Читать книгу "Калифорнийский квартет (сборник)"

– Вот и славно, что не знали, – сказал Джон.

– Уберите ее, пожалуйста, – сказал Зутник. – Может, она и не понадобится.

Роуз внесла кофе. Джон нажал кнопку на рукоятке пилы. Она завибрировала и загудела.

Роуз испуганно дернулась – совсем незаметно, но достаточно, чтобы капелька кофе пролилась ей на платье. Платье было красное, и Роуз, девушка довольно крупная, не скрывала с его помощью излишество своей фигуры.

– Фу! Как вы меня напугали!

– Извините, – смутился Джон. – Я только хотел проверить…

– Кому кофе?

– Мне, – признался я, – спасибо.

Роуз подала мне чашку. Очень кстати.

Бросив на нас через плечо озабоченный взгляд, она удалилась.

– И мистер Фридман, и мистер Фишман крайне не удовлетворены вашими намерениями…

– Заткни фонтан, Зутник! Либо я немедленно получаю свободу, либо прямо здесь отпилю от себя кусок!

Джон постучал рукояткой пилы о стол Зутника.

– Но, мистер Пинчот, нет необходимости…

– Есть необходимость! И не будем терять время! Я жду решения!

Зутник взглянул в мою сторону.

– Как вам кофе, мистер Чинаски?

Джон положил палец на клапан рукоятки, поднял левую руку и оттопырил мизинец. Пила зарычала, и он стал яростно ею размахивать.

– Итак!

– Ваша взяла! – прокричал Зутник.

Джон убрал палец со спуска.

Зутник выдвинул ящик стола и вынул два листа бумаги с печатями. Подвинул их Джону. Джон взял документы, сел и принялся читать.

– Мистер Зутник, – подал я голос, – нельзя ли еще кофейку?

Зутник сверкнул на меня глазом и нажал кнопку.

– Еще чашку кофе, Роуз. Черного.

– В стиле «Блэк-энд-Деккер», – пошутил я.

– Не смешно, мистер Чинаски, – сказал Зутник.

Джон все читал.

Принесли кофе.

– Спасибо, Роуз.

Джон продолжал читать, а мы ждали. Изделие Блэка и Деккера покоилось у него на коленях.

Наконец Джон сказал:

– Нет, так не пойдет.

– Как не пойдет? – вскричал Зутник. – Вам же дается карт-бланш!

– Параграф «е» нужно убрать. Он содержит слишком много двусмысленностей.

– Позвольте взглянуть? – поинтересовался Зутник.

– Прошу.

Джон возложил бумаги на лезвие пилы и протянул Зутнику. Зутник снял их с гримасой отвращения на лице, углубился в чтение параграфа «е».

– Не вижу предмета для опасений.

– Уберите его.

– Вы что, в самом деле решили оттяпать свой палец?

– Да. Могу заодно и ваш.

– Это что – угроза? Вы мне угрожаете?

– Мне, видите ли, нечего терять. В отличие от вас.

– Договор, подписанный под давлением, может быть признан недействительным.

– Ох, и устал же я от вас, Зутник! Выбирайте: либо параграф «е», либо мой палец! Живо!

Джон снова нажал на пускатель. Пила послушно взревела. Джон выставил вперед левую руку с мизинцем наготове.

– Стой! – завопил Зутник.

Джон замер.

Зутник нажал кнопку селектора.

– Роуз, вы мне нужны.

Вошла Роуз.

– Еще кофе для джентльменов?

– Нет, Роуз. Прошу вас, перепечатайте весь контракт, но исключите параграф «е».

– Слушаюсь, мистер Зутник.

Мы немножко посидели.

Потом Зутник сказал:

– Можно уже отключить вашу игрушку.

– Зачем спешить? – отозвался Джон. – Подождем.

– Неужто вы правда нашли продюсера?

– Конечно.

– Не соблаговолите ли назвать имя?

– Отчего же нет. Хол Эдлман. Фридман его знает.

Зутник заморгал. Эдлман – известный денежный мешок.

Это знал не один Фридман.

– Я читал сценарий. На мой взгляд, слишком… жестко.

– А вам приходилось читать другие произведения мистера Чинаски? – спросил Джон.

– Нет. Дочка читала. Сборник рассказов «Сны у канализационного стока».

– И как?

– Ей не понравилось.

Роуз принесла исправленный текст договора. Протянула его Зутнику. Он бегло просмотрел его и отдал Джону.

Джон внимательно прочитал текст с начала до конца.

– Очень хорошо.

Он подошел к столу, наклонился над ним и подписал бумагу.

Зутник подписал от имени Фридмана и Фишмана. Две копии. Дело было сделано.

Вдруг Зутник рассмеялся. У него как будто камень с души свалился.

– Юридическая практика день ото дня делается все забавнее.

Джон отключил пилу. Зутник подошел к шкафчику, висевшему на стене, достал оттуда бутылку и три стакана, поставил на стол и разлил.

– За нашу сделку, джентльмены!

– За сделку, – повторил Джон.

– За сделку, – эхом отозвался писатель.

Мы выпили. Как оказалось, бренди. Кино закрутилось снова.

Я проводил Джона до машины. Он швырнул пилу на заднее сиденье, сам сел за руль.

– Джон, – заговорил я, стоя на тротуаре, – можно задать тебе серьезный вопрос?

– Конечно.

– Скажи честно насчет «Блэк-энд-Деккера». Я буду молчать как могила. Неужели ты и правда собирался пустить пилу в ход?

– Ясное дело.

– И отрезать кусок за куском?

– Ну да. В таком деле, раз уж начал, пути назад нет.

– А ты силен, старик.

– Ерунда. Но вообще-то я проголодался.

– Позволь угостить тебя ланчем.

– Ладно уж. Я знаю одно местечко. Садись в свою тачку и следуй за мной.

– Отлично.

Я ехал за Джоном по Голливуду, и нас приветствовали славные тени Альфреда Хичкока, Лорела и Харди, Кларка Гейбла, Глории Свенсон, Микки-Мауса и Хамфри Богарта.

Прошло не больше недели. Я играл на ковре с котенком. Зазвонил телефон. Трубку сняла Сара.

– Да? А, привет, Джон. Да, дома. По понедельникам и вторникам заездов нет. Что? Ах ты, господи! Минутку, я Хэнка позову.

Я поднялся с пола и взял трубку.

– Привет, Джон.

– Хэнк, мы опять в жопе.

– Что случилось?

– Эдлман собирался продать за нашей спиной права на «Танец Джима Бима» за семь миллионов. Ребята, которых я нанял для поисков нового продюсера, когда мы еще работали с «Файерпауэр», сообщили, что группа Эдлмана предлагала продать эти права им.

– Но у них же самих этих прав пока нет.

– Они утверждают, что есть. Предъявили пакет: сценарий, актеры, смета. Они собирались потихоньку откупить у нас права по дешевке.

– Мерзавцы.

– Опять мы попались на крючок жуликам. Такие вот дела. Так что с Эдлманом полный финиш. Надо начинать охоту за новым продюсером. Я было не хотел тебя зря волновать, но потом решил, что лучше тебе знать все как есть.

– Ты прав. А как охота?

– Обзваниваем всех подряд. По телефону быстро соглашаются, а как покажешь сценарий, дают задний ход. Все отказываются. Прямо как увидят сценарий, так и кричат «нет!». Две первоклассные звезды и бюджет, немыслимо низкий для такой ленты, а они нос воротят. Фильм наверняка принес бы доход. Неслыханная глупость с их стороны.

– Им не нравится сценарий, – сказал я.

– Не нравится.

– А мне они не нравятся. Все до одного.

– Но мы продолжаем поиски. Обязательно должен найтись кто-нибудь, кто клюнет.

– Вряд ли.

– Будем стараться.

– Ценю твое упорство.

– Не переживай.

– Ладно.

Я вернулся на ковер к котенку, который с удовольствием играл концом веревки.

– Фильм опять застопорился, – сообщил я Cape. – Сценарий никому не нравится.

– А тебе самому нравится?

– Во всяком случае, он получше тех, что мне приходилось видеть. Хотя, возможно, я ошибаюсь. Джона жалко.

Котенок бросил веревку и вцепился мне в руку. Расцарапал до крови. Я пошел в ванную и протер руку перекисью водорода. Увидел в зеркале свое отражение: лицо старика, написавшего сценарий. Дерьмо. Я поспешил выйти.

Во время скачек никаких дурных вестей я не получал, потому что дома меня не было и меня не могли найти.

Я ездил на скачки, возвращался домой, ужинал, смотрел с Сарой телевизор, поднимался наверх к своей бутылочке и машинке. Писал поэму. Денег на стихах не заработаешь, зато получаешь удовольствие.

Еще через пару недель позвонил Джон.

– Опять мы в дерьме, – сказал он. – Совсем худо дело.

– А что такое?

– Да вот, нашли продюсера, все ему понравилось, даже сценарий. Говорит: «Я возьмусь, приноси бумаги, я подпишу, и будем запускаться». Подготовили документы, я уже собрался к нему ехать – звонок: «Не могу делать фильм». Прорезался какой-то известный режиссер, который утверждает, что у него все права на произведения Генри Чинаски. «Ничего не поделаешь, – говорит, – сделка не состоится».

Генри Чинаски – имя, которое я использую в своих романах. И в сценарий я тоже его ввел.

– Что за понты? – спросил я.

– Да не понты; ты же продал права на Генри Чинаски.

– Это вранье. Но даже если и так, надо всего лишь изменить имя, вот и все.

– Нет, не все; в контракте речь идет не об имени, а о персонаже, независимо от того, как его зовут. Права проданы навсегда!

– Не может быть…

– По-видимому, когда ты продавал режиссеру Эктору Блэкфорду роман «Транспортный чиновник», заодно уступил и права на все экранизации.

– Да, я продал права на экранизации. Всего за две тыщи баксов. Я тогда с голоду помирал. Эти деньги казались мне баснословными. Между прочим, «Транспортного чиновника» Блэкфорд так и не поставил.

– Не имеет значения. По контракту права принадлежат ему на веки вечные.

– А как все это вылезло наружу?

– Есть такой адвокат – Флетчер Джейстоун. Он спит с одной монтажницей. Вот как-то они кончили свои занятия – и он углядел на тумбочке сценарий. Протянул руку. Оказалось, это «Танец Джима Бима». Пролистал, положил на место и сказал: «Генри Чинаски – этот парень в кармане у моего клиента. Я сам контракт составлял». И новость немедленно облетела весь город. «Танец Джима Бима» похоронили. Теперь никто за него не возьмется, потому что Блэкфорд и его адвокат купили Генри Чинаски с потрохами.

– Это неправда, Джон. Не мог я продать права на целую вечность за вшивые две штуки.

– Но в контракте это написано черным по белому!

– Я читал контракт перед тем, как подписать. Там ничего подобного не было.

– В разделе четвертом.

– Не верю.

– Я созвонился с этим адвокатом. Он крутой парень. «Генри Чинаски – наша собственность, – вот что он сказал. – Я в это дело собственные пятнадцать тысяч вложил, бешеные деньги по тем временам. Да и сейчас не кот наплакал». Я было раскипятился, а он меня осадил. «Не смейте, – говорит, – разговаривать со мной в таком тоне». В общем, с ним не столкуешься. Может, он хочет куш сорвать или что, но пока «Джим Бим» сдох. Мертвее мертвого. С ним покончено.

– Джон, я тебе перезвоню.

Я просмотрел контракт и нашел раздел четвертый. Убей бог, никакого намека на продажу прав на персонажа я в нем не усмотрел. Перечитывал текст несколько раз, но ничего подобного не увидел.

Я набрал номер Джона.

– В четвертом разделе нет ни слова насчет продажи персонажа на веки вечные. Они что – очумели все?

– Нет, это условие подразумевается.

– Где подразумевается?

– В разделе четвертом.

– У тебя под рукой есть этот текст?

– Да.

– Прочти мне то место, где говорится, что этот парень завладел моим Генри Чинаски.

– Это все подразумевается.

– Бред! Откуда вы это взяли?

– Если мы будем с ними судиться, тяжба продлится три-четыре-пять лет. А тем временем «Джим Бим» окончательно истлеет. И никто к нему не притронется.

– Неужто все в этом долбаном городе так перетрухали, что видят то, чего нет? Здесь ведь и близко ничего подобного не сказано, в четвертом разделе! Не продавал я Генри Чинаски!

– Ты подписал контракт, навечно уступающий права на Генри Чинаски, – повторил Джон.

Он тоже свихнулся. Я повесил трубку.

Я нашел в справочнике номер телефона Эктора Блэкфорда. Я познакомился с Эктором, когда он закончил кинофакультет Лос-Анджелесского университета. Одну из первых своих работ, документальный фильм, он сделал про меня. Его даже разок прокрутили по Пи-би-эс. На следующее утро полсотни абонентов отказались от услуг этого канала.

Несколько раз мы с Эктором вместе поддавали. Он проявил интерес к «Транспортному чиновнику» и даже показал мне сценарий, который сам состряпал, но он был до того несуразный, что я посоветовал ему засунуть его себе в задницу. Он пошел своей дорогой, я своей. Он стал богатым и знаменитым, поставил множество хитов. А я развлекался, сочиняя стишки, и начисто забыл про «Чиновника».

Я набрал номер и застал его дома.

– Эктор, это Хэнк.

– О, привет, Хэнк! Как дела?

– Не больно хорошо.

– В чем проблема?

– В «Джиме Биме». Тут один парень раззвонил по всему городу, что вы с ним получили права на Генри Чинаски. Ты знаешь, о ком я говорю.

– А, это Флетчер Джейстоун?

– Да. Тебе, Эктор, наверное, известно, что я ни душу свою, ни задницу за две штуки не толкну.

– А Флетчер говорил…

– Ничего такого в четвертом разделе нет.

– Он говорит, что есть.

– А ты сам читал?

– Да.

– Так есть или нет?

– Черт его знает.

– Слушай, малыш, ты же не хватишь меня серпом по яйцам за какую-то вшивую писанину, в которую и врубиться-то никто не может?

– Ты о чем?

– О том, что мы запустились с фильмом, а ты с этим ублюдком нас подсек. Ты что, забыл, как мы с тобой бухали и разговоры душевные вели?

– Разве такое забудешь!

– Тогда вразуми своего дружка. Он перекрыл нам кислород. А мы хотим дышать, как все люди. Только и всего. Всего-то только.

– Хэнк, я тебе перезвоню.

Я сел у телефона и стал ждать. Я ждал четверть часа.

Наконец он зазвонил.

На проводе был Эктор.

– Все в порядке, Джейстоун отступится.

– Спасибо, старина, я знал, что у тебя доброе сердце. Бизнес тебя еще не загубил.

– Джейстоун направит тебе депешу прямо сейчас.

– Гениально! Эктор, ты прелесть!

– И знаешь что, Хэнк…

– Что?

– Я не выбросил из головы идею с «Транспортным чиновником».

– Вот и хорошо, малыш. Привет жене.

– А ты Саре передавай привет, – сказал Эктор.

Девять десятых всяких дел в этом роде решается по телефону, оставшаяся десятая часть уходит на подписание бумаг.

Я позвонил Джону.

– Эктор добрался до этого Джейстоуна; он высылает отступную.

– Отлично! Отлично! Значит, можно двигаться вперед. А вы с Эктором корешились, да?

– Да, и, как видишь, он про это не забыл.

– Как только я получу от него весточку, сразу же свяжусь с нашим новым продюсером… Кстати, чего я буду ждать у моря погоды, может, лучше подъехать к нему в контору и подобрать эту бумаженцию на месте?

– Конечно, звякни ему и договорись.

– Значит, мы опять беремся за картинку, – сказал Джон.

– Точно. Надо это дело обмыть у «Муссо».

– Когда?

– Завтра. В полвторого.

– Тогда до встречи, – сказал Джон.

– Пока, – ответил я.

Итак, я сидел за машинкой, трудясь над стихами, и рассылал их по мелким журнальчикам. Рассказы у меня почему-то никак не выпечатывались, это мне не нравилось, но насиловать себя я не хотел и потому шлепал стихи. В этом была своя радость. Может, в один прекрасный день что-нибудь получится и с прозой. Я очень на это надеялся. А пока что лошадки бегали, вино текло рекой, а Сара занималась чем-то прекрасным в саду.

От Джона не было вестей целую неделю. Потом наконец он позвонил.

– Я ведь тебе говорил, что мы нашли нового продюсера?

– Да, ну что, он готов взяться за дело?

– Он отвалил. Сказал, что не хочет делать наш фильм.

– Почему?

– Говорит, пока ждал отступную бумагу, получил заманчивое предложение. Сценарий про двух близнецов-сирот, которые становятся чемпионами мирового чемпионата по теннису.

– Звучит и в самом деле фантастически. Жаль, что не я придумал.

– Но есть и хорошие новости.

– Например?

– «Файерпауэр» возобновляет с нами контракт.

– С какой радости?

– Испугались небось, что кто-то другой сорвет куш. У них на это дело нюх. В конце концов бюджет ощипали до костей – благодаря им, между прочим. А теперь они не желают, чтобы другие поживились за их счет. Мне Гарри Фридман звонил. «Хочу это проклятое кино», – говорит. «Ладно, – отвечаю, – получишь». «А если оно не даст кассы, руки тебе оборву».

– Значит, все сначала.

– Ага, сначала.

Дня через три-четыре он позвонил опять.

– Ничего, если я заеду? Надо кое-что обсудить.

– Конечно, Джон.

Не прошло и получаса, как он уже был у меня. Бутылка и стаканы ждали на кофейном столике.

– Входи, Джон.

– А где Сара?

– В актерской студии.

– О!

Джон прошелся по комнате и уселся на свое любимое место возле камина. Я наполнил его стакан.

– Ну, выкладывай.

– Мы все подготовили к съемкам, утвердили график. И тут Франсин Бауэрс, она в Бостоне сейчас, заболела. Ждет операции. Она не сможет начать через две недели.

– Что же делать?

– Будем снимать без нее. Джека Бледсоу будем снимать, все прочее. А ее оставим на потом. Собирались уже отснять первый эпизод с Джеком, да он отказался.

– А он-то что?

– Требует, чтобы за ним приезжал «роллс-ройс».

– С чего вдруг?

– Это предусмотрено контрактом. Нашли мы ему этот «роллс». Оказывается – цвет не тот. Отсняли несколько сцен без Франсин и Джека. Тем временем подыскали нужный цвет тачки, Джек готов выйти на площадку.

Я снова наполнил стаканы.

– Теперь он пожелал, чтобы ты посмотрел, как он работает, – сказал Джон.

– Он что, не знает, что мне надо на скачки ездить?

– Он говорит, скачки ведь не каждый день.

– Это верно.

– Хэнк, он хочет, чтобы ты сделал для него эпизод.

– Да ну?

– Сцену у зеркала. Чтобы он чего-то там перед зеркалом говорил. Может, стих прочитал бы…

– Да это загубит все к чертовой матери.

– Беда с этими актерами. Если они на самом старте заартачатся, того и гляди, угробят картину.

«Дожил, – подумал я, – вот идиот, торгуй задницей при всем честном народе».

– Ладно, напишу я сцену с зеркалом.

– Заодно уж и для Франсин сочини – ей нужно ножки показать. У нее потрясающие копытца, вот увидишь.

– Ладно, будет вам и сцена с ногами.

– Спасибо. Тебе, кстати, новая выплата полагается. Ты должен был получить деньги в самом начале съемок, но «Файерпауэр» перекрыла нам кислород. Мы это дело уладим, и ты сразу получишь денежки.

– Хорошо, Джон.

– Надо бы тебе поглядеть на бар и гостиницу, в которых мы снимаем. У нас там настоящие алкаши в массовке. Постояльцы. Они тебе понравятся.

– В понедельник подъедем.

– У меня тут возникли еще кое-какие проблемки с Джеком.

– Что еще?

– Он хотел, чтобы в кадре у него был загар, небольшая «федора» и прическа хвостом.

– Быть не может.

– Ей-богу. Я его полдня отговаривал. А вот взгляни, что он еще хотел надеть.

Джон вытащил из портфеля солнцезащитные очки. Протянул мне. Они были огромные. Оправа была сделана в виде зеленых пальмочек из пластика.

– Он чокнутый, что ли? – спросил я. – Во всем штате Калифорния не найдется никого, кто бы согласился такое носить!

– Я ему говорил. Он настаивал, чтобы ему разрешили надеть эти чертовы очки хоть на секунду. «Иначе, – орет, – только вы меня и видели!»

– Ладно, – сказал я. – Мне не надо, чтобы он слинял с картины. Я придумаю сцену, в которой он сможет нацепить эту дрянь.

– И сразу мне передашь, ладно?

– Сегодня же вечером сделаю.

Я налил по новой.

– А как Франсуа?

– Ты знаешь, что он выиграл в свою игрушечную рулетку шестьдесят тысяч?

– Да.

– Теперь он отшлифовал свою систему. Выиграл еще столько же, и это ему здорово пошло на пользу.

– Вот и славно.

Человеку нужны три вещи: вера, тренировка и удача.

Съемки должны были начаться в Калвер-сити. Там находились тот самый бар и гостиница с комнатой, где я жил. Потом съемочную площадку собирались перевести в район Альварадо-стрит, где жила героиня фильма.

Потом еще хотели снимать бары возле Шестой улицы и в районе Вермонта. Но первые эпизоды должны были ставить в Калвер-сити.

Джон пригласил нас осмотреть гостиницу. Она выглядела вполне подходяще. Жили тут в основном алкаши. Внизу был бар. Мы остановились в дверях.

– Ну, как тебе? – спросил Джон.

– Великолепно. Но я живал и где похуже.

– Это верно, – сказала Сара. – Видала я эти местечки.

Мы поднялись наверх в номер.

– Ну вот. Навевает воспоминания?

Комната была выкрашена в серый цвет, как это принято в подобного сорта заведениях. Рваные занавески на окнах. Из мебели – стол да стул. На холодильнике толстый слой жирной грязи. Утлая койка.

– Прекрасно, Джон. То, что надо.

Мне стало немного грустно оттого, что я уже не молод и не могу повторить все как встарь – пить, драться, играть словами. Смолоду легко держать удар. Даже если нечего жрать. Было бы что выпить, и была бы под рукой машинка. Я, должно быть, был чумной, но мне встречалось немало чумных и среди них порядочно забавных личностей. Чтобы высвободить время для писания, мне приходилось голодать. Не так уж и часто, откровенно говоря. Глядя на этот стол, я видел за ним себя. Да, я был чумной, я это знал, и плевать я хотел на то, что вы об этом думали.

– Пошли поближе познакомимся с баром.

Мы сошли вниз. Там уже собралась пьянь, которая должна была участвовать в съемках. Все, ясное дело, пили.

– Пошли, Сара, сядем на табуреты. Пока, Джон.

Бармен представил нас завсегдатаям. Звали их Большой Страшила и Маленький Страшила, Змей, Бык, Песья Башка, Леди Фиалка, Подзатыльник, Клара и так далее в том же духе.

Сара спросила Змея, что он пьет.

– Симпатично выглядит, – сказала она, заглянув в его стакан.

– Коктейль «Кейп-Код», клюквенный сок с водкой.

– Мне «Кейп-Код», – сказала Сара бармену.

– А мне водочки, – сказал я.

Бармена звали Ковбой. Мы потихоньку приступили к выпивке. Большой Страшила поведал мне историю о том, как они выдержали схватку с фараонами. Крайне интересную. И между прочим, совершенно правдивую.

Съемочную группу тем временем позвали на обед. Алкаши оставались в баре.

– Нам лучше пойти перекусить, – сказала Сара.

Мы вышли во внутренний двор. У восточного крыла гостиницы был накрыт большой стол. Статисты, технари, рабочие и прочий подобный люд уже сидели по местам. Еда выглядела вполне аппетитно. Джон вышел нам навстречу. Нас ждали в вагончике. Пока мы туда следовали, Джон задержался возле одного типа, который закусывал в стороне от других.

– Лэнс Эдвардс.

Эдвардс едва заметно кивнул и занялся своим бифштексом. Мы сели в конце стола. Эдвардс был одним из сопродюсеров.

– Говнюк этот Эдвардс, видать, – сказал я.

– Да нет, – ответил Джон. – Просто очень застенчивый. Фридман хотел его выпихнуть.

– Может, он был прав.

– Хэнк, – вмешалась Сара, – ты ведь совсем не знаешь человека.

Я пытался открыть банку с пивом.

– Ешь лучше, – сказала Сара.

Сара все пыталась прибавить к моему жизненному сроку годков десяток, не знаю уж, к худу или к добру.

– Мы сейчас будем снимать эпизод с Джеком в номере. Тебе надо посмотреть.

– После обеда мы идем в бар. Когда будете начинать, свистните.

– Хорошо, – сказал Джон.

После обеда мы обошли гостиницу с другой стороны. Джон нас сопровождал. Вдоль улицы выстроились несколько трейлеров. Там же был и Джеков «роллс-ройс». А рядом – большой серебряный трейлер с табличкой «ДЖЕК БЛЕДСОУ».

– Глянь-ка, – сказал Джон. – У него на крыше перископ – чтобы видеть, кто идет.

– Господи боже.

– Знаешь, мне надо кое-что уладить…

– Валяй. До встречи.

Смешной парень этот Джон. Его французский акцент уже почти неуловим – здесь, в Америке, он всегда говорит по-английски. И это немножко грустно.

Дверца вагончика отворилась. На пороге стоял Джек.

– Прошу!

Мы поднялись по ступенькам. На койке возлежала какая-то девица и смотрела телевизор.

– Это Клео. Я купил ей мотоцикл. Мы вместе катаемся.

В дальнем углу сидел парень.

– Мой брат Дуг.

Я направился к Дугу, шутливо двинул в его сторону хуком справа. Он промолчал. Только смотрел на меня. Классный мужик. Мне такие нравятся.

– Выпить есть? – спросил я Джека.

– А как же!

Джек нашел виски, налил мне и добавил воды.

– Спасибо.

– А вы выпьете? – спросил он Сару.

– Нет, спасибо, – ответила она. – Не люблю мешать выпивку.

– Она у нас на Тресковом мысе заплутала, – сказал я.

– Ах, так?

Мы с Сарой сели.

– Мне у вас нравится, – сказал я.

– Оставайтесь сколько пожелаете, – сказал Джек.

– Может, я навсегда останусь.

Джек одарил меня своей знаменитой улыбкой.

– А братец у вас не сильно болтливый, я вижу.

– Да уж.

– Классный мужик.

– Да.

– Ну что, Джек, текст выучил?

– Я никогда не заглядываю в текст, пока не приду на площадку.

– Замечательно. Но нам пора.

– Я уверена, у вас прекрасно получится эта роль, Джек, – сказала Сара. – Мы рады, что она досталась именно вам.

– Спасибо.

Мы вернулись в бар, где сидели все те же люди, и выглядели они ничуть не пьяней, чем раньше. Тертая публика.

Сара заказала еще один «Кейп-Код». А я опять отдал предпочтение чистенькой. Мы попивали и слушали все новые и новые истории. Одну рассказал и я. Прошел примерно час. Вдруг я взглянул в сторону входа и увидел у вертушки Джека. Он кого-то выискивал глазами.

– Эй, Джек! – крикнул я. – Давай к нам, дернем по маленькой!

– Да нет, Хэнк, съемка начинается. Может, пойдете посмотреть?

– Сейчас прибудем.

Мы заказали еще по стаканчику. И как раз сидели над ними, когда в зале появился Джон.

– Начинаем, – сказал он.

– Хорошо, – сказала Сара.

– Хорошо, – сказал я.

Мы покончили с выпивкой, я взял пару пива навынос. Мы поднялись вслед за Джоном по лестнице и вступили в гостиничный номер, весь опутанный проводами. По комнате сновали рабочие.

– Голову отдам на отсечение, что с этой мурой справилась бы и треть этой публики.

– Вот и Фридман так говорит.

– И его устами часто глаголет истина.

– Ну ладно, – сказал Джон. – Все почти готово. Мы несколько раз прогнали сцену, сейчас будем снимать. Ты, – обратился он ко мне, – стань сюда, в угол. Отсюда будет хорошо видно и в кадр не попадешь.

Сара пошла вместе со мной.

– Тишина! – закричал ассистент. – Начинаем съемку!

Стало очень тихо. Потом Джон скомандовал:

– Камера! Мотор!

Дверь в комнату отворилась, и вошел Джек Бледсоу. Черт подери, это был молодой Чинаски! Это был я! У меня екнуло в груди. Молодость моя, сука ты эдакая, куда ж ты делась? Мне захотелось опять превратиться в молодого забулдыгу. Я хотел стать Джеком Бледсоу. Но оставался загнанным в угол стариканом, присосавшимся к банке с пивом.

Бледсоу прошествовал к окну, возле которого стоял стол. Поднял искромсанную занавеску. Сделал хук правой – при этом по лицу его скользнула ухмылка. Потом сел за стол, взял ручку и придвинул к себе лист бумаги. Немножко посидел, потом откупорил бутылку, сделал глоток, зажег сигарету. Включил радио и погрузился в Моцарта. Эпизод заканчивался тем, что он начал водить ручкой по бумаге…

Джек попал в самую десятку. Он сделал все так, как оно было, – неважно, имело ли это какое-нибудь значение или нет. Я подошел к нему и пожал руку.

– Ну что, попал? – спросил он.

– Попал, – ответил я.

Внизу, в баре, ребята были все на месте и выглядели точно так же.

Сара выбрала прежний маршрут на Тресковый мыс, а я опять взял беленькой. Мы услышали еще массу историй, и все они были замечательные. Но в воздухе чувствовалась легкая печаль. Скоро съемки кончатся, и все в этом баре и в этой гостинице пойдет по-прежнему. Кое-кто из алкашей прожил тут не один десяток лет. Кто-то обитал на заброшенной железнодорожной станции, и доставить сюда этих отщепенцев было непросто. В общем, началась пьянка по-черному.

Наконец Сара сказала:

– Нам пора домой, кошек кормить.

Пьянка могла подождать.

Голливуд мог подождать. Кошки ждать не могли. Я подчинился.

Мы распрощались с завсегдатаями и двинулись к машине. Мне было не страшно сесть за руль. Зрелище молодого Чинаски в занюханном гостиничном мире пошло мне на пользу. Я, черт побери, еще совсем не стар. Вполне еще ого-го.

Сару волновало будущее наших новых знакомых. Мне оно тоже не представлялось радужным. Но это не значило, что я был бы рад видеть их у себя в гостиной потягивающими виски и рассказывающими свои байки. Магия задушевности, как правило, не выдерживает испытания бытом. Да и сколько братьев можно посадить себе на шею?

Мы подъехали к дому.

Кошки нас ждали.

Сара первым делом вымыла их плошки, я открыл жестянки с кормом.

Что может быть лучше простого образа жизни!

Мы поднялись наверх, умылись, переоделись и приготовились ложиться.

– Что же эти бедолаги будут делать? – спросила Сара.

– Уж я-то знаю, знаю…

Пришла пора спать. Я спустился на минутку вниз, посмотреть, все ли в порядке. Сара быстро уснула. Я выключил свет. Сегодняшнее кино что-то изменило в нашей жизни, мы уже никогда не сможем думать или говорить, как раньше. Теперь мы знали нечто недоступное другим, правда, это нечто было туманным и, если вдуматься, не совсем приятным.

Джон Пинчот выбрался из гетто. Ему по контракту предоставили квартиру за счет «Файерпауэр». Джон нашел жилье неподалеку от здания компании. По вечерам, лежа в постели, он мог любоваться световой рекламой на крыше; горящие буквы «ФАЙЕРПАУЭР» бросали на него свой отсвет. А Франсуа Расин остался в гетто. Он разбил сад и стал выращивать овощи. Крутил колесо рулетки, ухаживал за садом и кормил кур. Никогда не встречал никого более странного, чем он.

– Ни за что не брошу моих цыпок, – сказал он мне. – Помру тут, на чужбине, вместе с моими курятами, бок о бок с неграми.

Потекли будни: лошадки бегали, кино снималось.

Телефон звонил каждый божий день. Всем вдруг захотелось проинтервьюировать сценариста. Я даже не предполагал, сколько развелось журналов по кино или интересующихся киношными делами. Этот безумный интерес к искусству, неуклонно и последовательно двигающемуся к своему упадку, сродни болезни. Видеть на экране всякое дерьмо стало столь привычным, что люди перестали отдавать себе отчет в том, что смотрят одно дерьмо.

Бега – еще одна разновидность пустой траты жизненных сил и времени. Люди подходят к окошкам касс, где в обмен на деньги им выдают кусочки пронумерованного картона. Номера, как правило, оказываются невыигрышными. А уж если вам паче чаяния повезет, то ипподром и правительство отстегнут у вас восемнадцать процентов с каждого бакса. В общем, чтобы ходить на бега или в кино, надо быть законченным дураком. Я-то буду поумней других, потому что за десятилетия тотошной жизни кое-чему научился. Бега для меня – хобби, не более того. За деньгами я не гонюсь. Имея за спиной продолжительный опыт бедности, к деньгам относишься с уважением. Как-то неохота спустить все до цента. Это удовольствие оставим святым и дуракам. Своим успехом в жизни я обязан тому, что при всех своих безумствах остаюсь совершенно нормальным: я предпочитаю сам творить обстоятельства, не позволяя им брать власть надо мною.

Так вот, как-то вечером зазвонил телефон. Это был Джон Пинчот.

– Не знаю, что и делать, – сказал он.

– Опять Фридман заморозил картину?

– Нет, тут совсем другое дело. Не знаю, откуда этот парень взял мой номер…

– Что за парень?

– Да вот звонит мне один…

– И что говорит?

– Говорит: «Ты, сукин сын долбаный, убил моего брата! Брата моего сгнобил! Теперь я тебя укокошу! Сегодня же!»

– Боже!

– Он в истерике, похоже, совсем не в себе. Шизик какой-то. В этом городе на кого угодно можно нарваться.

– В полицию сообщил?

– Да.

– А что они?

– Говорят, как он появится – звоните.

– Приезжай ко мне.

– Да нет, не стоит, обойдется. Но мне, конечно, сегодня не уснуть.

– Оружие есть?

– Нет, будет только завтра, только, боюсь, не поздно ли.

– Переночуй в мотеле.

– Что толку, он, может быть, за мной следит.

– Чем я могу тебе помочь?

– Ничем. Я просто хотел тебе об этом сказать и поблагодарить за то, что ты написал сценарий.

– Не за что.

– Спокойной ночи, Хэнк.