Текст книги "Комплект книг: Мышление. Системное исследование / Законы мозга. Универсальные правила / Психософический трактат"

Реальность – это все, что происходит. Однако, сама по себе она нам недоступна: все, с чем мы имеем дело, это уже наши представления о реальности. Перед нами своего рода замкнутый круг и вообще непонятно, как при подобных вводных, можно выявить ее – реальности – несокрытость.

Однако, есть в этой системе шифрования и очевидная уязвимость: мы имеем доступ к собственному мышлению, а наше мышление – это то, что происходит (оно есть). Таким образом, реконструкция реальности мышления возможно является тем естественным (и единственным, вероятно) способом, с помощью которого мы только и можем найти ключ к действительной реконструкции реальности как таковой.

В пользу этой стратегии говорит еще и тот факт, что все, с чем мы имеем дело, дано нам через мышление, а потому нам, полагаю, важно понять, каков тот инструмент, с помощью которого мы, реконструировав его, можем перейти к реконструкции реальности.

Надеюсь, наконец, что поскольку реальность внутри самой себя едина (это мы делим ее на «уровни», «части» и т. д.), то и принципы реконструкции реальности мышления, которые в рамках данного исследования могут быть обнаружены, окажутся своего рода универсальным стандартом для понимания механики реконструкции реальности как отношения отношений.

Добавлю к этому, что в качестве метафор, поясняющих выявляемые закономерности отношений между мышлением и реальностью, я буду использовать понятия из квантовой механики. Последние хорошо иллюстрируют то, как мы пытаемся представить реальность, не имея такой возможности, потому что эволюционно к этому не предназначены.

По сути, квантовая механика является своего рода идеальной моделью того, как мышление создает реконструкцию реальности, недоступную естественному наблюдению. В так называемом «макромире» физики, разумеется не меньше парадоксов, но заметить и выявить их куда сложнее, потому что к этой размерности реальности мы хорошо адаптированы.

На всякий случай еще раз уточню это, во избежание недоразумений: метафоры, сопоставляющие физические эффекты с работой нашего мышления, являются дидактическим ходом. И в том, и в другом случае мы силимся реконструировать недоступную нам реальность, поэтому нет ничего странного в том, что в обоих случаях могут использоваться одни и те же ходы, а благо в физике они уже глубоко и всесторонне осмыслены.

1. Мы говорим, что реальность – это то, что происходит. При этом, «происходит» – это не какое-то единичное действие. То есть, если нечто происходит, нельзя сказать, что «случилось то-то». В таком случае речь будет идти о том, что что-то «произошло», а не «происходит».

В первом случае – «произошло» – отношений уже нет, есть лишь их результат. Во втором – «происходит» – происходят сами отношения. То есть, в первом случае нельзя говорить о реальности, во втором мы имеем дело именно с реальностью.

Происходит – это то, что имеет место как событие, которое всегда есть отношение (со-бытие): отношение неких сил, чего-то действительного, но неявленного иначе как через эти отношения.

Именно это отношение сил и должно нас интересовать, если мы ставим перед собой цель реконструкции реальности.

Однако, мы, в связи с известными особенностями организации нашей психики, всегда нацелены на результат[132]132
  Речь, прежде всего, идет о «стремлении к динамической стереотипии», принципах формирования «гештальта», акцепторе результата действия и т. д.


[Закрыть]. Мы игнорируем – не замечаем, вытесняем – «промежуточные формы» существования, которые и есть, на самом деле, действительная реальность.

Мы словно бы специально сделаны для того, чтобы схватывать лишь нечто уже случившееся, остановленное (пусть даже и виртуально – например, всякая воображаемая нами «цель», еще, понятно, не случившаяся, уже видится нам как результат).

Не само становление, но ставшее, окончившееся, завершившее свое существование – вот, за чем охотится наше мышление (тогда как само оно – есть то, что «охотится», то, что происходит, а не то, что «стало», «окончилось», «завершилось»).

Собственно, это стремление нашего мышления к фиксации (к результату, к некоему выводу, к итогу) и должно быть преодолено.

2. Реальным является не результат, а то, что еще происходит. Уточнение «еще» является, впрочем, совершенно лишним, избыточным (оно сделано лишь из дидактических соображений), поскольку всякий «финал» – это только иллюзия, только некое означенное положение, выявленная конкретным наблюдателем фаза.

Происходящее не останавливается и не завершается, поскольку у реальности нет границ (она, суть, все, что есть, все, что происходит).

Таким образом, никакое завершение невозможно, но если следить за «чем-то» (наличным и содержательным), а не за тем, что происходит (не за отношением отношений), то такая иллюзия неизменно возникает – нам кажется, что мы имеем дело с «чем-то» (предметами, конкретными событиями, явлениями и т. д.), что существует, как нам кажется, само по себе.

Наше мышление стремится к созданию представления, фиксированного образа, а потому постоянно и волюнтаристски объявляет некий финал, скругляет ситуацию до финала. Но этот «финал» существенен лишь в рамках все тех же представлений и не может рассматриваться как проявление самой реальности.

Чем-то эта ситуация напоминает эффект коллапса волновой функции: до тех пор, пока мы не заглядываем в коробку со шредингеровским котом, отношения находятся в своего рода суперпозиции, но когда заглядываем – реальность превращается в представление о реальности, мы видим эти отношения как-то, в определенном, фиксированном нами состоянии.

Иными словами, реальность есть то, что происходит, а наша стратегия (своего рода психический автоматизм, базовая интенция психического) состоит в том, чтобы прекратить это становление – сделать «заключение», произвести «вердикт», обозначить «финал».

Мол, тело падало на землю и упало. В действительности, оно, разумеется, продолжает падать, но мы не замечаем этого. Для нас процесс окончен, падение для нас (в нашем представлении) «остановилось».

Мы стремимся к этим мнимым финалам, не замечая при этом главного – действия сил, отношения между элементами (которые, конечно, сами, в свою очередь, есть какие-то отношения).

Тело, «упавшее» на землю, продолжает находиться под действием все тех же гравитационных сил. Они не исчезли, не прекратили своей работы. Именно поэтому это тело не взлетает и не улетает куда-то еще (а могло бы, если бы гравитационное поле земли было меньше, чем возникшие при столкновении с ней силы отталкивания, впрочем, последнее дало бы нам понять, что «падение» данного тела не было результатом действия гравитационных сил).

Даже в случае нашей смерти никаких остановок не происходит – одни химические процессы начинают преобладать над другими, и все. Меняется лишь положение вещей, но ничего не останавливается.

То, что мы в любой ситуации видим «конец», некую «завершившуюся историю», это просто наш способ видения. Реальность не поезд, который можно остановить с помощью стоп-крана. Впрочем, в поезде реальности мы движемся равномерно и прямолинейно, а потому и не замечаем действительного движения.

3. Собственно в этих «финалах», а точнее в любых промежуточных точках, которые мы определяем как данность, как нечто, как нам кажется, «фактическое» и «определенное», и состоит фундаментальное различие между реальностью и нашими представлениями о реальности.

Если реальность – это то, что происходит, мы не можем говорить о ней, используя координату времени, она здесь совершенно лишняя. Все, что есть – все происходит. Таково реальное положение вещей. Ничего другого – чего-то, что бы не происходило, – просто нет, оно исчезает из реальности за своеобразным горизонтом событий.

Однако, как мы видим, наша психика пытается избежать промежуточных форм, переходных состояний, проживания отношения отношений. Она требует определенности, которая невозможна в реальности, но возможна в наших представлениях о ней, создаваемых самой нашей психикой.

Все, что мы можем сделать, следуя этой интенции – желанию добиться определенности, – это произвести своего рода снимок реальности. Благодаря этому снимку мы, действуя как бы понарошку, можем «остановить» реальность (понятно, что получив статичный снимок некоего процесса, вы, тем самым, этот процесс, как таковой, не останавливаете).

Таким образом, возникает ситуация, которую можно было бы назвать «принципом методологической неопределенности»: мы или имеем дело с реальностью, но это сплошные промежуточные формы, отношения отношений и никакой «определенности», или же мы можем сделать некий снимок реальности – создать свое представление о ней, но будучи представленной, сама реальность исчезнет.

Иными словами, перед нами всегда стоит выбор:

• или же мы находимся в реальности и можем реконструировать реальность (видеть набор фактов, положение вещей в ситуации), но тогда мы ничего не можем о ней сказать (лишь то, что существует определенное положение вещей, набор фактов);

• или же мы имеем набор представлений о реальности, которые будут выражены некими «финалами», «означенными точками», «выявленными фазами», но никой реальности в этой репрезентации обнаружить уже будет нельзя (что, впрочем, не делает саму эту репрезентацию нереальной).

4. В основе реальности не то, что мы «наблюдаем» (именно поэтому мы и должны избавляться от привилегированного статуса «наблюдателя»), а то, что происходит. А происходит, как мы уже выяснили, нечто, что можно было бы назвать отношением сил.

Понятно, что речь идет об условных названиях, но «отношение сил» хорошо тем, что оно инвариантно, и мы можем использовать его для любых ситуаций.

Не важно, о чем мы говорим – о создании художественного произведения, об отношениях в рабочем коллективе, о господстве той или иной идеологии в обществе, о биохимии или микрочастицах – всегда есть какое-то отношение сил.

И если мы хотим приближаться к реальности, а не прятаться от нее, нам нужно выявлять именно эти отношения сил.

Впрочем, наше сознание, сформированное языком, предполагающим, по существу, только статичные формы, делает нас слепыми к отношениям. Мы их как бы пропускаем и сразу спешим к выводу – к неким «объектам» или «данностям», то есть всегда к неким результатам. Так что, всякий раз, когда мы говорим об отношениях сил, мы их скорее подразумеваем, чем видим.

Например, мы можем сказать, что два человека относятся друг к другу с взаимным уважением, то есть сообщить о двух объектах и некой абстрактной оценке того, в каких отношениях они, как нам кажется, состоят. Мы не видим самого этого отношения, но лишь «объекты» и «данности», которые, возможно, находятся в неких отношениях, которые мы определяем как-то, а возможно и нет.

Точно так же, когда мы говорим об отношениях между двумя химическими элементами – мы говорим об этих двух элементах и «окислении», «хлорировании», «расщеплении», но не можем уловить само отношение, в котором эти элементы находятся.

То есть, отношения постоянно прячутся от нас за языковым выражением (причем, это касается как «внешней», так и «внутренней речи» [Л. С. Выготский]). При этом, все, что мы на самом деле можем наблюдать, всегда является отношением отношений, а не какими-то самостоятельными «объектами».

Мы должны быть нацелены на то, чтобы увидеть отношения сил, как бы ведущих нас (могущих привести) к некоему результату (к какой-то будущей «промежуточной точке», пусть и умозрительной), который и пытается схватить наша психика, но не на то, чтобы увидеть (получить) сам результат, который обязательно окажется фикцией.

5. Озадаченность – это состояние, когда мы удерживаемся от вывода (от попыток финализации, завершения), пытаясь видеть напряжение (взаимо-отношение) сил в системе.

Это состояние и дает нам понимание, что никаких «результатов» («финала»), на самом деле, в реальности нет и не может быть, несмотря на настойчивое желание нашей психики их получить. Что, конечно, является несомненным парадоксом.

В озадаченности мы оказываемся как бы в зоне вынужденного компромисса между длящейся озадаченностью и «результатами», которые с неизбежностью возникают в нашем представлении.

Впрочем, озадаченность (даже правильная – длящаяся) в некотором смысле дискретна. Своего рода «переход хода» возникает всякий раз, когда озадаченность приводит нас к видению того, какие действия нам следует совершить в наличной ситуации (при таком положении вещей).

И подобный «переход хода» вполне может сопровождаться появлением необходимых нам (нашей психике) представлений. Но они – наши представления – всегда должны, образно выражаясь, оставаться как бы позади нас, а озадаченность идти впереди нас. При том, и то и другое должно иметь место одновременно.

Тогда возникающие представления будут поддерживать нас в тех выборах, которые мы делаем, реконструируя ситуацию (реальность) в состоянии озадаченности и осознавая необходимость этого перехода хода, – совершения некоего действия, меняющего положение вещей.

Но вслед за этим переходом (на самом деле – вместе с этим переходом), нам снова (опять-таки и как всегда) потребуется озадаченность. При этом, нам необходимо следить за тем, чтобы прежние (возникшие на этом переходе) представления не влияли непосредственно на то, как мы воспринимаем ситуацию в уже изменившемся положении вещей.

Так что, в этой игре мы обнаруживаем своего рода «принцип методологической дополнительности»:

• озадаченное мышление не начинается из ничего, так что представления всегда имплицитно присутствуют в нас и в состоянии озадаченности (более того, они даже необходимы как основа для нашего озадаченного мышления);

• однако же, в момент озадаченности они не должны быть представлениями, они должны как бы аннигилироваться до отношений, чтобы мы могли разглядеть факты реальности как отношения отношений, а не некую формальную конструкцию, которую мы все время пытаемся сознательно себе представить.

6. Реальность – это, конечно, действие каких-то сил, обеспечивающих то, что происходит. Но сами эти силы скрыты от нас, мы, теоретически, можем видеть лишь отношения этих сил друг с другом (на практике же мы и эти отношения, как правило, «убиваем» обозначением, превращаем их в представление).

Впрочем, ошибкой было бы думать, что эти «силы» – это некая сокрытая от нас «подлинная реальность». Всякие «силы», сами по себе, это тоже всегда отношения.

Поэтому если мы в данном конкретном случае видим отношение между чем-то и чем-то, но не понимаем, чем оно – это отношение – обусловлено, это не значит, что то, что обусловливает эти отношения, не было, в свою очередь, тоже обусловлено какими-то отношениями. Таким образом, мы, согласно анекдоту и «онтологии ничто», должны утверждать, что «там черепахи до самого низу»[133]133
  Существует множество версий этого анекдота, но суть всегда одна и та же: некто утверждает, что земля держится на гигантской черепахе, а на вопрос – на чем же держится черепаха, следует этот ответ: «Вы меня не запутаете! Там черепахи до самого низу!».


[Закрыть].

То, что это кажется парадоксом, не должно нас смущать – наш мозг не был создан эволюцией для постижения основ бытия, и было бы, как минимум, странно, если бы устройство реальности казалось нам «логичным».

Проблемы возникают тогда, когда мы, сталкиваясь с парадоксом, прибегаем к рационализации.

Даже если мы не видим всей «глубины» отношений, создающих ткань реальности (не видим их, так сказать, «до самого низу»), это не значит, что мы не видим каких-то отношений (какое-то действие сил).

Какие-то отношения мы точно должны усматривать, причем со всей определенностью, ведь они и есть реальность, а мы вряд ли были бы успешны в мире – хоть в каком-то своем качестве, – если бы реальность была скрыта от нас абсолютно и за семью печатями.

Впрочем, это «должны усматривать» как раз и является проблемой – мы с этим плохо справляемся.

Во-первых, потому что, как мы уже говорили, сам наш мозг стремится к универсализации своих представлений, создавая их не из абстрактных гносеологических озабоченностей, а строго под возможности собственного реагирования.

Во-вторых, потому что (о чем у нас тоже уже шла речь) нам нет нужды осознавать то, что превратилось в автоматизм, или даже уже было предзаданным эволюцией автоматизмом (как в случае с цветом человеческой кожи). Нас потому совершенно не смущает тот факт, что наши представления о реальности и реальность постоянно друг с другом конфликтуют.

И наконец, в-третьих, потому что так устроен наш язык – его знаки должны иметь денотат, на который можно указать. Очевидно, что с этого язык начался, а то, что он потом оторвался от предметности и вообще всякой конкретики, не изменило его логики – создавать значения слова не из отношения отношений в реальности, а исходя из неких гипотетических сущностей («чашности», «стольности», «лошадности» и т. д. [Платон]).

То есть, мы бы и должны были бы видеть отношения отношений, а не некие свои представления о них, но само наше устройство таково, что представления все время перекрывают собой реальность, скрывая от нас то, что должно быть для нас вполне очевидным.

7. Итак, реальность лежит перед нами без всякой потаенности, но – при всей своей этой явленности – она не замечается нами. Мы словно нарочно превращаем ее в представление о реальности, а дальше действуя уже в самой реальности (действовать в представлении о ней, понятное дело, невозможно), допускаем ошибки.

Допустим, я ухватываю некие отношения в реальности, но по указанным причинам не осознаю их (то есть, моя психика ведет меня сама – на некоем автомате, неосознанно). Если это работает само по себе и результат достигается, то я и не вижу этих отношений на уровне своего сознания (в каком-то смысле в этом нет необходимости).

Если же нечто не работает само по себе и при этом у меня нет ощущения «очевидности», мне придется воспользоваться какими-то абстрактными терминами, наподобие «красного» или «справедливости».

Выбирая клубнику из чаши с клубникой, я не думаю, что мне нужна «красная клубника», я ориентируюсь на другие факторы – цвет должен казаться мне «спелым», «сладким», «вкусным», но главное – это отсутствие пятен, контрастных зон, свидетельствующих о том, что ягоды поддались процессам гниения.

Словосочетание «красная клубника» понадобится мне лишь для коммуникации с другими людьми. Например, меня попросят ответить на вопрос, какие красные ягоды я знаю? Или спросят – достаточно ли клубника на грядке покраснела? Или – как выглядела клубника в магазине? И я буду думать про «красную клубнику».

Но в другой ситуации, мне самому это словосочетание совершенно не нужно. Иными словами, идея «красной клубники» имеет смысл для общения с другими людьми, а не для того, чтобы я что-то с ней – с этой идеей – делал в реальном мире.

Точно так же и «справедливость»: я не пользуюсь этим словом «для себя». Хорошо (справедливо) или плохо (несправедливо) поступил человек, я решаю не благодаря знанию слова «справедливость».

Я могу чувствовать себя обиженным или разозленным – и это факт, который я, при необходимости, легко облеку в слова о «справедливости». Но я буду испытывать эти чувства под действием соответствующих сил и без дополнительных их обозначений.

Нечто действительное случается вне зависимости от того, что мы об этом думаем и какими словами пользуемся. Будучи реальными, мы просто со-участвуем в бытии реального, нам для этого нет нужды ни в каких специальных «подручных средствах»[134]134
  Здесь мы не будем останавливаться на фундаментальном значении, которое имеет усвоение языка в онтогенезе для формирования пространства нашего мышления (данный вопрос был рассмотрен в книге «Что такое мышление? Наброски»).


[Закрыть].

Так, например, я могу испытывать какое-то сильное чувство к другому человеку, и это то, что происходит (мое чувство происходит). Нужно ли мне самому слово «любовь», чтобы понять, что я чувствую? Нет.

Добавив же к этому своему – уже существующему, уже происходящему – чувству слово «любовь», я не пойму свое чувство лучше, я лишь прибавлю к нему то, что я уже знаю про любовь (знаю, благодаря обучению в определенной культурной традиции, благодаря предшествовавшей проблематизации и т. д.).

В результате, вместо реальности, в которой я находился (да и нахожусь, надо сказать, на самом-то деле), я получу некое представление о реальности. Это представление будет чем-то дополнительным к моему чувству и почти с неизбежностью повлияет на него.

Вполне возможно, кстати сказать, что никакой любви я, на самом-то деле, и не чувствую, а чувствую что-то другое (сексуальное влечение, уважение и т. д.). Но решив, что «это любовь», я создам искажение – это будет чем-то наведенным, не имеющим действительного отношения к тому, что происходит на самом деле между мой и объектом моей страсти.

Впрочем, когда соответствующее искажение случится, нечто в моих отношениях с предметом моих чувств неизбежно произойдет, потому что представления сами по себе тоже реальны, как и все, что происходит, а они происходят в данном случае как эта самая «наведенность».

8. Казалось бы, превращение отношений (того, что происходит) в представления, с одной стороны, путает дело, но с другой, и это немаловажно, позволяет нам стабилизировать ситуацию, добиться большей определенности и, возможно, какой-то своей дополнительной функциональности.

Если мы означиваем некое положение вещей (то, что происходит), мы можем воспользоваться инструкциями, которые освоили в процессе своего врастания в культуру, и, возможно, лучше решим какую-то задачу – например, выберем хорошую клубнику (если, конечно, в нашей культуре такой опыт накоплен, а мы его правильно восприняли).

Впрочем, с равным успехом мы можем попасть и впросак, например, неверно означив некое отношение как «любовь» или как «несправедливое» действие (когда денотат эфемерен, мы неизбежно подвергаемся риску оказаться в заложниках у подобных языковых игр). А и «любовь», и «справедливость» потребуют от нас каких-то действий.

Но только ли в денотате дело? Зная, что мы предпочитаем «красную клубнику», ее производители могут поработать над цветом своей продукции, ухудшив ее вкусовые свойства. Так что, выбрав, согласно своим представлениям, ярко-красную клубнику, мы вовсе не обязательно окажемся правы. Менее красная может оказаться и вкуснее, чем та, что имеет искусственно усиленный «товарный вид».

То есть, «инструкции», заключенные в представлениях, полученных нами из культуры, вовсе не обязательно хороши, а в ряде случаев – как с теми же «любовью» и «справедливостью», – и вовсе могут оказаться сущей катастрофой («за это можно все отдать» – явный поэтический перебор по поводу «любви», да и кровная месть по случаю какой-то «несправедливости», тоже, наверное, не идеальное решение).

Вся проблема в том, что, из-за особенностей устройства нашего психического аппарата, мы думаем, что денотаты в принципе существуют.

Если бы денотатами наших представлений могли быть отношения как таковые – то есть, мы имели бы возможность воспринимать саму суперпозицию отношений (видеть их одновременно, как бы глазами всех «сторон отношений»), то подобный денотат был бы предельно функционален. Он сохранял бы свою вероятностную природу – то есть, был бы подвержен изменению в отношениях, то есть происходил бы.

Однако, таких денотатов у наших представлений не может быть – обращаясь к отношениям, мы неизбежно оказываемся на какой-то их «стороне». Они, как уже говорилось, как бы коллапсируют до состояния, которое может быть нами представлено.

Таким образом, все, чем мы в действительности располагаем, – это возможность теоретически предполагать наличие подобной суперпозиции отношений (как бы держать в голове наличествующую вариативность ситуации). И это именно то, что мы должны делать, если действительно реконструируем реальность, а не просто сворачиваем ее до какого-то «ясного» нам представления.

9. Итак, мы сами находимся в реальности, то есть: мы сами – реальны (мы – то, что происходит, и мы находимся в отношении с тем, что происходит).

Но на уровне сознания и психических автоматизмов, реальность, несмотря на это наше действительное присутствие в ней, оказывается сокрытой от нас.

Впрочем, даже будучи в этой своей собственной замкнутости, само-отверженности от реальности, мы, прибегая к ее реконструкции, можем думать о ней, как о некоем отношении сил, отношении отношений.

То есть, мы на одном уровне себя, если так можно выразиться, находимся в реальности, а на другом своем уровне – в своих представлениях о реальности.

Однако, на этом – втором – уровне мы можем принудить себя предполагать (допускать, думать так), что всякие представленные нам (нами) объекты и наши оценки их поведения иллюзорны.

Не будучи в силах заглянуть за собственные представления, мы должны научиться аннигилировать их. Отношения сил в реальности для нас, с одной стороны, как бы скрыты от нас, с другой – как бы прозрачны, но могут нами предполагаться как существующие.

Мы можем создать некую мыслительную модель, согласно которой положительно и отрицательно заряженные частицы притягиваются друг к другу. При этом, натерев эбонитовую палочку войлоком, я не вижу сил этого притяжения, я увижу лишь, как поднимаются волосы, если к ним поднести заряженную таким образом палочку.

Отношение сил от меня скрыты, но по каким-то другим проявлениям, я обнаруживаю их присутствие и могу реконструировать ситуацию – то, что, пусть и модельно, происходит на самом деле. Именно это скрытое от меня отношение сил и важно, именно оно имеет значение, потому что это именно то, что происходит.

Грубо говоря, это не волосы поднимаются под действием заряженной эбонитовой палочки, а это есть отношение зарядов (что, конечно, тоже в некотором смысле абстракция), которое в моем восприятии может проявиться только на этом макроуровне – то есть, будет видимо мной как «фокус с волосами».

Короче говоря, нечто происходит и это некое отношение сил, но я не могу видеть ни эти силы, ни эти отношения. Я вижу лишь результаты этих отношений, что всегда уже является искажением, но мне нужно помнить об этом и тогда перед нами открывается возможность реконструкции того, что происходит на самом деле.

10. Моя задача, если я хочу мыслить реальность – это видеть отношения сил, происходящие в реальности. Однако, я, если принять в расчет механизмы работы нашего мозга, к этому не предназначен.

Впрочем, с другой стороны, я ведь и сам являюсь реальным, то есть и я все это делаю – происхожу так, являюсь такими силами, находящимися в отношениях.

При этом, я сам (как положение дел, как ситуация) – да, но мои представления не проникают внутрь реальности. Нарисованный на бумаге молоток не может помочь мне в забивании гвоздей, при этом, я сам по себе – как раз очень даже реальный молоток.

То есть, мы находимся в какой-то странной серой зоне, как если бы меня попросили писать в темноте. Я вполне могу справиться с этой задачей (реальность), но я не буду видеть, что у меня получается. Чтобы понять это, мне придется выйти на свет (составить представление), впрочем, я и в этом случае уже не буду знать, как я писал, я смогу это только реконструировать.

То есть, нечто будет происходить со мной и благодаря мне, но я не смогу сказать, как я это делал. Да и результат этого моего действия станет мне известен лишь постфактум, то есть уже в отсутствии действия сил, то есть уже вне реальности отношений.

Собственно поэтому нам следует совместить, с одной стороны, и то как работает мозг (он выделяет целостности), а с другой стороны, и то, как существует реальность (без разрывов внутри себя). В ней, грубо говоря, нет отдельного молотка и отдельного гвоздя, есть отношение между ними разной степени, так скажем, плотности.