, и это еще не гарантирует нам того, что искомое «положение вещей» будет найдено. Возможно, нам просто недостает «фактов», которые, следовательно, нам необходимо получить, снова обратившись к реальности, сохраняя прежнюю озадаченность. Пока мы, конечно, не понимаем, какого конкретно «факта» нам не хватает, но, если мы испытываем нехватку, мы будем продолжать сканировать реальность. В результате будут обнаруживаться новые «факты», и мы будем заново проходить этот круг – карантин, проворачивание данного «факта» с другими интеллектуальными объектами, подведенными нами к нему в луч осознанного внимания, и так далее, далее.

Рано или поздно мы придем к тому, что необходимое «положение вещей» все-таки будет обнаружено. Проблема, возможно, лишь в том, что на протяжении этого подчас весьма продолжительного поиска мы все время должны находиться в состоянии озадаченности. Впрочем, здесь действуют психологические механизмы, обеспечивающие фиксацию результатов размышлений в так называемой долговременной памяти.

Как нам известно из общей психологии, если мы совершили лишь частичный просчет интеллектуальной задачи и остановились, ничего в нем не зафиксировав как следует, то затем нам придется просчитывать ее заново – все промежуточные результаты будут утеряны. Причем это уже будет действительно новый просчет – мы, скорее всего, не сможем пройти прежним путем, а изобретем какой-то новый. Однако если в процессе интеллектуальной работы мы фиксируем какие-то промежуточные ее результаты (некие интеллектуальные объекты), то, продолжив через некоторую паузу, мы не стартуем с условной нулевой позиции, а действуем с учетом уже произведенных интеллектуальных объектов.

Начать расчет заново и по-другому тоже возможно. На самом деле вовсе не так важно, каким именно путем мы пройдем, достигая искомых «ситуаций мышления», того «положения вещей», которое станет кульминационным интеллектуальным объектом данного расчета. Нет сомнений, что таких путей множество, и никогда нельзя сказать заранее, какой из них короче и точнее. Реальность в любом случае предлагает нам только те решения, которые возможны, а соответствующие решения верны, если они дают желаемый результат (собственно это и есть критерий эффективности решения и качества реконструкции).

Наивно думать, что мы своим мышлением можем что-то изменить в реальности, что-то существенное привнести в нее. Нет, мы лишь смотрим на некую диспозицию «фактов» и меняем свое собственное положение относительно этих «фактов», получая, таким образом, новые конфигурации отношений и новые возможности. Мы можем в рамках своего поиска подбирать разные факты, сводить их друг с другом в неких новых комбинациях, использовать разные промежуточные модели, но в любом случае мы просто ищем эффективный подход к реальности (способ ее реконструкции), а не делаем что-то с реальностью как таковой.

Блестящий и очень наглядный пример такой работы мышления приводит Леонард Сасскинд – друг и коллега Ричарда Фейнмана, посвятивший ему свое выступление в рамках проекта TED. Собственно, это история исследования структуры протона. Протон состоит из множества мелких частиц, а проводившийся эксперимент был, как рассказывает Сасскинд, «предельно прост: вы просто берете протон и сильно ударяете по нему электроном». Для дальнейших расчетов использовались диаграммы Фейнмана, и они уже много лет успешно работали именно для такого рода анализа. Но в случае протона расчеты оказались настолько сложными, что на их основе совершенно невозможно было построить теорию.

Исследовательская группа оказалась в тупике, выйти из которого помог сам Ричард Фейнман, но в обход своих же собственных диаграмм. Он предложил думать о протоне как о скоплении маленьких частиц – партонов (от англ. part – «часть»), двигающихся очень быстро. Согласно же теории относительности если протон движется очень быстро, то движение его партонов, напротив, должно быть предельно замедленным. Соответственно, рассудил Фейнман, когда электрон врезается в протон, он делает как бы мгновенный снимок неподвижных, словно бы застывших партонов, а потому и нет нужды заботиться о том, чтобы рассчитывать их собственные – этих партонов – взаимодействия внутри протона. «Просто думайте о протоне как о группе замерших партонов», – сказал Фейнман. И этот подход действительно позволил с удивительной точностью объяснить результаты множества экспериментов, а само это интеллектуальное решение назвали «революцией в изучении частиц».

Теперь попытаемся схематично реконструировать то, что делает Фейнман. Прежде всего он понимает, что его собственные «диаграммы Фейнмана», за которые он, кстати сказать, и получил Нобелевскую премию, никуда не годятся – это не тот способ, которым можно решить задачу с протоном (хотя абсолютно все пытались решить ее именно так). Здесь, очевидно, возникает эффект озадаченности – то, что кажется работающим, не работает. Конечно, можно было упорствовать (что и делали, надо сказать, все остальные), а можно было озадачиться: все, вроде бы, правильно, но это не работает. Таким образом, прежняя схема устраняется, и начинается активный поиск новой конфигурации реальности, которая позволит решить задачу, покажет направление движения.

Испытывая эту озадаченность, Фейнман идет дальше – он сканирует реальность на предмет «фактов», относящихся к делу. В конечном итоге этими «фактами/пропозициями» оказываются: протон, состоящий из микрочастиц, скорость движения протона и то, что происходит с его микрочастицами, когда он движется с такой огромной скоростью (теория относительности), а также момент контакта электрона с протоном (метафора «мгновенного снимка»). Разумеется, каждый из перечисленных интеллектуальных объектов был для Фейнмана тем еще тензором (вряд ли многие ученые могли бы похвастаться такой сложностью организации аналогичных интеллектуальных объектов), но, по сути, по крайней мере в финальной версии (очевидно, что было и много промежуточных), этих элементов всего три.

Три сложных интеллектуальных объекта, решающие задачу, состоящую, казалось бы, из бесчисленного множества интеллектуальных объектов, – как такое возможно? Действительно, это кажется почти невероятным, удивительным, если бы не одно существенное обстоятельство: другого способа просто нет. Чтобы собрать этот свой финальный интеллектуальный объект, решивший дело: «Просто думайте о нем как о группе замерших партонов», – у Фейнмана, как и у любого из нас, нет другой возможности, как найти те три интеллектуальных, которые могут произвести эту, действительно работающую, конфигурацию («положение вещей»).

Впрочем, ограничение в три объекта, умещающихся в луче осознанного внимания, это вовсе не единственное ограничение нашего мышления, которое нам следует иметь в виду. Не следует питать иллюзий – мы, как и Ричард Фейнман, решающий задачу протона, – все еще пользуемся мозгом кроманьонца, под нужды которого он эволюцией и создавался. Наш мозг действительно весьма и весьма ограниченная штука, в частности, как мне представляется, и на количество «специальных объектов» (то есть интеллектуальных объектов, допускающих существенную неопределенность, вариативность, непредсказуемость).

В целом, наша память способна хранить огромное количество интеллектуальных объектов, записанных, условно, на ее жестком диске. Но одно дело – просто «хранить» некий объект, и совершенно другое дело – находиться с ним в неких, условно говоря, «заряженных» (то есть подвижных, вариативных и не гарантирующих предсказуемого поведения) отношениях. Подобное – «заряженное» – отношение возникает у нас лишь в том случае, если вопрос, так сказать, не завершен. Если нам действительно с неким интеллектуальным объектом «все понятно», он архивируется в долговременной памяти[114]114
  Подобные эффекты подробно описаны, например, в концепции «доминанты» А. А. Ухтомского, который говорил, что «доминанты» никогда не исчезают полностью, но, если они ничем не спровоцированы, они находятся «в глубине» психики. Аналогичный феномен, но используя уже метафору «гештальта», описывал и Ф. Перлз, в его теории соответствующие интеллектуальные объекты назывались «завершенными» и «незавершенными ситуациями».


[Закрыть]. Если он сейчас не нужен, то нет нужды им и заниматься, а если возникнет оказия, его всегда можно будет вытащить на свет осознанного внимания и пустить в дело.

Так с каким же количеством «специальных объектов» потенциально может иметь дело наша психика? Поскольку, как я полагаю, в нашем мозгу нет каких-то лишних ресурсов, которые бы природа предусмотрела в нем «на всякий случай», то надо полагать, что в процессах своего мышления мы используем те же мощности мозга и структурные элементы организации нашей психики, которые изначально имели куда более утилитарное значение, нежели изучение структуры протона или даже методологии мышления.

Соответственно, я полагаю, что думать надо о «специальных объектах», которые в доисторическом человечестве вряд ли могли быть другими, нежели так называемые другие люди. Нашему кроманьонскому предку, несомненно, постоянно приходилось иметь в виду других кроманьонцев (а также неандертальцев и прочую «публику»), с которыми он должен был поддерживать какие-то отношения – чтобы выжить, укрепиться в социальной иерархии, а также отправить свои гены в отдаленное – теперь уже наше с вами – будущее.

Если верить расчетам Робина Данбара, речь должна идти о ста пятидесяти, максимум – двух сотнях объектов такого рода. Впрочем, если вы проведете соответствующее исследование, то уверен, что сможете легко в этом убедиться: количество людей, о которых вы время от времени думаете, а также почему-то с некоторой регулярностью вспоминаете, примерно равно этому числу[115]115
  Однако количество людей, которых вы знали, скорее всего, значительно больше. Только в одном моем телефоне более тысячи номеров, хотя значительную часть моих прежних абонентов я не могу сейчас даже идентифицировать – кто это и почему мы созванивались? И это только одно мобильное устройство, а ведь было время, когда не у всякого и был-то телефон (не говоря уже про электронную почту и аккаунт в социальной сети), чтобы можно было занести в этот «список кораблей».


[Закрыть]. Думаю, что некоторым удивлением для вас будет значимость людей из этого списка – в нем может вовсе не оказаться тех людей, которые действительно «сыграли большую роль» в вашей жизни (они, вполне возможно, уже давно «заархивированы»), а вот ничего не значащий для вас на самом деле продавец из магазина, в который вы регулярно заходите, или стоматолог, посещение которого вы уже пятый год откладываете, вполне могут стоять там в полный рост.

При этом в вашем списке, скорее всего, не окажется учителей и преподавателей, которые имели для вас в течение многих лет огромное психологическое значение, друзей детства, разных ваших влюбленностей, хотя казалось бы – как такое забыть с учетом того, «что между нами было»! Почему? Потому что действует жесткий лимит из двухсот человек, и доступ к соответствующей «социальной квоте» получают только те ваши знакомцы, с кем вы продолжаете находиться в действительных отношениях, предполагающих, так скажем, некие сюрпризы.

То есть дело не в том, насколько эти люди значимы или важны для нас, если рассуждать об этом абстрактно, но исключительно в том, завершены ли для нас психологически соответствующие «ситуации» или мы еще в процессе, то есть что-то еще осталось недоделанным (некий «осадок», например, если речь идет о людях, которых вы уже давно не видели, но почему-то регулярно о них вспоминаете). Если же нам с каким-то человеком, напротив, уже действительно «все понятно», хотя формально мы можем с ним даже продолжать взаимодействие, то соответствующий ему интеллектуальный объект, по существу, перестает быть «специальным» и переходит, условно говоря, в зоны долговременной памяти. Потребуется – мы о нем вспомним, а не потребуется – нет.

Но является ли эта «квота» сугубо «социальной»? Полагаю, что изначально так оно и было, но лишь по содержанию, а по существу, конечно, наш мозг не может видеть никакой принципиальной разницы между интеллектуальными объектами, характеризующимися сходными свойствами. Поэтому в эту социальную квоту у верующих, допустим, попадают бог и святые, которых они особенно почитают, у телезрителей – «звезды шоу-бизнеса» и телевизионные ведущие, а у физиков или математиков, не в пример прочим, такими «социальными» объектами становятся хоть частицы, которые они изучают, хоть числа и множества, хоть сами теоретические модели – относительности, например, квантовой механики или теории категорий. Программисты строят такие отношения со своими кодами и программами, причем этой «социальной» общности им зачастую оказывается совершенно достаточно. Есть, надо полагать, и какие-то более утилитарные «персоны», свойственные тем или иным профессиям, а также «персоны» разнообразных «хобби».[116]116
  Полагаю, например, что пространство мышления болельщика «Спартака» сильно перегружено околофутбольными «специальными объектами» – игроками, тренерами, будущими соревнованиями и т. д.


[Закрыть]

Этим я хочу сказать, что любой сложный интеллектуальный объект, который нам не до конца понятен и который побуждает нас к озадаченности (конструктивность этой озадаченности – другой вопрос), являясь методологически «специальным объектом», также претендует на ту самую ограниченную – изначально «социальную» – квоту Данбара (я предлагаю называть такие «специальные объекты», не являющиеся действительными людьми, «персоной»).

Причем в разные периоды жизни эта квота заполняется разными «субъектами» («другими людьми» и «персонами»): вспомните, например, свои экзамены в вузе – когда нужно освоить огромный массив каких-то сложных теорий, а через несколько дней вы вообще не можете вспомнить, чему все это посвящалось. А помните ли вы сейчас всех преподавателей, который тогда были для вас «специальными объектами» высшей пробы?

Через наше мышление, таким образом, прошло множество таких вот (причем самых разнообразных) «других людей» и «персон», а то, какие отношения мы смогли с ними построить – то есть в конечном итоге насколько сложными стали для нас те или иные наши «специальные объекты» (насколько мощными тензорами), зависит, как мне представляется, от сложности организации самого нашего «пространства мышления».

Последняя же определяется тем, какой, условно говоря, средний уровень плотности между всеми (актуальными на «сейчас») «другими людьми» и «персонами» в конкретном «пространстве мышления» в принципе данным человеком достигался. И кроманьонец, и физик уровня Фейнмана располагают одной и той же квотой на «специальные объекты», так что базовым отличием мощности их мышления могут быть только количество и сложность отношений между этими объектами внутри данной системы. А последняя, как мне представляется, обусловлена сложностью организации пространства нашего мышления как такового.

Если всякий «специальный объект» пространства нашего мышления более-менее самостоятелен, то общая мощность этого мышления (если понимать под ней его расчетную способность) просто не может быть значительной[117]117
  В этом случае правильнее, наверное, даже говорить, что такое «пространство мышления» еще будет «плоскостью мышления».


[Закрыть]. Если же каждый такой «специальный объект» соотносится в пространстве данного мышления со значительным количеством других «специальных объектов» этого же пространства, то расчетные и вычислительные мощности такой системы, конечно, несопоставимо выше. Собственно этим и объясняется необходимость развивать саму сложность пространства мышления, а не гнаться за простым накоплением «фактов». Хотя без последних и сложность пространства мышления, надо признать, нарастить невозможно.

Что такое реальность? Концепт

Название этой книги должно вводить в заблуждение. Думаю, это с неизбежностью происходит.

Нам кажется, что мы знаем, о чем идет речь, когда звучит слово «реальность». Но это чистой воды иллюзия. При всем желании, мы не можем определить ее границ или дать ей определение.

Так что, в каком-то смысле, я поставил перед собой неразрешимую задачу – сказать о том, о чем не может быть сказано, потому что сама реальность для нас принципиально недоступна.

Впрочем, именно это – попытки помыслить то, что ускользает от мышления, – и позволяет нам угадывать нечто действительно важное.

1. Что же такое реальность? Реальна ли эта книга в ваших руках? А если она на экране монитора – это тоже реальность? Или же реально отображение этой книги, возникающее в вашем мозгу? Если же реально и то, и другое, то чем эти реальности отличаются?

А что реально в самой этой книге? Ее вес? Переплет? Рисунок на обложке? Верстка? Или, быть может, химическая структура бумаги? Квантовые эффекты отраженных от ее поверхности (или излучаемых экраном) фотонов? Цвет? Краска на бумаге? Пиксели на экране? Компьютерная программа ее цифровой версии? Язык, на котором она написана?

Быть может, реально то, что я – ее автор – думал, работая над этой книгой? Или то, что вы, уважаемый читатель, в ней прочтете? Или реальна лишь активность наших нейронов, создающих и распознающих скрытые в ней смыслы?

В каком качестве она реальна для моей собаки? Для представителя примитивного народа, не знающего о том, что такое письменность, и тем более книгоиздание? Будет ли она по-прежнему реальной, если окажется, например, в «руках» инопланетянина? Или в этом случае ее уже нельзя будет назвать «книгой»?

Сохранит ли она реальность, если мы предположим, что все ее экземпляры уничтожены, но я или кто-то другой о ней помним? А если язык, на котором она написана, умрет?

Насколько она вообще может быть реальной «книгой», если кто-то думает о ней одно, а кто-то другой – другое? Кому-то она кажется интересной, а другому – откровенным бредом. Это части реальности как-то связанные с этой книгой, или нет? Если да, то перед нами уже некий континуум. Если нет, то где граница, которая отделяет одну реальность от другой или реальность от нереальности?

Разумеется, это лишь малая толика возможных вопросов. Их может быть куда больше. Но ответов нет. Мы пользуемся словом «реальность», а на самом деле понятия не имеем, что именно оно обозначает.

2. Создается впечатление, будто реальность – это шляпа какого-то сумасшедшего фокусника, который может вынуть из нее все, что ему заблагорассудится: хотите – «смыслы», хотите – «кванты», а можно еще «квалиа», «эмержентность» и «синхронистичность».

Но возможно ли это? Не является ли подобное «чудо» лишь фокусами (проблемами?) языка, который и создает эти разные представления о реальности?

Что если действительная реальность, на самом деле, дана нам каким-то одним-единственным способом – только так, как это происходит, а все остальное – лишь игры нашего разума и языка?

Пытаясь определить реальность, мы начинаем тут же вспоминать о ее «разных уровнях», «частях» и «аспектах». О том, что она может быть «объективной» и «субъективной», «иллюзорной» и «фактической».

Мы говорим о «физической» реальности, реальности «жизни», «психологической» реальности, реальности «существования», «виртуальной» реальности. Но разве не свидетельствует все это о том, что мы просто запутались?

3. Наш мозг эволюционно возник из распределенных по телам наших далеких предков отдельных, специализированных нервных клеток: одни отвечали за одно, другие – за другое.

Каждая группа тех первичных нейронов выполняла свои функции в рамках общей для организма задачи выживания. А затем они скучковались в единый «центр управления», который прячется сейчас желеобразной массой внутри нашей черепной коробки.

Этот «центр управления» не создавался по единому плану, в единой логике, в рамках какого-то универсального и продуманного каким-то гениальным креатором подхода.

Наш мозг – это одно сплошное недоразумение: он (вместе со своими периферическими отделами и рецепторным аппаратом) не стройная и упорядоченная система (машина), он хаотичный и разнородный, лишь приведенный к «общему знаменателю».

Это специфическое устройство нашего мозга порождает бесчисленное количество ошибок, а львиная доля его работы – это их постоянное исправление.

4. За время нашего детства, отрочества и юности, на всю эту, уже изначально кривую конструкцию села культура: язык, который мы освоили, система социальных ценностей и индивидуальных приоритетов, выученные нами способы сборки различных интеллектуальных объектов (от зрительных образов человеческих лиц определенной этнической группы, до способности устанавливать «причинно-следственные отношения» между абстрактными по существу явлениями).

Мы научили наш мозг строить числовые ряды, к чему он, конечно, не был изначально предназначен, а также использовать знаки (сигналы сигналов) для манипуляций над собственным психическим содержанием (которым мы, кстати сказать, сами и являемся).

Мы научили свой мозг и такой, например, бессмысленной вещи как умение слышать мелодии (другие животные не слышат музыки в музыке, для них это просто такой шум, а вовсе не наши хваленые аккорды и гармоники).

То есть, наш мозг не только превращает реальность, с которой мы имеем дело, в подобие бабушкиного лоскутного одеяла, но еще и рисует на ней (поверх этого, уже произведенного им хаоса) культурной шелкографией.

Поэтому нелепо удивляться открывающимся нам неясностям, парадоксам, и вообще самой этой «загадочности» реальности. Было бы удивительно, если бы могли видеть реальность такой, какова она есть. А то, что мы видим вместо нее какое-то «несуществующее животное» – это как раз вполне естественно.

5. Что происходит, когда мы произносим слово «реальность»? Что мы в этот момент думаем? Что подразумеваем? Согласитесь, это важный вопрос. Но мы почему-то совершенно им не озадачены.

Мы находимся под воздействием магии языка – мол, если у нас есть какое-то слово, значит есть и то, что оно обозначает. Но это «значит» – ошибка. Если у нас есть слово, это свидетельствует только о том, что у нас есть какое-то представление (наше собственное внутреннее «состояние»), которое этим словом выражается, но не более того.

Рассуждая «логически», мы вроде бы можем отличить то, что есть, от того, чего в природе не существует. Но это лишь иллюзия. Сам наш мозг этого совершенно не понимает. Какая разница для моего мозга между выхухолью, которую я никогда не видел, и единорогом, мифическим грифоном, пегасом и прочими химерами? Никакой.

Мы, конечно, понимаем, что все они, в отличие от выхухоли, выдуманы. Но если есть слово – есть и то, что мы можем себе представить.

Так какое, в таком случае, отношение имеют наши представления, обусловленные самим фактом наличия соответствующих слов, к реальному положению дел (к тому, что происходит на самом деле)?

Сам тот факт, что мы используем слово «реальность», по сути, превращает ее в химеру, но мы этого не замечаем.