Читать книгу "Калифорнийский квартет (сборник)"

100

Новогодняя ночь – еще одна погань, которую надо пережить. Мои родители, бывало, всегда наслаждались ею, слушая, как Новый год приближается по радио, город за городом, пока не приходит в Лос-Анджелес. Взрывались петарды, ревели свистки и дудки, блевали пьяницы-любители, мужья заигрывали с чужими женами, а жены заигрывали с кем ни попадя. Все целовались, хватали друг друга за жопы в ванных и чуланах, а иногда и на виду у всех, особенно в полночь, и на следующий день происходили кошмарные семейные разборки, не говоря уже о Параде Турнира Роз и играх на Кубок розы[51]51
  Кубок розы – ежегодный матч двух лучших (по выбору организаторов) команд студенческого футбола в г. Пасадина, Калифорния, который проводится с 1902 г. С 1916 г. турнир приурочивается к Фестивалю роз и проводится на Новый год, с 1932 г. – на стадионе «Розовая чаша».


[Закрыть].

В канун Нового года Сара приехала пораньше. Ее возбуждали такие вещи, как «Волшебная гора»[52]52
  «Волшебная гора» – парк развлечений в Санта-Кларите, Калифорния, открылся в 1971 г.


[Закрыть], кино про космос, «Звездный путь»[53]53
  «Звездный путь» (1966–1969) – американский фантастический телесериал, созданный Джином Родендерри и породивший многочисленные теле– и кинопродолжения.


[Закрыть] и определенные рок-группы, шпинат со сметаной и чистая пища вообще, но вместе с тем в ней было больше простого здравого смысла, чем в любой другой женщине из всех, что я встречал. Одна-единственная – Джоанна Дувр, – вероятно, могла сравниться с Сарой здравомыслием и добродушием. Сара же была симпатичнее и гораздо преданнее, чем все остальные мои тетки, поэтому наступавший год в конечном итоге не обещал быть слишком паршивым.

Мне только что по телевизору пожелал «счастливого Нового года» местный диктор-идиот. Не люблю, когда меня поздравляют с Новым годом незнакомые люди. Откуда он знает, кто я такой? Может, я подвесил к потолку на проводе за лодыжки свою 5-летнюю дочь, засунул ей в рот кляп и медленно кромсаю на кусочки.

Мы с Сарой начали праздновать и выпивать, но напиваться сложно, когда полмира тужится напиться вместе с тобой.

– Ну что ж, – сказал я Саре, – неплохой был год. Никто меня не убил.

– И ты по-прежнему каждый вечер можешь выпивать и каждый день просыпаться к полудню.

– Продержаться бы еще годик.

– Это у тебя просто алкогольный гон.

В дверь постучали. Я глазам своим не поверил. Динки Саммерс, фолк-рокер, со своей подружкой Дженис.

– Динки! – заверещал я. – Эй, бля, чувак, как оно?

– Черт его знает, Хэнк. Просто решили вот зайти.

– Дженис, это Сара. Сара… Дженис.

Сара вышла и принесла еще два стакана. Я разлил. Разговор не клеился.

– Написал примерно десяток новых штучек. Мне кажется, у меня уже лучше получается.

– Я тоже так думаю, – вставила Дженис, – правда.

– Эй, слушай, чувак, помнишь тот вечер, который я перед тобой открывал… Скажи мне, Хэнк, я настолько был плох?

– Послушай, Динки, я не хочу тебя обижать, но я тогда пил больше, чем слушал. Я думал о себе – как придется выходить, и я готовился, собирался с духом, мне аж блевать хотелось.

– А я просто обожаю стоять перед толпой, и, когда до них добиваю и толпе нравятся мои вещи, я просто балдею на седьмом небе.

– С писательством по-другому. Все делаешь в одиночестве, с живой публикой не якшаешься.

– Может, ты и прав.

– Я там была, – вмешалась Сара. – Двое мужиков помогли Хэнку выйти на сцену. Он был пьян, и ему было худо.

– Слушай, Сара, – спросил Динки, – а мое выступление действительно плохо прошло?

– Отнюдь. Им просто Чинаски не терпелось. Все остальное их раздражало.

– Спасибо, Сара.

– Просто фолк-рок мне мало чего дает, – сказал я.

– А что тебе нравится?

– Почти все немецкие классики плюс несколько русских.

– Я написал штук десять новых.

– Может, мы что-нибудь послушаем? – предложила Сара.

– Но у тебя ведь гитары с собой нет, правда? – спросил я.

– О, есть у него, есть, – сказала Дженис, – она всегда с ним!

Динки встал, вышел и достал инструмент из машины. Потом сел, скрестив ноги, на ковер и начал свою банку настраивать. Сейчас у нас будут настоящие живые развлечения. Вскоре он запел. У него был густой сильный голос, отскакивал от стен. Песня про женщину. О надрыве между Динки и какой-то бабой. Вообще-то не очень фигово. Может, со сцены, когда народ платит, и вовсе нормально будет. Но когда они такие сидят прямо перед тобой на коврике, сказать сложнее. Слишком лично и неловко. Однако, решил я, он не совсем плох. Но беда с ним, беда. Стареет. Золотые кудри уже не совсем золотые, а глазастая невинность слегка осунулась. Скоро у него будут большие неприятности.

Мы зааплодировали.

– Перебор, мужик, – сказал я.

– Тебе действительно понравилось, Хэнк?

Я помахал в воздухе рукой.

– Ты же знаешь, я всегда по тебе подрубался, – сказал он.

– Спасибо, мужик.

Он перескочил к следующей песне. Она также была о женщине. О его женщине, о бывшей: шлялась где-то целую ночь. В песне звучал какой-то юмор, но я не уверен, нарочно ли он туда затесался. В общем, Динки допел, и мы похлопали. Он перешел к следующей.

На Динки снизошло вдохновение. В нем было много звука. Его ноги елозили и ежились в теннисных тапочках, и он давал гари. Нам каким-то образом явился настоящий он. Не смотрелся как надо и слушался не совсем как надо, однако нагора выдавал гораздо лучше, чем бывает обычно. Мне стало погано от того, что я не могу похвалить его на голубом глазу. Но опять-таки: если солжешь человеку насчет его таланта лишь потому, что он сидит перед тобой, это будет самая непростительная ложь из всех, поскольку это все равно что сказать: валяй дальше, продолжай, – а таков в конечном итоге худший способ растратить жизнь человека без истинного таланта. Однако многие так и поступают – друзья и родственники главным образом.

Динки пустился в следующую песню. Он собирался преподнести нам все десять. Мы слушали и аплодировали, но мои аплодисменты были хотя бы самыми сдержанными.

– Вот третья строчка, Динки, мне она не понравилась, – сказал я.

– Но она мне необходима, понимаешь, потому что…

– Я понял.

Динки продолжал. Он спел все свои песни. Это заняло довольно много времени. Между песнями были паузы. Когда Новый год наконец наступил, Динки, Дженис, Сара и Хэнк по-прежнему были вместе. Но гитарный чехол, слава те господи, застегнули. Присяжные зависли.

Динки с Дженис уехали где-то около часу ночи, а мы с Сарой отправились спать. Мы начали обниматься и целоваться. Я, как я уже объяснял, – поцелуйный маньяк. Почти не могу с этим справиться. Великие поцелуи редки, крайне редки. В кино или по телевизору никогда не целуются как надо. Мы с Сарой лежали в постели, потираясь телами, и хорошо целовались, по-тяжелой. Она по-настоящему дала себе волю. Раньше все было одинаково. Драйер Баба следил сверху – и она хватала меня за хуй, и я игрался с ее пиздой, и все заканчивалось тем, что она терлась моим хуем вдоль своей пизды, а наутро вся моя залупа была красной и стертой.

Мы перешли к трению. И тут она вдруг захватила рукой мой хрен и скользнула им себе в щель.

Поразительно. Я не знал, что мне делать.

Вверх и вниз, правильно? То есть, скорее, внутрь и наружу. Как на велосипеде ездить: такое не забывается. Она была поистине прекрасна. Я не мог сдержаться. Я схватил ее за рыжие с золотом волосы, притянул ее рот к своему и тут же кончил.

Она встала и ушла в ванную, а я посмотрел на голубой потолок спальни и сказал: Драйер Баба, прости ее.

Но поскольку он никогда не разговаривал и не прикасался к деньгам, от него и ответа не дождешься, да и не заплатишь ему.

Сара вышла из ванной. Фигурка тонкая – худенькая и загорелая, но обворожительная. Сара забралась в постель, и мы поцеловались. То был легкий любовный поцелуй открытыми ртами.

– С Новым годом тебя, – сказала она.

Мы уснули, обернутые друг вокруг дружки.

101

Я переписывался с Таней, и вечером 5 января она позвонила. Высокий возбужденный сексуальный голос, какой раньше был у Бетти Буп[54]54
  Бетти Буп (с 1930) – персонаж мультфильмов и комиксов, придуманный американским мультипликатором Майроном Нэтвиком. Одна из ранних анимированных секс-символов.


[Закрыть].

– Я прилетаю завтра вечером. Заберешь меня в аэропорту?

– Как я тебя узнаю?

– На мне будет белая роза.

– Клево.

– Слушай, ты точно хочешь, чтобы я приехала?

– Да.

– Ладно, буду.

Я положил трубку. Подумал о Саре. Но мы ведь с Сарой не женаты. У мужчины есть право. Я – писатель. Я – грязный старик. Человеческие отношения все равно не складываются. Только в первых двух неделях есть какой-то кайф, потом участники теряют всякий интерес. Маски спадают, и проглядывают настоящие люди: психопаты, имбецилы, одержимые, мстительные, садисты, убийцы. Современное общество насоздавало собственных разновидностей, и все они пируют друг с другом. Дуэль со смертельным исходом – в выгребной яме. Максимум, на что можно надеяться в отношениях между двумя людьми, решил я, – это два с половиной года. У сиамского короля Монгута было 9000 жен и наложниц; у царя Соломона из Ветхого Завета – 700 жен; у Августа Сильного из Саксонии – 365 жен, по одной на каждый день года. Безопасность – в количестве.

Я набрал номер Сары. Та оказалась на месте.

– Привет, – сказал я.

– Я рада, что ты позвонил, – ответила она. – Я как раз о тебе думала.

– Как дела в здоровом «Забегае»?

– Неплохой день был.

– Тебе нужно поднять цены. Ты все раздаешь бесплатно.

– Если я выхожу по нулям, не нужно платить налоги.

– Слушай, мне сегодня вечером кое-кто позвонил.

– Кто?

– Таня.

– Таня?

– Да, мы переписывались. Ей нравятся мои стихи.

– Я видела письмо. То, что она написала. Оно у тебя дома валялось. Это та, что прислала фотографию, где пизду видно?

– Да.

– И она к тебе едет?

– Да.

– Хэнк, мне плохо, мне хуже, чем плохо. Я не знаю, что мне делать.

– Она едет. Я уже сказал, что встречу ее в аэропорту.

– Что ты пытаешься сделать? Что это значит?

– Может, я – нехороший человек. Бывают разные виды и степени, сама ведь знаешь.

– Это не ответ. А как же ты, а как же я? Как с нами быть? Терпеть не могу разыгрывать мыльную оперу, но я дала волю чувствам…

– Она приезжает. У нас с тобой, значит, конец?

– Хэнк, я не знаю. Наверное. Я так не могу.

– Ты была очень добра ко мне. Я вряд ли всегда знаю, что делаю.

– Сколько она здесь пробудет?

– Дня два или три.

– Ты что, не понимаешь, каково мне?

– Понимаю, наверное…

– Ладно, позвонишь, когда она уедет, тогда посмотрим.

– Ладно.

Я зашел в ванную и посмотрел на свое лицо. Ужас. Я выщипал несколько седых волосин из бороды и над ушами. Здравствуй, Смерть. Но мне досталось почти 6 десятилетий. Ты так часто промахивалась лишь на волосок, что я уже давно должен быть твоим. Хочу, чтобы меня похоронили у ипподрома… где слышно последний заезд.

На следующий вечер я сидел в аэропорту, ждал. Было еще рано, поэтому я пошел в бар. Заказал выпить и услышал чей-то плач. Оглянулся. За столиком в глубине всхлипывала женщина. Молодая негритянка – очень светлая – в облегающем синем платье, балдая. Ноги задрала на стул, платье сползло, а под ним – длинные, гладкие, аппетитные бедра. У каждого парня в баре наверняка стоял. Я не мог оторвать глаз. Раскалена докрасна. Я уже представлял ее на своей тахте, как она показывает мне всю эту ногу. Я купил еще выпить и подошел. Встал рядом, стараясь не показывать эрекцию.

– С вами все в порядке? – спросил я. – Может, вам помочь?

– Ага, купи мне «злюку».

Я вернулся со «злюкой» и сел. Она сняла ноги со стула. Я присел рядом в кабинке. Она закурила и прижалась ко мне бедром. Я тоже зажег сигарету.

– Меня зовут Хэнк, – представился я.

– Я Элси, – ответила она.

Я прижался к ней ногой, медленно подвигал ею вверх и вниз.

– Я поставляю водопроводные принадлежности, – сказал я.

Элси промолчала.

– Этот сукин сын меня бросил, – наконец произнесла она, – и я его ненавижу, боже ты мой. Если б ты знал, как я его ненавижу!

– Так бывает почти с каждым от шести до восьми раз.

– Вероятно, но мне от этого не легче. Я просто хочу его убить.

– Особо не бери в голову.

Я протянул под столом руку и сжал ей колено. У меня стоял так, что больно. Я был чертовски близок к оргазму.

– Пятьдесят долларов, – сказала Элси.

– За что?

– По-любому, как захочешь.

– Ты что, в аэропорту работаешь?

– Ага, печенье герлскаутское продаю.

– Извини, я подумал, с тобой что-то стряслось. Мне маму через пять минут встречать.

Я встал и отошел. Шлюха! Когда я оглянулся, Элси снова задрала ноги на стул, показывая больше, чем раньше. Я чуть было не вернулся. Черт бы тебя побрал в любом случае, Таня.

Танин самолет подлетел, приземлился и не разбился. Я стоял и ждал чуть позади столпотворения встречавших. Какой она окажется? Я не хотел думать о том, каким окажусь я. Пошли первые пассажиры – я ждал.

О, посмотрите на эту! Если б только она была Таней!

Или эта. Боже мой! Какая ляжка. В желтом, улыбается.

Или вон та… В моей кухне, моет посуду.

Или та… орет на меня, одна грудь вывалилась.

В этом самолете и впрямь было несколько настоящих женщин.

Я почувствовал, как кто-то похлопал меня сзади по спине. Я обернулся – за мной стояло крохотное дитя. Выглядела на 18, длинная тонкая шейка, немного округлые плечики, длинный нос, но грудки – да, и ножки тоже, и попка – да.

– Это я, – сказала она.

Я поцеловал ее в щеку.

– Багаж есть?

– Да.

– Пошли в бар. Ненавижу ждать багажа.

– Ладно.

– Вы такая маленькая…

– Девяносто фунтов.

– Господи… – Я раскрою ее надвое. Будет похоже на изнасилование малолетней.

Мы вошли в бар и сели в кабинку. Официантка попросила Танины документы. У той они были наготове.

– Выглядите на восемнадцать, – сказала официантка.

– Я знаю, – ответила Таня своим высоким голоском Бетти Буп. – Мне виски с лимонным соком.

– Дайте мне коньяку, – сказал официантке я.

Через две кабинки от нас квартеронка по-прежнему сидела, задрав платье на жопу. Трусики у нее были розовые. Она смотрела на меня, не отрываясь. Официантка принесла напитки. Мы начали их не спеша попивать. Я увидел, как мулатка встала. Покачиваясь, подплыла к нашей будке. Оперлась обеими руками на стол и нагнулась. От нее несло пойлом. Она посмотрела на меня.

– Так это – твоя мать, а, уебище поганое?

– Мама приехать не смогла.

Элси перевела взгляд на Таню:

– Ты сколько берешь, дорогуша?

– Отъебись, – сказала Таня.

– Отсасываешь хорошо?

– Продолжай в том же духе. Тогда из желтой станешь синей в подпалинах.

– И чем ты это сделаешь? Мешочком с дробью?

Элси отошла, покачав нам своей кормой. Она едва доползла до кабинки и опять вытянула эти свои достославные ноги. Ну почему я не могу обеих сразу? У короля Монгута было 9000 жен. Подумать только: 365 дней в году разделить на 9000. Никаких ссор. Никаких менструальных периодов. Никакой психической перегрузки. Лишь пир, и пир, и пир один. Должно быть, королю Монгуту было очень трудно умирать – или же очень легко. Среднего не бывает.

– Кто это? – спросила Таня.

– Это Элси.

– Ты ее знаешь?

– Она пыталась меня снять. Хочет пятьдесят долларов, чтобы взять за щеку.

– Она меня вывела… Я знала много гроидов, но…

– Что такое гроид?

– Гроид – это черномазый.

– А-а.

– Что, никогда не слышал?

– Ни разу.

– Так вот, а я знала много гроидов.

– Ладно.

– Хотя у нее великолепные ноги. Она чуть было меня не распалила.

– Таня, ноги – это лишь часть.

– Какая часть?

– Бо́льшая.

– Пошли багаж забирать…

Когда мы уходили, Элси заверещала нам вслед:

– До свиданья, мать!

Я так и не понял, к кому из нас она обращалась.

Приехав ко мне, мы уселись на тахте и начали пить.

– Ты несчастен оттого, что я приехала? – спросила Таня.

– С тобой я не несчастен…

– У тебя была подружка. Ты мне писал. Вы до сих пор вместе?

– Не знаю.

– Хочешь, чтобы я уехала?

– Вряд ли.

– Слушай, я считаю, что ты – великий писатель. Ты – один из немногих писателей, кого я еще могу читать.

– Да? А остальные мерзавцы кто?

– Сейчас ни одно имя в голову не лезет.

Я наклонился и поцеловал ее. Ее рот был открыт и влажен. Она сдалась легко. Ну и штучка. Девяносто фунтов. Как слон и церковная мышка.

Таня встала вместе со своим стаканом, поддернула юбку и села мне на колени верхом, лицом ко мне. Трусиков она не носила. Она начала тереться своей пиздой о мою восставшую плоть. Мы хватали друг друга, мы целовались, а она продолжала тереться. Очень эффективно. Извивайся, змееныш!

Затем Таня расстегнула на мне штаны. Взяла мой хуй и втолкнула себе в пизду. Начала скакать. Она это умела, всеми своими 90 фунтами. Я едва мыслил. Производил слабые, полуодушевленные движения, время от времени встречая ее. Иногда мы целовались. Отвратительно: меня насиловал ребенок. Она всем заправляла. Загнала меня в угол, в капкан. Безумие. Одна плоть, никакой любви. Мы пропитывали воздух вонью чистого секса. Дитя мое, дитя мое. Как может твое крохотное тельце все это вытворять? Кто изобрел женщину? С какой конечной целью? Прими же этот столп! И мы ведь совершенно незнакомы! Будто ебешь собственное говно.

Она работала, как обезьянка на поводке. Таня была верной читательницей всех моих работ. Она ввинтилась в меня. Это дитя кое-что знало. Она чувствовала мою му́ку. Она работала яростно, одной рукой играя со своим клитором, откинув назад голову. Мы вместе угодили в старейшую и восхитительнейшую на свете игру. Мы кончили одновременно, и оно все длилось и длилось, пока я не подумал, что сердце у меня сейчас остановится. Она опала на меня, крохотная и хрупкая. Я коснулся ее волос. Она была вся в поту. Затем оторвалась от меня и ушла в ванную.

Изнасилование ребенка, итог. Детей нынче учат хорошо. Насильник изнасилован сам. Предел справедливости. Они такие, эти «эмансипированные» женщины? Дудки, она просто-напросто горяча.

Таня вышла. Мы выпили еще. Черт возьми, она начала смеяться и болтать как ни в чем не бывало. Да, вот где собака зарыта. Для нее это просто упражнение, как пробежка или круг по бассейну.

Таня сказала:

– Наверное, мне придется съехать оттуда, где я живу. Рекс меня уже достал.

– О.

– Ну, секса у нас нет, и никогда не было, однако он такой ревнивый. Помнишь тот вечер, когда ты мне позвонил?

– Нет.

– Так вот, когда я повесила трубку, он аж телефон от стенки оторвал.

– Может, он тебя любит. Ты бы получше с ним обращалась.

– А ты сам хорошо обращаешься с теми, кто тебя любит?

– Нет, не хорошо.

– Почему?

– Я инфантил; я не справляюсь.

Мы пили весь остаток ночи, потом легли спать перед самой зарей. Мне не удалось раскроить эти 90 фунтов напополам. Она могла справиться и со мной, и со многими, многими другими.

102

Когда я проснулся через несколько часов, Тани в постели не было. На часах всего 9. Я нашел ее на тахте – она сидела и отхлебывала из пинты вискача.

– Господи, ну и рано же ты начинаешь.

– Я всегда просыпаюсь в шесть и сразу встаю.

– Я всегда встаю в полдень. Мы с тобой не совпадем.

Таня продолжала шпарить виски, а я вернулся в постель.

Вставать в 6 утра – безумие. Должно быть, у нее нервы не в порядке. Неудивительно, что она ни шиша не весит.

Она зашла в спальню:

– Схожу погуляю.

– Давай.

Я снова уснул.

Когда я проснулся в следующий раз, Таня сидела на мне. Хуй у меня был тверд и похоронен у нее в пизде. Она снова на мне скакала. Она закидывала назад голову, вся изгибалась. Всю работу делала сама. Она тихонько ахала от восторга, ахи раздавались все чаще. Я тоже начал покряхтывать. Громче. Я чувствовал, что приближаюсь. Я уже там. Потом он произошел – хороший, долгий, жесткий оргазм. Затем Таня с меня слезла. Я по-прежнему оставался тверд. Таня опустила туда голову и, глядя мне прямо в глаза, стала слизывать сперму прямо с головки члена. Судомойка еще та.

Она встала и ушла в ванную. Я слышал, как набегает вода. Всего 10.15 утра. Я снова уснул.

103

Я повез Таню в Санта-Аниту. Сенсацией сезона был 16-летний жокей, скакавший со своим весовым преимуществом в 5 фунтов. Откуда-то с востока, в Санта-Аните выезжал впервые. Ипподром предлагал приз в 10 000 долларов тому, кто правильно угадает победителя гвоздевого заезда, но его или ее выбор надо было вытягивать из остальных участников. На каждую лошадь по одному человеку – с этого все и начиналось.

Мы приехали где-то к 4-му заезду, а обсосы уже заполнили трибуны под завязку. Все места заняты, негде даже машину поставить. Ипподромные служители направили нас к ближайшему торговому центру. Оттуда нас должны были привезти на автобусе, а обратно после финального заезда явно придется тащиться пехом.

– Это безумие. Поехали лучше домой, – сказал я Тане.

Та отхлебнула из своей пинты.

– Поебать, – сказала она, – мы уже здесь.

Мы вошли внутрь – я знал одно особое местечко, удобное и уединенное, и повел Таню туда. Единственная неприятность – дети его тоже обнаружили. Они бегали вокруг, поднимая ногами пыль и вопя, но это все равно лучше, чем стоять.

– Мы уходим после восьмого заезда, – сказал я Тане. – Последние из этой толпы не выберутся отсюда до самой полуночи.

– На скачках, наверное, хорошо мужиков кадрить.

– Шлюхи в клубе работают.

– А тебя тут когда-нибудь снимали?

– Один раз, но это не считается.

– Почему?

– Я ее уже знал раньше.

– Ты разве не боишься чего-нибудь подцепить?

– Боюсь, конечно, поэтому большинство мужиков дает только за щеку.

– А тебе так нравится?

– Ну да, еще бы.

– Когда ставки делать?

– Сейчас.

Таня пошла со мной к окошечкам тотализатора. Я подошел к тому, что на 5 долларов. Она стояла рядом.

– А откуда ты знаешь, на кого ставить?

– Этого никто не знает. Но в основе своей система очень простая.

– Типа как?

– Ну, в общем и целом, лучшая лошадь стартует с почти равными шансами, и по мере того, как лошади становятся хуже, шансы нарастают. Но так называемая «лучшая» лошадь выигрывает один раз из трех с шансами меньше, чем 3 к одному.

– А можно ставить на всех лошадей в заезде?

– Да, если хочешь обнищать побыстрее.

– Много народу выигрывает?

– Я бы сказал, примерно один из двадцати или двадцати пяти.

– Зачем они сюда приходят?

– Я не психиатр, но я здесь. И могу вообразить, что пара-тройка психиатров тоже сюда ездит.

Я поставил 5 на победителя на 6-ю лошадь, и мы отправились смотреть заезд. Я всегда предпочитал лошадей с ранним стартом, особенно если они вылетают в последнем заезде. Игроки называли таких «сачками», но ведь всегда получаешь лучшую цену за те же самые способности, что и у «торопыг», финиширующих резко. Я получил 4 к одному за своего «сачка»; он опередил на 2 с половиной корпуса и оплачивался 10.20 долларами на каждые 2. Я был в выигрыше в 25.50 баксов.

– Давай возьмем чего-нибудь выпить, – предложил я Тане. – Здешний бармен делает лучшие «кровавые Мэри» во всей Южной Калифорнии.

Мы пошли в бар. Там попросили Танины документы. Мы получили напитки.

– Кто тебе нравится в следующем заезде? – спросила Таня.

– Заг-Зиг.

– Думаешь, выиграет?

– А у тебя две груди?

– А ты заметил?

– Да.

– Где тут дамская комната?

– Два раза направо.

Как только Таня ушла, я заказал еще одну «ка-эМ». Ко мне подошел черный парень. На вид ему был полтинник.

– Хэнк, старик, как поживаешь?

– Держусь.

– Мужик, мы в натуре по тебе скучаем на почте. Ты у нас такой смешной был. В смысле, нам тебя очень не хватает.

– Спасибо, скажи ребятам, что я привет передавал.

– А сейчас что делаешь, Хэнк?

– А, стучу на машинке.

– Это в каком смысле?

– Стучу на машинке…

Я поднял руки и попечатал по воздуху.

– В смысле, машинисткой в конторе?

– Нет, пишу.

– Что пишешь?

– Стихи, рассказы, романы. Мне за это платят.

Он посмотрел на меня. Потом отвернулся и отошел.

Вернулась Таня.

– Какой-то сукин сын пытался меня снять!

– Во как? Извини. Надо было пойти с тобой.

– Нет, какой хам, а? Терпеть не могу таких типов! Мерзость какая!

– Было б лучше, если б у них было хоть чуток оригинальности. У них просто нет воображения. Может, поэтому они совсем одни.

– Я поставлю на Заг-Зига.

– Пойду куплю тебе билетик…

Заг-Зиг просто не раскочегарился. Он пришел к воротам слабо, жокей хлыстом уныло сшиб побелку со столбика. Заг-Зиг хило оторвался, потом помчался вприскочку. Опередил всего одну лошадь. Мы вернулись в бар. Ну и заездик, бля, с 6-ю к 5-ти.

Мы взяли две «Мэри».

– Так тебе нравится, когда берут за щеку? – спросила Таня.

– Кто как. Некоторые это хорошо делают, большинство не умеет.

– Ты здесь когда-нибудь с друзьями встречаешься?

– Только что встретился, перед предыдущим заездом.

– С женщиной?

– Нет, с парнем, на почте работает. У меня вообще-то нет друзей.

– У тебя есть я.

– Девяносто фунтов ревущего секса.

– И это все, что ты во мне видишь?

– Конечно нет. У тебя еще есть эти огромные-огромные глаза.

– Ты не очень-то мил.

– Пойдем, на следующий заезд успеть надо.

Мы успели на следующий заезд. Она поставила на свою, я – на свою. Оба проиграли.

– Поехали отсюда, – предложил я.

– Ладно, – согласилась Таня.

Вернувшись ко мне, мы сели на тахту выпивать. По сути, она неплохая девчонка. Есть в ней что-то печальное. Носит платья и шпильки, и лодыжки у нее ничего. Я не очень понимал, чего именно она от меня ожидала. Не хотелось ее обижать. Я ее поцеловал. Длинный, тонкий язычок затрепетал у меня во рту. Я подумал о серебристой рыбке тарпон. Столько печали, даже когда все получается.

Потом Таня расстегнула мне ширинку и взяла мой хуй в рот. Вытянула его и взглянула на меня. Она стояла на коленях у меня между ног. Смотрела мне прямо в глаза и обводила языком головку. У нее за спиной остатки солнца протекали сквозь мои грязные шторы. Потом она приступила. Она абсолютно не владела техникой; ничегошеньки не знала о том, как надо. Прямо и просто елозила башкой. Как лобовой гротеск прекрасно, но на одном гротеске не кончишь. Я до этого пил, и теперь мне не хотелось ранить ее чувства. Поэтому я рванул в страну грез: мы оба лежим на пляже, и нас окружает человек 45 или 50, мужчин и женщин, большинство – в купальных костюмах. Столпились вокруг тесным кругом. Солнце стоит высоко, море накатывает и откатывает, и его хорошо слышно. Время от времени две-три чайки вьют низкие круги у нас над головами.

Таня сосала и покусывала, а они смотрели, и я слышал их замечания:

– Господи, глянь, как захватывает!

– Дешевая охуевшая потаскуха!

– Отсасывает у мужика на сорок лет старше!

– Оттащите ее! Она ненормальная!

– Нет, постойте! Как набрасывается, а?

– И ПОСМОТРИТЕ на эту штуку только!

– УЖАС!

– Эй! Я ей щас в жопу засажу, пока она занята!

– Она СУМАСШЕДШАЯ! БЕРЕТ ЗА ЩЕКУ У ЭТОГО СТАРОГО МУДАКА!

– Давайте спичками подпалим ей спинку!

– СМОТРИ, ВО ДАЕТ!

– СОВСЕМ СПЯТИЛА!

Я нагнулся, схватил Таню за голову и всадил хуй прямо в центр ее черепа.

Когда она вышла из ванной, я уже приготовил два стакана. Таня отхлебнула и посмотрела на меня.

– Тебе понравилось, правда? Я так и поняла.

– Ты права, – ответил я. – Тебе симфоническая музыка нравится?

– Фолк-рок, – сказала она.

Я подошел к приемнику, передвинул на 160, включил его, врубил погромче. Приехали.