Читать книгу "Калифорнийский квартет (сборник)"

83

Я согласился читать на севере. Днем перед чтениями я сидел в номере «Холидей-Инна» и пил пиво с Джо Вашингтоном, организатором, местным поэтом Дадли Барри и его дружком Полом. Дадли недавно вышел из чулана и объявил, что он гомик. Он нервничал, был жирен и амбициозен. И постоянно расхаживал взад-вперед.

– Ты хорошо читать будешь?

– Не знаю.

– На тебя сбегаются толпы народу. Господи, как тебе это удается? Они вокруг всего квартала в очередь выстроились.

– Любят кровопускания.

Дадли схватил Пола за ягодицы.

– Я тебя вспорю и выпотрошу, малыш! А потом можешь вспороть меня!

Джо Вашингтон стоял у окна.

– Эй, гляди, вон Уильям Берроуз идет через дорогу. У него номер рядом с твоим. Он завтра вечером читает.

Я подошел к окну. И впрямь Берроуз. Я отвернулся и открыл новое пиво. Мы сидели на третьем этаже. Берроуз поднялся по лестнице, прошел мимо моего окна, открыл свою дверь и скрылся внутри.

– Хочешь с ним познакомиться? – спросил Джо.

– Нет.

– Я к нему зайду на минутку.

– Давай.

Дадли и Пол хватали друг друга за жопы. Дадли ржал, а Пол хихикал и заливался румянцем.

– А чего бы вам, ребята, наедине не разобраться?

– Какой же он хорошенький, а? – спросил Дадли. – Обожаю мальчишечек!

– Меня больше все-таки женский пол интересует.

– Ты просто лучшего не знаешь.

– Не твоя забота.

– Джек Митчелл бегает с трансвеститами. Он о них стихи пишет.

– Те хоть, по крайней мере, на баб похожи.

– А некоторые даже лучше.

Я молча пил дальше.

Вернулся Джо Вашингтон.

– Я сказал Берроузу, что ты в соседнем номере. Я сказал: «Берроуз, Генри Чинаски – в соседнем номере». Он ответил: «Ах вот как?» Я спросил, не хочет ли он с тобой познакомиться. Он ответил: «Нет».

– Тут холодильники надо ставить, – сказал я. – Пиво, блядь, греется.

Я вышел поискать машину со льдом. Когда я проходил мимо номера Берроуза, тот сидел в кресле у окна. Взглянул на меня безразлично.

Я нашел машину и вернулся со льдом, сложил его в раковину и засунул туда пиво.

– Не стоит слишком надираться, – предостерег меня Джо. – Языком ворочать не сможешь.

– Да им надристать. Они одного хотят – распять меня.

– Пятьсот долларов за час работы? – спросил Дадли. – И ты называешь это распятием?

– Ага.

– Ну ты и Христосик!

Дадли с Полом ушли, а мы с Джо отправились в местную кофейню поесть и выпить. Нашли столик. И тут же незнакомые люди стали придвигать к нам стулья. Все мужики. Вот же говно. Сидело там и несколько хорошеньких девчонок, но они только смотрели и улыбались – или же не смотрели и не улыбались. Я прикинул, что те, которые не улыбались, ненавидели меня из-за моего отношения к женщинам. Ну их нахуй.

Джек Митчелл там был и Майк Тафтс, оба поэты. Ни тот, ни другой ничем себе на жизнь не зарабатывали, хотя поэзия им ничего не приносила. Они существовали силой воли и подаяниями. Митчелл, при всем при том, был хорошим поэтом, ему просто не везло. Он заслуживал лучшего. Потом зашел Бласт Гримли, певец. Бласт был вечно пьян. Я ни разу не видел его трезвым. За столиком сидела еще пара каких-то людей, я их не знал.

– Мистер Чинаски?

Милая малютка в коротком зеленом платьице.

– Да?

– Вы не подпишете мне книгу?

Ранняя книга стихов – стихов, что я написал, работая на почте, «Бегает по комнате и вокруг меня». Я расписался, накарябал рисунок и передал обратно.

– Ой, спасибо вам большое!

Она ушла. Все эти сволочи, сидевшие вокруг, погубили мне такой шанс к действию.

Вскоре на столе оказалось 4 или 5 кувшинов пива. Я заказал сэндвич. Мы пили 2 или 3 часа, затем я вернулся в номер. Дохлебал пиво из раковины и уснул.

О самих чтениях почти ничего не помню, но на следующий день я проснулся в постели один. Джо Вашингтон постучался ко мне около 11 утра.

– Эй, мужик, это было одно из лучших твоих чтений!

– Правда, что ли? Ты мне на уши не вешаешь?

– Не, самый сенокос. Вот чек.

– Спасибо, Джо.

– Ты уверен, что не хочешь встретиться с Берроузом?

– Уверен.

– Он сегодня вечером читает. Останешься послушать?

– Мне в Лос-Анджелес надо вернуться, Джо.

– А ты когда-нибудь слышал, как он читает?

– Джо, я хочу принять душ и свалить. Отвезешь меня в аэропорт?

– Конечно.

Когда мы уходили, Берроуз сидел в кресле у окна. Он и виду не подал, что заметил меня. Я бросил на него взгляд и прошел мимо. Чек был со мной. Не терпелось попасть на бега…

84

Я несколько месяцев переписывался с одной дамой из Сан-Франциско. Ее звали Лайза Уэстон, и она перебивалась уроками танцев, включая балет, у себя в студии. 32 года, один раз была замужем и все свои длинные письма безупречно печатала на розоватой бумаге. Писала она хорошо, разумно и почти без преувеличений. Письма ее мне очень нравились, и я всегда отвечал. Лайза держалась в стороне от литературы, в стороне от так называемых «великих вопросов». Она рассказывала мне обо всяких пустяковинах, но описывала их глубоко и с юмором. И вот написала, что собирается в Лос-Анджелес за танцевальными костюмами и не хотел бы я с ней встретиться? Я ответил: разумеется, хотел бы, она может остановиться у меня, но из-за нашей разницы в возрасте ей придется спать на тахте, а мне – на кровати. Я вам позвоню, когда прилечу, написала она в ответ.

Три или четыре дня спустя зазвонил телефон. Лайза.

– Я в городе, – сказала она.

– Вы в аэропорту? Я вас заберу.

– Я возьму такси.

– Дороговато.

– Так будет проще.

– Что вы пьете?

– Я много не пью. Поэтому – что хотите…

Я сел и стал ждать. Я всегда нервничаю в таких ситуациях. Когда они накатывают, мне уже почти и не хочется, чтоб они были. Лайза отмечала, что она хорошенькая, но фотографий я не видел. Однажды я уже был женат – пообещал жениться, не видев ее ни разу, по переписке. Та тоже писала внятные письма, но 2 с половиной года в браке оказались катастрофой. Обычно люди намного лучше в письмах, чем в реальности. В этом смысле они очень похожи на поэтов.

Я ходил по комнате. Затем услышал шаги по дорожке. Я подошел к жалюзи и выглянул в щелочку. Неплохо. Темные волосы, аккуратно одета – длинная юбка, закрывающая лодыжки. Она шла грациозно, высоко держа голову. Славный нос, обычный рот. Мне нравились женщины в платьях – напоминали о былых днях. Она несла небольшую сумку. Постучала. Я открыл.

– Заходите.

Лайза поставила сумку на пол.

– Садитесь.

На ней было очень немного краски. Хорошенькая. Прическа стильная и короткая.

Я передал ей «водку-7», себе сделал то же. Казалось, она спокойна. Лицо слегка тронуто страданьем – были, видать, в жизни один-два трудных периода. У меня тоже.

– Я завтра собираюсь за костюмами. В Лос-Анджелесе есть один магазин, очень необычный.

– Мне нравится это платье. Полностью закрытая женщина, по-моему, возбуждает. Конечно, фигуру не разглядишь, но догадаться можно.

– Вы такой, как я и думала. Совсем не боитесь.

– Спасибо.

– Но в себе не очень уверены.

– Это мой третий стакан.

– А что бывает после четвертого?

– Ничего особенного. Я его выпиваю и жду пятого.

Я вышел за газетой. Когда вернулся, Лайза поддернула длинную юбку чуть выше колен. Здорово. Прекрасные колени, хорошие ноги. День (на самом деле – ночь) прояснялся. Из ее писем я знал, что она приверженец здоровой пищи, как Сесилия. Только Лайза себя вела совсем не как Сесилия. Я сидел в другом углу тахты и украдкой поглядывал на Лайзины ноги. Я всегда был человеком ног.

– У вас красивые ноги, – сказал я.

– Вам нравятся?

Она поддернула юбку еще на дюйм. Просто безумие. Такие хорошие ноги возникают из-под массы ткани. Гораздо лучше, чем мини-юбки.

После очередного стакана я придвинулся к ней ближе.

– Вы бы приехали посмотреть мою танцевальную студию, – сказала она.

– Я не умею танцевать.

– Сумеете. Я вас научу.

– Бесплатно?

– Конечно. Хоть вы и большой, но на ногу легки. Я вижу по вашей походке, что вы смогли бы танцевать очень даже неплохо.

– По рукам. Я буду спать на вашей тахте.

– У меня хорошая квартира, но там есть только водяная постель.

– Ладно.

– Только вы разрешите мне для вас готовить. Вкусную еду.

– Нормально. – Я посмотрел на ее ноги. Затем поласкал одно колено. Поцеловал ее. Она ответила мне, как одинокая женщина.

– Вы думаете, я привлекательная? – спросила Лайза.

– Да, конечно. Но больше всего мне нравится ваш стиль. В вас есть некая щемящая нота.

– Умеете ввернуть, Чинаски.

– Приходится. Мне почти шестьдесят.

– Больше похоже на сорок, Хэнк.

– Вы тоже умеете вворачивать, Лайза.

– Приходится. Мне тридцать два.

– Рад, что не двадцать два.

– А я рада, что вам не тридцать два.

– Ночь сплошной радости, – сказал я.

Мы оба пили дальше.

– Что вы думаете о женщинах? – спросила она.

– Я не мыслитель. Все женщины разные. В основе своей они кажутся сочетанием лучшего и худшего – и волшебного, и ужасного. Я, впрочем, рад, что они существуют.

– Как вы к ним относитесь?

– Они ко мне – лучше, чем я к ним.

– Думаете, так – честно?

– Нечестно, но так уж есть.

– А вы честны.

– Не вполне.

– Я завтра куплю костюмов, а потом хочу их примерить. И вы мне скажете, какой вам больше понравится.

– Конечно. Но мне нравятся длинные платья. Класс.

– Я всякие покупаю.

– А я не покупаю одежды, пока старая не разлезется.

– У вас другие расходы.

– Лайза, после этого стакана я ложусь спать, ладно?

– Конечно.

Я сложил ее постель в кучу на пол.

– Одеял хватит?

– Да.

– Подушка нормальная?

– Вполне.

Я допил, встал и запер входную дверь.

– Я не вас запираю. Это чтоб безопаснее.

– Мне безопасно…

Я зашел в спальню, выключил свет, разделся и залез под одеяло.

– Вот видите, – крикнул я. – Я вас не изнасиловал.

– О, – ответила она, – лучше б изнасиловали!

Я не совсем поверил, но слышать приятно. Сыграл я довольно честно. Она задержится дольше, чем на одну ночь.

Проснувшись, я услышал ее в ванной. Может, следовало ее вздрючить? Ну откуда человеку знать, что делать? В общем, решил я, лучше подождать, если хоть как-то подрубаешься по личности. Если б я сразу ее возненавидел, лучше было бы и выебать ее сразу, если же нет – лучше подождать, потом выебать, а уже после – возненавидеть.

Лайза вышла из ванной в красном платье до колен. Хорошо сидело. В ней были стройность и класс. Она стояла перед моим зеркалом в спальне, играя волосами.

– Хэнк, я поехала за костюмами. А ты полежи. Ты же, наверное, болеешь после вчерашнего.

– С чего это? Мы одинаково выпили.

– Я слышала, как ты на кухне шурудил. Зачем ты еще прикладывался?

– Боялся, наверное.

– Ты? Боялся? Я думала, ты – здоровый, крутой, пьющий ебарь.

– Я тебя что – подвел?

– Нет.

– Я боялся. Мое искусство – это мой страх. Я от него стартую.

– Я поехала за костюмами, Хэнк.

– Ты сердишься. Я тебя подвел.

– Вовсе нет. Я вернусь.

– Где этот магазин?

– На Восемьдесят седьмой улице.

– На Восемьдесят седьмой? Боже милостивый, это же «Уоттс»!

– У них лучшие костюмы на побережье.

– Там же черные!

– Ты что – против черных?

– Я вообще против всех.

– Я возьму такси. Вернусь через три часа.

– Это что – твое представление о возмездии?

– Я же сказала, что вернусь. Я вещи оставляю.

– Ты никогда не вернешься.

– Вернусь. Я справлюсь.

– Ладно, но послушай… не бери такси.

Я встал, нашел свои джинсы, нащупал ключи от машины.

– Вот, возьми мой «фольксваген». Номер ТРВ четыреста шестьдесят девять, возле самого дома стоит. Но полегче на сцепление жми, и вторая передача скопытилась, особенно если назад сдавать, скрежещет…

Она взяла ключи, а я снова улегся и натянул на себя простыню. Лайза склонилась надо мной. Я схватил ее, исцеловал ей всю шею. Изо рта у меня воняло.

– Веселей давай, – сказала она. – Верь. Сегодня вечером отпразднуем и устроим парад мод.

– Жду не дождусь.

– Дождешься.

– Серебристый ключик – от водительской дверцы. Золотистый – зажигание…

Она ушла в своем красном платье до колен. Я услышал, как закрылась дверь. Огляделся. Чемодан ее по-прежнему стоял на месте. И на ковре лежали ее туфли.

85

Проснулся я в 1.30. Принял ванну, оделся, проверил почту. Письмо от молодого человека из Глендэйла.

Дорогой мистер Чинаски: я – молодой писатель и, думаю, – хороший, очень хороший, но мои стихи мне постоянно возвращают. Как людям пробиться в эту игру? В чем секрет? Кого для этого нужно знать? Я очень сильно восхищаюсь вашей работой, и мне бы хотелось приехать и поговорить с вами. Я привезу пару полудюжин, и мы сможем поговорить. Мне также хотелось бы почитать вам кое-что из своего…

У бедного мудозвона не было пизды. Я швырнул его письмо в мусорную корзину.

Через час или около того вернулась Лайза.

– О, я нашла изумительные костюмы!

У нее все руки были заняты платьями. Она зашла в спальню. Немного погодя она вышла. В длинном вечернем платье с высоким воротником закружилась передо мной. На попке сидело очень мило. Золото с черным, на ногах – черные туфли. Она чуть-чуть потанцевала.

– Тебе нравится?

– О да… – Я сел и стал ждать, что будет дальше.

Лайза вновь вернулась в спальню. Затем вышла в зеленом и красном, с проблесками серебра. С дырой посередине, из которой выглядывал пупок. Парадируя передо мной, она по-особому смотрела мне в глаза. Взгляд ни застенчивый, ни сексуальный – безупречный.

Я не помню, сколько нарядов она мне показала, но последний был в самый раз. Он льнул к телу, и по обеим сторонам юбки текли разрезы. Когда она расхаживала по комнате, сначала выскальзывала одна нога, за ней – другая. Платье было черным, мерцающим, с низким вырезом спереди.

Я встал, пока она шла, и схватил ее. Поцеловал яростно и перегибая назад. Целуя, начал задирать длинное платье. Подтянул сзади юбку до самого верха и увидел трусики, желтые. Задрал перед платья и начал толкаться в нее хуем. Ее язык проскользнул ко мне в рот – он был прохладен, будто Лайза напилась ледяной воды. Я провел ее задом в спальню, толкнул на кровать и принялся терзать. Я снял и эти желтые трусики, и собственные штаны. Дал волю воображению. Ее ноги обвивались вокруг моей шеи, пока я стоял над ней. Я их раздвинул, приподнялся и гладко всунул. Немного поиграл, сначала меняя скорости, затем – гневными толчками, толчками любви, дразнящими толчками, грубыми толчками. Время от времени я его извлекал, потом начинал сызнова. Наконец я дал себе волю, несколько раз погладил ее изнутри на прощанье, кончил и обмяк с нею рядом. Лайза продолжала меня целовать. Я не был уверен, соскочила она или нет. Я-то соскочил.

Мы поужинали во французском ресторане – американская еда там тоже была вполне и недорого. Ресторан постоянно бывал переполнен, поэтому у нас было время посидеть в баре. В тот вечер я назвался Ланселотом Лавджоем и даже был достаточно трезв, чтобы вспомнить имя, когда 45 минут спустя нас пригласили.

Мы заказали бутылку вина. Ужин решили ненадолго отложить. Нет лучшего способа выпивать, чем за маленьким столиком, над белой скатертью и с симпатичной женщиной.

– Ты ебешься, – сказала Лайза, – с энтузиазмом человека, ебущегося в первый раз, однако ебешься ты изобретательно.

– Можно записать это на манжетке?

– Конечно.

– Может, пригодится когда-нибудь.

– Только меня не используй – больше ни о чем не прошу. Я не хочу быть очередной твоей женщиной.

Я не ответил.

– Моя сестра тебя ненавидит, – сказала она. – Говорит, что ты меня просто используешь.

– Куда девался твой класс, Лайза? Ты заговорила, как все остальные.

К ужину мы так и не приступили. Когда вернулись домой, выпили еще. Мне она действительно очень нравилась. Я начал обзываться – слегка. Она, похоже, удивилась, глаза ее наполнились слезами. Убежала в ванную, просидела там минут 10, затем вышла.

– Моя сестра была права. Ты подонок!

– Пошли в постель, Лайза.

Мы приготовились спать. Залезли на кровать, и я ее оседлал. Без разминки было гораздо труднее, но я наконец его вставил. Начал работать. Я работал и работал. Опять жаркая ночь. Похоже на возобновляющийся дурной сон. Я начал потеть. Я горбатился и качал. Не хотело ни извергаться, ни отпускать. Я все качал и горбатился. В конце концов скатился с нее.

– Прости, малышка, перепил.

Лайза медленно соскользнула головой вниз мне по груди, по животу, вниз, добралась до него, начала лизать, и лизать, и лизать, затем взяла его в рот и стала обрабатывать…

Я полетел с Лайзой обратно в Сан-Франциско. У нее была квартира на вершине крутого холма. Там оказалось славно. Первым делом следовало посрать. Я зашел в ванную и сел. Повсюду зеленые лозы. Вот так горшок. Мне понравилось. Когда я вышел, Лайза усадила меня на какие-то здоровенные подушки, включила Моцарта и налила остуженного вина. Подошло время ужина, и Лайза стояла на кухне и готовила. То и дело мне подливала. Мне всегда больше нравилось самому гостить у женщин, а не когда они гостят у меня. От них всегда можно уйти.

Она позвала меня к столу. Салат, чай со льдом и куриное рагу. Довольно неплохо. Сам я – ужасный повар. Могу только жарить бифштексы, хотя хорошее говяжье рагу тоже делаю, особенно когда пьян. В рагу мне нравится рисковать. Я закидываю туда почти все, и мне иногда сходит с рук.

После ужина мы поехали на Пристань Рыболова. Лайза вела машину с большой опаской. Это меня нервировало. Она останавливалась у перекрестка и смотрела в обе стороны, проверяла движение. Даже если никто никуда не ехал, она все равно сидела. Я ждал.

– Лайза, черт, да поехали же! Никого же нету.

И лишь тогда она ехала. С людьми всегда так. Чем дольше их знаешь, тем заметнее их чудачества. Иногда чудачества забавные – в самом начале.

Мы прошлись по причалу, потом спустились на песок. Пляж тут не ахти.

Она рассказала, что у нее уже некоторое время нет друга. О чем говорят ее знакомые мужчины, что для них важно – это ж рехнуться можно, считала она.

– С женщинами точно так же, – сказал я ей. – Когда Ричарда Бёртона[42]42
  Ричард Бёртон (1925–1984) – американский актер валлийского происхождения, дважды муж Элизабет Тейлор. Всего женат был 5 раз.


[Закрыть] спросили, что он ищет первым делом в женщине, он ответил: «Ей должно быть как минимум тридцать лет».

Стемнело, и мы вернулись к ней. Лайза вытащила вино, и мы уселись на подушки. Она открыла ставни, и мы рассматривали ночь. Потом стали целоваться. Потом пили. И еще немного целовались.

– Когда тебе на работу? – спросил я.

– А тебе хочется меня туда спровадить?

– Нет, но тебе ведь нужно жить.

– Ты же сам не работаешь.

– В каком-то смысле – работаю.

– То есть ты живешь, чтобы писать?

– Нет, просто существую. А потом, позже, пытаюсь вспомнить и что-то записать оттуда.

– Я веду танцевальную студию только три вечера в неделю.

– И сводишь концы с концами?

– Пока да.

Мы углубились в поцелуи. Она пила гораздо меньше, чем я. Мы перешли на водяную постель, разделись и приступили. Я раньше слыхал про еблю на водяном матрасе. Предполагалось, что это здорово. Я обнаружил, что это сложно. Вода содрогалась и колыхалась под нами, а когда я двигался вниз, вода словно раскачивалась из стороны в сторону. Вместо того чтобы приближать Лайзу ко мне, вода, казалось, отодвигала ее от меня. Может, тут нужна практика. Я исполнил свою дикарскую программу – хватал за волосы и засаживал так, словно это изнасилование. Ей нравилось, или она делала вид, тихонько и восхитительно вскрикивала. Я еще немного над ней поизмывался, затем у нее, по всей видимости, неожиданно случился оргазм – кричала она, во всяком случае, правильно. Это меня подхлестнуло, и я кончил как раз в конце ее конца.

Мы подчистились и вернулись к подушкам и вину. Лайза уснула, положив голову мне на колени. Я сидел еще с час. Потом вытянулся на спине, и мы так и проспали всю ночь на этих подушках.

На следующий день Лайза взяла меня с собой в танцевальную студию. Мы купили сэндвичей в забегаловке через дорогу, захватили их вместе с напитками в студию и там съели. Очень большая комната на третьем этаже. В ней ничего не было, кроме голого пола, кое-какой стереоаппаратуры, нескольких стульев, а высоко над головой через весь потолок тянулись какие-то веревки.

– Научить тебя танцевать? – спросила она.

– Да я как-то не в настроении, – ответил я.

Следующие дни и ночи были похожи. Не плохо, но и не клево. Я научился управляться на водяной постели чуточку лучше, но по-прежнему для ебли предпочитал нормальную кровать.

Я пожил у Лайзы еще 3 или 4 дня, потом улетел обратно в Л. А.

Мы продолжали писать друг другу письма.

Месяц спустя она снова объявилась в Лос-Анджелесе. На сей раз, когда она подходила к моей двери, на ней были брюки. Выглядела иначе, я не мог это объяснить, но – иначе. Мне совсем не понравилось рассиживать с нею, поэтому я возил ее на бега, на бокс, в кино – все, что делал с женщинами, которыми наслаждался, – но чего-то не хватало. Мы по-прежнему занимались сексом, но это больше не волновало, как раньше. Словно мы были женаты.

Через пять дней Лайза сидела на тахте, а я читал газету, и Лайза сказала:

– Хэнк, не получается, правда?

– Да.

– Что не так?

– Не знаю.

– Я уеду. Я не хочу здесь оставаться.

– Успокойся, не настолько же все плохо.

– Я просто ничего не понимаю.

Я не ответил.

– Хэнк, отвези меня к Дворцу освобождения женщин. Ты знаешь, где это?

– Да, где-то в Уэстлейке, там раньше художественная школа была.

– Откуда ты знаешь?

– Я туда как-то возил другую женщину.

– Ах ты гад.

– Ну ладно, ладно…

– У меня подруга там работает. Я не знаю, где у нее квартира, а по телефонной книге найти не могу. Но знаю, что она работает во Дворце освобождения. Поживу у нее пару дней. Просто не хочется возвращаться в Сан-Франциско в таком состоянии…

Лайза собралась, сложила вещи в чемодан. Мы вышли к машине, и я поехал в Уэстлейк. Я как-то возил туда Лидию на выставку женского искусства, где она показывала несколько своих скульптур.

Я остановился перед зданием.

– Я подожду, вдруг твоей подруги нет.

– Все в порядке. Можешь ехать.

– Я подожду.

Подождал. Лайза вышла, помахала. Я помахал в ответ, завел машину и уехал.