Читать книгу "Калифорнийский квартет (сборник)"

– Маму спросите, – смеясь, отвечала она.

Маму? Почему никто никогда не спрашивает папу?

Шофер открыл нам дверцу. Лимузин легко тронулся с места, поехал, ребята бежали за ним вдоль забора. Господи, вот помру я скоро, а половина из них усядется за компьютеры и начнет выстукивать всякую белиберду.

Мы спустились с холма и откупорили первую бутылку вина. Я налил его в высокие фужеры.

Я включил телевизор. Он тот канал не ловил. Я его выключил.

– Вы дорогу знаете? – спросила Сара шофера.

– Конечно.

Сара взглянула на меня.

– Думал ли ты когда-нибудь, что белый лимузин повезет тебя на премьеру фильма, поставленного по твоему сценарию?

– Никогда. Слава богу, мне уже не придется ночевать на скамейке парка.

– Обожаю лимузины. Чувствуешь, как гладко едем?

– Скользим, а не едем. Скользим прямо в ад. Дай-ка я тебе подолью.

– Чудесное вино.

– О да.

Мы вывернули вверх на шоссе Харбор и въехали на северную часть фривэя Сан-Диего. Ненавижу этот Сан-Диего. Всегда там пробки. Начал накрапывать дождик.

– Ну вот, – сказал я. – Дождь пошел. Сейчас все машины станут. Калифорнийские водители не умеют ездить в дождь. Либо начинают гнать, либо едут, как на похоронах. В основном – как на похоронах едут.

– Ну, теперь опоздаем, – сказала Сара.

– Как пить дать, крошка.

Дождь разошелся. Водители в тачках обезумели от ужаса. Пялились сквозь ветровые стекла, по которым елозили «дворники». Радовались, небось, что у них хоть «дворники» есть. У меня как-то имелась тачка без «дворников». Ничего, я наловчился. Возил с собой разрезанную картофелину. Когда заряжал дождь, я останавливался, вытирал стекла картошкой и чесал дальше. Только эту работу надо производить умеючи: легкими такими движениями.

А эти чудилы вели себя, будто их к смерти приговорили. Можно было просто физически осязать их паническую вибрацию. Глупая паника. Бесполезная. Зряшная. Если уж паниковать, так по делу.

– Зато, крошка, вина у нас хоть залейся.

Я подлил в фужеры.

Надо отдать должное шоферу. Он был настоящий профи. Каким-то чутьем угадывал, на какой полосе возникнет затор, а где движение оживится, и легко лавировал громоздкой штуковиной, ловко встраиваясь в нужный ряд. Я почти простил его за то, что он не читал моих творений. Люблю профессионалов, которые знают свое дело. Редкий случай, между прочим. Мир кишит никуда не годными спецами – тут и врачи, и адвокаты, и президенты, и слесари, и хафбэки, и дантисты, и полицейские, и авиапилоты, и прочие, прочие.

– А ведь, похоже, мы проскочим, – сказал я ему.

– Похоже, – согласился он.

– А кто ваш любимый писатель? – спросил я.

– Шекспир.

– Если проскочим, я вас прощу.

– Я и сам себя прощу, если проскочим.

Нет, никак не удавалось втянуть его в разговор. Он мне на каждом шагу вставлял фитиль в задницу.

Мы с Сарой потягивали винцо.

Так и добрались до места. Шофер вышел и открыл дверцу. Мы высадились.

Машина стала на углу огромного торгового центра. Нам надо было пройти во двор.

– Спасибо, Фрэнк, – сказал я.

– Не за что. Я поеду на парковку. Когда кончится, я вас найду.

– Каким образом?

– Найду!

Он сел на водительское место, и длинный белый лимузин смешался с потоком машин. А дождь все шел.

Я огляделся – нас поджидали человек пять под зонтиками. Навеса над зданием не было, и дождь хлестал будь здоров. Люди с зонтами кинулись нам навстречу. Они очень заботились, чтобы нас не замочило.

Я засмеялся.

– Смешно!

– Здорово! – рассмеялась в ответ Сара.

Мы вместе с встречающими вошли в здание. Засверкали фотовспышки. Звездный час. Прощай, моя парковая скамейка! На пороге я сказал одному из этих ребят:

– Черт побери, мы забыли бутылку в машине! Нам никак нельзя без вина смотреть кино!

– Я принесу, мистер Чинаски, – сказал он.

Понятия не имею, кто он такой. Он сразу от нас оторвался.

– И открывалку не забудьте! – крикнул я вдогонку.

Мы пошли дальше. Слева засверкали вспышки – я увидел Франсин Бауэрс. Она выглядела как королева. Последняя из великих.

Мы шли, куда нас вели. Впереди замаячила телекамера. И еще больше вспышек. Я узнал одну репортершу.

– Генри Чинаски! – приветственно крикнула она.

Но прежде чем она успела перейти к вопросам, я сказал:

– У нас неприятность. Вино забыли в лимузине. Сейчас его, наверное, шофер допивает. А нам нужны две бутылки.

– Как вам показался фильм с точки зрения сценариста?

– Режиссер прекрасно сработался с двумя замечательными звездами. Мы снимали множество настоящих алкашей, ни один из которых не смог сегодня прийти на премьеру. Операторская работа великолепна, а сценарий написан хорошо.

– Эта история автобиографична?

– Один житейский эпизод десятилетней давности.

– Благодарю вас, мистер Чинаски.

– Рад служить.

Появился и Джон Пинчот.

– Привет, Сара, привет, Хэнк. Идемте.

Мы наткнулись на кучку людей с диктофонами. Вспышки мелькали уже не так часто. Меня атаковали вопросами.

– Вы полагаете, что пьянство следует прославлять?

– Не более, чем что-либо другое.

– Разве алкоголизм не опасен?

– Дышать тоже вредно.

– Но ведь пьяницы несносны, разве нет?

– В большинстве – да. Как и трезвенники.

– Кому может быть интересна жизнь забулдыги?

– Другому забулдыге.

– Вы считаете пьянство социально приемлемым?

– В Беверли-Хиллз – да. На автотрассе – нет.

– Вы попали в ловушку Голливуда?

– Вряд ли.

– Зачем вы написали этот сценарий?

– Когда я пишу, никогда не задумываюсь зачем.

– Кто ваш любимый актер?

– Такого нет.

– А актриса?

– Тоже нет.

Джон Пинчот потянул меня за рукав.

– Пойдем, пожалуй. Вот-вот начнут крутить кино.

Мы с Сарой послушно последовали за ним. Мы правда чуть не опоздали. Все уже были в зале.

Вдруг я услышал за спиной чей-то голос:

– Минуточку!

Это был тот парень, что обещал принести бутылку. Он протиснулся к нам и вручил мне большой бумажный пакет.

– Вы один из лучших людей в целом свете, – сказал я ему.

Он в ответ повернулся и побежал прочь.

– Кто таков? – спросил Джон. – Из «Файерпауэр»?

– Понятия не имею.

– Пошли, – сказала Сара. – Опоздаем.

Двери уже были закрыты. Джон рванул ручку на себя. В кромешной тьме мы двигались за ним по проходу. Кино уже началось.

– Гады, – сказал я, – не могли подождать. Мы все-таки авторы сценария.

– Держитесь за меня, – ответил Джон. – Я занял для вас места.

Мы дошли до первого ряда, там у стены было два пустых кресла.

– Ну, пока, – сказал Джон.

В том же ряду сидели две девицы. И одна сказала другой:

– И чего мы сюда приперлись! Я терпеть не могу этого Генри Чинаски. Отвратный тип.

Я нащупал в темноте бутылку и открывалку. Экран посветлел.

– Генри Чинаски, – продолжала девица, – женоненавистник, он не любит детей, бирюк, не понимаю, что в нем находят.

Подружка узнала меня при свете, льющемся с экрана, и ткнула ее в бок.

– Ш-ш-ш, это, кажется, он.

Я открыл бутылку себе и вторую Саре. Мы дружно поднесли их ко рту. Сара сказала:

– Нет, я должна наказать этих мандавошек!

– Не бери в голову, – остановил я ее. – Враги обеспечивают мне половину дохода. Их ненависть столь сильна, что сублимируется в любовь.

Смотреть с наших мест было ужасно неудобно. Тела отсюда казались длинными и тощими, а про бошки и говорить нечего. Лбы огромные, а глаз и ртов вообще не было видно, и казалось, что голова сидит прямо на плечах. Звук был слишком громкий и искаженный. Диалог звучал примерно так: «Ду-ду-ду, та-та-та, черт, йо-то-то…»

Я сидел на премьере своего первого и единственного фильма и ничего не мог понять.

Я поздно сообразил, что по соседству находился еще один кинотеатр, где в это же самое время тоже крутили наше кино, и народу там было на ползала.

– Джон тут недодумал, – сказала Сара.

– Ладно, поглядим как-нибудь дома на кассете, – ответил я.

– Конечно.

И мы опять дружно подняли наши бутылки.

Девицы смотрели на нас как завороженные и с глубоким отвращением.

Микроцефалы все так же блуждали по экрану. И громко разговаривали друг с другом:

– Плам-блям-блям, така-брака…

– Ламца-дрица…

– Брик.

– Така-брака.

– Испоганили они мой диалог, Сара.

– Пожалуй что.

Стало немножко получше, когда микроцефалы уселись за стойку со стаканами, такими высоченными, что они заполнили весь экран, и выпивка уходила куда-то прямо в лоб, и опять тебе пустые стакашки тянутся до самого верху, соприкасаются, блестят стеклом. И тяжко, наверное, пришлось этим головкам поутру.

Наконец мы с Сарой утомились смотреть на экран и сосредоточились на работе с бутылками.

А там и кино кончилось.

Послышались жиденькие аплодисменты, мы подождали, пока публика покинет зал. Еще подождали. Потом встали и вышли.

В вестибюле сверкали вспышки. Кто-то кому-то жал руки. Мы это дело проигнорировали.

Нам надо было в туалет.

– Встретимся у того деревца в горшке возле дамской комнаты, – сказал я Саре.

И пошел прямо в сортир. Рядом со мной у урильника устроился какой-то вдрабадан пьяный тип. Он взглянул на меня.

– Никак Генри Чинаски?

– Нет, я его брат, Донни.

Он еще отлил и продолжил беседу:

– Чинаски ничего насчет брата не писал.

– Не любит он меня, вот что.

– За что же?

– Приходилось наподдавать ему по заднице. Раз шестьдесят или семьдесят.

Пьянчуга не знал, что и сказать. Делал свое дело и качался. Я застегнул штаны, спустил воду и вышел.

Стал ждать у деревца. Из-за него вдруг вышел шофер.

– Мне велено доставить вас на банкет.

– Отлично, – сказал я, – вот сейчас Сара подойдет и…

Сара не заставила себя ждать.

– Какой странный вечер, – сказала она.

Мы пошли вслед за Фрэнком.

– Фрэнк, ты наше вино не выдул?

– Нет, сэр.

– Фрэнк, разве шофер вправе покидать свой пост в лимузине? А вдруг его сопрут?

– Никто не позарится на эту колымагу, сэр.

– И то правда.

Послепремьерный банкет имел место быть в ресторане «Копперфильд» на авеню Ла-Бреа. Фрэнк подвез нас прямо ко входу, помог выгрузиться, и мы вошли в холл, где нас встретили фотовспышками. Мне подумалось, что они даже не знают, кого фотографируют. Раз уж ты высадился из лимузина, надо тебя снять.

Нас быстро узнали и провели к толпе людей со стаканчиками красного вина в руках. Они стояли группками по три-четыре человека, кто болтая, кто молча. В зале не было кондиционера, и хотя на улице стояла прохлада, здесь была жарища. Много народу, мало кислороду.

Мы с Сарой взяли по стаканчику и стали пить. Вино было мерзейшее. Нет ничего хуже дешевого красного вина, разве что дешевое белое, если оно еще успеет согреться.

– Кто эти люди, Сара? Чего им здесь надо?

– Одни из кинобизнеса, другие желают в него влезть, а третьим просто некуда податься.

– А чего они здесь делают?

– Одни пытаются установить контакты, другие стараются их поддержать. Третьи лезут на всякий случай всюду, куда могут попасть. И конечно, еще журналюги.

Атмосфера была нехорошая. Безрадостная она была. Тут собрались всякие бывшие, пройдохи, акулы, приживалы и прочая дешевка. Пропащие души. И жара была, жара, жара.

К нам подвалил какой-то тип в дорогом костюме.

– Мистер и миссис Чинаски?

– Они самые.

– Вам не сюда. Нужно подняться наверх. Пойдемте, я провожу.

Мы повиновались.

Поднялись по лестнице на второй этаж. Там было не так людно. Тип в дорогом костюме обернулся к нам лицом.

– Не пейте этого пойла. Я вам принесу бутылку.

– Спасибо. Лучше две.

– Разумеется. Один момент.

– Хэнк, что все это значит?

– Лопай, что дают. Второй раз нас сюда не пригласят.

Я посмотрел на публику. Она произвела на меня то же впечатление, что и народец внизу.

– Интересно, что это за парень? – спросил я.

Он быстро вернулся с парой бутылок, открывалкой и чистыми стаканами.

– Большое вам спасибо, – сказал я.

– На здоровье, – ответил он. – Я читал вашу колонку в «Лос-Анджелес фри пресс».

– Судя по вашему возрасту, это невозможно.

– Дело в том, что мой отец был хиппи. Я нашел газету в его бумагах, когда он завязал с этим делом.

– А как вас зовут?

– Карл Уилсон. Это мой ресторан.

– Вот оно что! Еще раз спасибо за хорошее вино.

– Пейте на здоровье. Если захотите еще, дайте мне знать.

– Непременно.

Он ушел. Я открыл бутылку и разлил вино по стаканам. Мы пригубили. Действительно, вино отменное.

– Слушай, – спросил я Сару, – а кто все-таки эти люди и чем они отличаются от тех, что внизу?

– Да те же самые. Просто эти поудачливей. В смысле денег, карьеры, семьи. Они имеют привычку тащить за собой в бизнес своих друзей и родственников. Талант, способности – дело десятое. Я, наверное, выступаю как ханжа, но именно так все и обстоит.

– Вот почему даже так называемые лучшие фильмы кажутся мне дерьмом.

– И ты предпочитаешь смотреть на лошадок.

– Еще бы.

Подошел Джон Пинчот.

– Господи! Ну и публика! Меня будто в дерьме вываляли!

Я рассмеялся.

Потом подошла Франсин Бауэрс. Она чувствовала себя как рыба в воде. Свершила свой кам-бэк.

– Ты была хороша, Франсин, – сказал я.

– Да, – подтвердил Джон.

– Волосы распустила, да? – спросила Сара.

– Не слишком?

– Ничуть, – успокоил ее я.

– Эй, – спохватилась Франсин. – А что это у вас за вино? Похоже, что-то приличное.

– Попробуй. – Я плеснул ей в стакан.

– И мне, – попросил Джон.

– Где это вы раздобыли? – не отставала Франсин.

– Отец хозяина был хиппарем. Они оба читали «Лос-Анджелес фри пресс». Я там вел колонку. «Заметки неандертальца».

Потом мы постояли молча. Говорить было не о чем. Кино кончилось.

– А где Джек Бледсоу? – спохватился я.

– А, – ответил Джон, – он на такие штуки не ходит.

– А я хожу, – вставила Франсин.

– И мы ходим, – подхватила Сара.

Потом мы обменялись поклонами с соседней компанией.

– Тебя хотят проинтервьюировать для «Муви миррор», Франсин.

– Разумеется, – ответила Франсин. – Извините, – кивнула она нам.

Она отошла, величественная и гордая собой. Она мне нравилась. Мне нравились все, кого спихнули вниз, а они сумели подняться.

– Ступай с ней, Джон, – сказала Сара. – Она будет чувствовать себя уверенней.

– Может, и мне пойти, Сара?

– Нет, Хэнк, ты все испортишь. И не забывай, ты стоишь всего тысячу долларов.

– Что верно, то верно.

– Ладно, – сказал Джон. – Пойду.

И он пошел вслед за ней.

Ко мне подошел молодой человек с диктофоном:

– Я из «Геральд икзэминер». Веду колонку «Поговорим». Как вам понравился фильм?

– А у вас есть тысяча долларов? – спросила Сара.

– Пустяки, Сара, пускай спрашивает.

– Итак, как вам понравился фильм?

– Выше среднего. Фильмы, получающие награды академии, к концу года никто уже не вспоминает. А этот будут долго крутить, больше всего в арт-хаузах. И по телевизору будут показывать, если все мы будем живы.

– Вы действительно так думаете?

– Да. И чем дольше будут его катать, тем больше потаенных смыслов будут в нем откапывать. Которые никто и не думал вкладывать. Недооценка и переоценка – норма нашей жизни.

– И алкаши так говорят?

– Говорят, пока их не замочат.

– Значит, вы даете фильму высокую оценку?

– Дело не в том, что он так хорош. Просто другие еще хуже.

– А какой из виденных вами фильмов вы считаете самым лучшим?

– «Голова-ластик».

– «Голова-ластик»?

– Да.

– А второй в вашем списке?

– «Кто боится Вирджинии Вульф?».

Тут вновь появился Карл Уилсон.

– Чинаски, там внизу парень к вам рвется. Говорит, знакомый. Какой-то Джон Голт.

– Впустите его, пожалуйста.

– Благодарю вас, Чинаски, – сказал посланец «Геральд икзэминер».

– К вашим услугам.

Я откупорил вторую бутылку и налил нам с Сарой. Сара умеет замечательно держаться. Язык у нее развязывается, только когда мы остаемся наедине. И при этом пустяков она не болтает.

Но вот появился Джон Голт. Большой Джон Голт. Подошел к нам.

– Мы с Хэнком никогда не ручкаемся, – улыбнулся он. – Привет, Сара. Следишь за своим малышом?

– Да, Джон.

«Черт, – подумал я, – как много хороших ребят носит это имя – Джон».

Не выходят из моды эти библейские имена. Джон, Марк, Питер, Пол – Иоанн, Марк, Петр, Павел.

Выглядел Большой Джон Голт отменно. В глазах у него появилась благость. Благость нисходит на лучших из нас. На бескорыстных. Бесстрашных. На тех, кто не рвется в первачи.

– Отлично выглядишь, старина, – сказал я ему.

– И ты смотришься лучше, чем двадцать пять лет назад, – ответил он.

– Результат хорошего ухода, Джон.

– Витамины и здоровая пища, – добавила Сара. – Ни грамма красного мяса, никакой соли и сахара.

– Если так пойдет и дальше, Джон, глядишь, и книжки мои станут продаваться.

– Они всегда будут продаваться, Хэнк. Они доступны любому ребенку.

Большой Джон Голт. Черт побери, как же здорово он мне помог. Работая на почте, я захаживал к нему в дом, и это заменяло мне еду, сон и все прочее. Он жил на содержании у одной дамы. Дамы всегда поддерживали Большого Джона. «Хэнк, мне нельзя работать, я делаюсь несчастным. А мне хочется быть счастливым», – говаривал он.

На кофейном столике, у которого мы сидели, всегда стояла плошка, до краев наполненная пилюлями и таблетками. Угощайся.

Я сидел и сосал их, как конфетки. «Хэнк, этот кругляк тебе чердак раздербанит. Кому здорово, а кому хреново».

Волшебные то были ночки. Я приходил со своим пивком и ввинчивал колеса. Я не встречал более начитанного человека, чем Джон. Правда, читал он не по правилам, странно как-то. И вообще был странный. Может, из-за наркоты.

Где-нибудь в три-четыре ночи ему взбредало в голову пойти пошляться по помойкам. Я шел с ним. «Это мне пригодится». – «Но, Джон, это же дырявый башмак!» – «А мне надо».

Квартира его была забита всякой дрянью. Целые кучи барахла громоздились по всем углам. Чтобы сесть на диван, приходилось сперва скинуть узел какого-нибудь рванья. А стены были заклеены плакатами и газетными шапками. Что к чему – непонятно. Будто то были последние письмена последнего жившего на земле безумца. В подвале громоздились кипы книг, разбухшие от сырости, изъеденные плесенью. Их были тысячи. Все это он прочитал и остался в здравом уме. Ему, чтобы жить, из всего добра довольно было ботиночного шнурка, но в шахматы он бы переиграл кого угодно, а в драку с ним не стоило и ввязываться. Он был чудом. Я в те времена был полон жалости к самому себе, и он помог мне от нее избавиться. Мы здорово развлекались. В отсутствие жратвы я паразитировал на Большом Джоне Голте. Он был ко всему прочему и писателем. Но потом мне с этим делом повезло, а ему нет. Он мог вдруг сочинить потрясающее по силе стихотворение, а потом надолго умолкал, как будто ему нечего было больше сказать. «Я не хочу быть знаменитым, – объяснял он мне, – просто хочу хорошо себя чувствовать». Он был лучшим декламатором из всех, кого я знал, независимо от того, чужие это были стихи или его собственные. Он был прекрасен. Но потом, когда я поймал удачу, если мне приходилось упоминать где-нибудь имя Большого Джона Голта, я неизменно слышал в ответ: «Непонятно, что Чинаски углядел в этом громиле». Те, кто принимал меня вместе с моей писаниной, на дух его не терпели, и я уже начинал опасаться, что, может, сам-то для дураков пишу. Но что тут поделаешь. Птица парит в небе, уж ползает по земле, я меняю ленту на машинке.

Как же здорово вновь встретиться с Большим Джоном Голтом. Он пришел с новой дамой.

– Это Лайза, – представил он ее. – Она тоже стихи пишет.

Лайза моментально почувствовала себя своей и принялась трещать без умолку. Она болтала и болтала, а Джон молча стоял рядом. Что-то в ней было от старомодной эмансипантки. Бог с ней, конечно, но эта порода поглощает слишком много кислорода, а в зале и так было не продохнуть. Она все чего-то плела и плела про то, что они с Джоном вместе читают, например. Слыхал ли я про Бэбса Дэниша? «Нет», – ответил я. Так вот, Бэбс Дэниш – черный, а она – женщина, и когда она его читает, надевает большие серьги и ужасно возбуждается, и серьги прямо ходуном ходят, и ее брат Тип подобрал для ее чтения специальное музыкальное сопровождение. Мне обязательно надо ее послушать.

– Хэнк не ходит на вечера мелодекламации, – сказала Сара. – Но я слышала Бэбса Дэниша, и он мне очень понравился.

– Мы с Джоном и Бэбсом выступаем в следующую среду, придете?

– Приду, наверное, – сказала Сара.

И она, наверное, придет.

Тут я внимательно посмотрел на Джона Голта. Он выглядел очень дружелюбным и добрым, но в глубине глаз я заметил боль, которой раньше не было. Для человека, желающего быть счастливым, он выглядел не вполне соответствующим образом. Он скорее походил на шахматиста, потерявшего в дебюте задарма две пешки.

Неожиданно вернулся человек из «Геральд икзэминер».

– Мистер Чинаски, – сказал он, – позвольте задать вам еще один вопрос.

Я познакомил его с Лайзой и Джоном.

– Джон Голт, – сказал я, – величайший неоткрытый поэт Америки. Он помог мне в те времена, когда весь мир от меня отвернулся. Я хочу, чтобы вы проинтервьюировали Джона Голта.

– Согласны, мистер Голт?

– Я с Хэнком знаком более двадцати лет…

Мы с Сарой отвалили.

– Сдается мне, с этой Лайзой Джону жутко подфартило, – сказал я.

– Может, так оно и лучше.

– Может.

Народу наверху прибыло. Уходить никто не уходил, гость пошел косяком. Чего ради они тут тусовались? Ради новых связей? В поисках удач? Неужто дело того стоило? Держаться бы им подальше от шоу-бизнеса. Куда там! Кому хочется работать таксистом или садовником? Ведь все мы в душе артисты. Чем мы хуже других? И уж если страдать и мучиться, так лучше в этом кругу, чем в другом. По крайней мере, так оно кажется.

Вторая бутылка почти опустела.

Опять подошел Джон Пинчот.

– Джек Бледсоу приехал. Хочет тебя видеть.

– А где он?

– Да тут, у входа.

Это в самом деле был Джек Бледсоу собственной персоной. Стоял, прислонившись к дверному косяку. Улыбался своей знаменитой улыбочкой.

Мы с Сарой направились к нему. Обменялись рукопожатием.

Мне вспомнилось, как Джон Голт сказал: «Мы с Хэнком никогда не ручкаемся».

– Прекрасное кино, Джек, великолепная пара. Очень рад, что ты был с нами.

– Получилось у меня?

– По-моему, да.

– Мне не хотелось в точности копировать твой голос и слишком сутулиться, как ты…

– Все было в меру.

– Я приехал только на минутку с тобой повидаться. Он меня достал. Я не знал, что и сказать.

– Ну что ж, малыш, может, напьемся как-нибудь на пару?

– Я не пью.

– Забыл. Ну что ж, спасибо, Джек, рад был тебя повидать. Может, по одной на дорожку?

– Да нет, я уже пошел.

Он повернулся и стал спускаться по лестнице.

Он был один. Без телохранителей, без мотоциклистов, байкеров своих. Милое дитя с милой улыбкой.

Прощай, Джек Бледсоу.

Я выклянчил у Карла Уилсона еще один пузырь, и мы с Сарой мирно стояли в толпе, где ничего не происходило. Стоят себе люди и стоят. Может, ждут, чтоб я надрался до беспамятства и начал буянить, как иногда со мной случается на гулянках. Хотя вряд ли. Уж больно они все скучные. Им только дай постоять спокойно, чтобы за душу никто не тянул. Спокойненько, уютненько, вот как здесь.

С моими взглядами на жизнь первое дело – избегать общения с людьми. Чем меньше их мне попадается, тем лучше я себя чувствую. Я повстречался однажды с типом, который разделял мою философию. Звали его Сэм Бордельщик. Он жил в соседнем со мной дворе в Восточном Голливуде. Он был псих.

– Хэнк, – рассказывал он мне, – когда меня держали в психушке, я всегда чего-нибудь нарушал и меня сажали в карцер. Но мне там нравилось. Сижу я в этом подвале, утром приходит охранник, поднимает крышку и кричит: «Ну что, насиделся? Выходить будешь?» А я беру кусок говна и швыряю ему в морду. Он закрывает крышку, и меня оставляют в яме. Я сижу и сижу. В другой раз охранник уж крышку не подымает, а так орет: «Ну что, может, хватит?» «Не-а», – кричу я в ответ. И в конце концов меня оттуда выволакивают. «Ему и тут кайф, – орет охранник, – пошел вон!»

Замечательный был парень, этот Сэм. Потом он пристрастился к азартным играм. За дом платить стало нечем, проигрывался в прах, спал на скамейке возле игральных автоматов, как проснется – сразу играть бежит. Из дома его выкинули. Я нашел его в комнатушке в корейском квартале. Он сидел, забившись в угол.

– Хэнк, ничего, кроме молока, в меня не лезет, а оно тут же выходит. Доктора говорят: ничего страшного.

Через две недели он умер. Человек, разделявший мои воззрения на человечество.

– Слушай, – сказал я Cape. – Здесь мертвечиной несет. Пора сваливать.

– Выпивку свою халявную мы выдули…

– Она не стоила наших жертв.

– Но еще рано, может, дальше будет веселей.

– Разве что благодаря мне, а я не в настроении.

– Ну, еще чуток подождем.

Знал я, почему она тянула. Этим вечером кончался для нас Голливуд. Для нее этот мир значил гораздо больше, чем для меня. Немного, в сущности, но все-таки. Она даже начала изучать актерское искусство.

Но сейчас вокруг нас стояла обыкновенная толпа людей. Некрасивых женщин и непривлекательных мужчин. Скучнее скучного. А от скуки можно и заболеть.

– Я сдохну на месте, если останусь, – сказал я.

– Ладно уж, – ответила она. – Пойдем.

Старина Фрэнк со своим лимузином ждал нас внизу.

– Рано уходите, – заметил он.

– Ага, – отозвался я.

Фрэнк усадил нас на заднее сиденье и вытащил еще одну бутылочку. Как только наш верный возничий вывез нас на шоссе Харбор, мы ее откупорили.

– Эй, Фрэнк, хочешь глоточек?

– А то нет!

Он нажал кнопку, и стеклянная перегородка между нами опустилась. Я протянул ему бутылку.

По дороге Фрэнк приложился изрядно. Нам с Сарой почему-то стало смешно, и мы расхохотались.

Конец мертвечине.

Ну вот и все.

Фильм крутили в трех-четырех кинотеатрах. Ко мне стали приставать на ипподроме.

– Ты, что ли, написал сценарий к киношке?

– Да.

– А я думал, ты тотошник.

– Так и есть. Прошу прощения…

Бывают люди довольно обходительные. Но попадаются и совсем ужасные. Завидят жертву, глаза у них округляются, и вот уже ты у них в лапах. Я научился распознавать эту хищную породу и теперь, как завижу, бочком-бочком даю деру. Бывает, что я ретируюсь зря, потому что большинство из этих людей и думать не думают беспокоить меня своим вниманием. Когда-нибудь все придет в норму и я сольюсь с ипподромной армией как ее простой и незаметный рядовой.

Рецензии на «Танец Джима Бима» были и хорошие, и плохие. «Нью-Йорк таймс» дала на него восторженный отзыв, а даму из «Ньюйоркера» он огорчил. Рик Талбот зачислил его в первую десятку года.

Были и забавные моменты. Однажды Сара прибежала ко мне наверх с воплем:

– Там про «Танец Джима Бима» говорят!

Векслер и Селби обсуждали картину по кабельному каналу. Я подоспел как раз к тому моменту, когда они показывали эпизод, в котором Джек Бледсоу выбрасывает шмотки Франсин Бауэрс из окна шестого этажа.

Селби сокрушенно качал головой:

– Ужас! Бог знает что! Это худшая картина года! Поглядите только на эти его, как это назвать… штаны! Грязный, запущенный… мерзейший! У него одно на уме – побить бармена! И еще время от времени он царапает какие-то стишки на клочках бумаги! А по большей части слоняется без дела и пьет или клянчит, чтобы ему дали выпить! А в одном из эпизодов две женщины сцепились из-за него не на жизнь, а на смерть! Невероятно! Да кому он нужен такой? Никому, никому! Мы оцениваем фильмы по десятибалльной системе. Нельзя ли мне на этот раз выставить минус единицу?

И конечно, на экран выплыла единица с минусом.

Наступил черед Векслера.

– Я с вами совершенно согласен, но я бы поставил двойку. Из-за одного симпатичного эпизода, где герой купается в ванне с собакой.

– Фу, – отозвался Селби, – дешевка.

Месяц спустя фильм все еще шел в трех или четырех кинотеатрах. Потом его стали показывать в одном зале недалеко от Сан-Педро, и мы решили съездить посмотреть. Мы же еще ни разу его не видели на большом экране, если не считать премьеры, когда по экрану бродили микроцефалы.

Мы подъехали к кинотеатру и увидели на фасаде рекламу: «ТАНЕЦ ДЖИМА БИМА». У меня мурашки по спине пробежали.

Чуть ли не все фильмы, которые я пересмотрел за жизнь, были увидены в детстве, и почти все ужасные. Фред Астер и Джинджер Роджерс. Джанет Макдональд и Нельсон Эдди. Боб Хоуп. Тайрон Пауэр. Кэри Грант. Такое кино сушит мозги, лишает надежды. Сидел я в зале и слабел душой и телом.

Мы ждали на парковке конца дневного сеанса.

– А может, в зале никого и нет, – сказал я. – Выходить будет некому.

– Брось, Хэнк.

Мы ждали. Наконец сеанс кончился и зрители начали выходить.

– Трое, – объявила Сара.

– Пятеро, – сказал я.

– Уже семь.

– Восемь.

– Одиннадцать…

У меня отлегло от сердца. А зрители все выходили. Я перестал считать.

Наконец вышли все. Скоро должен был начаться вечерний сеанс.

– Как думаешь, кто-нибудь еще вот этим занимается?

– Чем?

– Ну, сидит и считает, сколько человек вышло из зала после его фильма?

– Уверена, что не мы первые.

Прошло еще сколько-то времени.

– А где народ? – спросил я. – Может, никто не придет?

– Придут как миленькие.

И действительно, вскоре начали подъезжать старенькие драндулеты, водители высматривали места для стоянки. Один парень вышел из машины с бутылкой в бумажном пакете.

– Пьянь идет смотреть, как у нас с правдой жизни, – засмеялся я.

– Они ее найдут, – успокоила меня моя дорогая женушка.

– Как хроникеру пьянства мне нет равных.

– Дай им дожить до твоих лет. В чем, кстати, твой секрет долголетия?

– Не вставать с постели до полудня.

Похоже, народу собралось немало. Мы подошли к кассе.

– Два, – сказал я кассирше. – Один взрослый.

Контролер надорвал билеты, и мы вошли в зал. Показывали рекламные ролики будущих хитов. Мы сидели в заднем ряду. Я думаю, зрителей набралось не меньше сотни.

В последний момент перед нами села молодая пара, лет по двадцать пять, оба высокие и стройные.

Анонс кончился, и пошел «Танец Джима Бима». Поехали титры. И началось кино. Я уже видел картину на видео раза три или четыре и хорошо ее помнил. Да, это была история из моей жизни. Я был ее автор – кто еще мог бы так схватить зрителей за горло! Но я писал ее не ради себя. Мне хотелось показать странную и отчаянную жизнь пьяниц. Я был одним из них, и я хорошо себя знал.

У меня имелись замечательные предшественники. Юджин О’Нил, Фолкнер, Хемингуэй, Джек Лондон. Алкоголь помогал им справляться с машинкой, поддерживал в них огонь и стремление ввязаться в игру.

Кино шло.

– Как думаешь, тебя тут кто-нибудь узнал? – спросила Сара.

– Да нет, я ничем не выделяюсь.

– Тебя это огорчает?

– Да, мне не нравится быть похожим на других.

Высокий парень спереди обернулся и прошептал:

– Потише, я пришел кино смотреть.

– Извините, – сказал я.

Фильм продолжался. Там была одна неприличная сцена, и сидящая впереди девушка фыркнула:

– Ой-ой.

– Нормально, дарлин, – сказал ее спутник.

Дарлин пережила этот эпизод, а за ним шла сцена, в которой женщина в баре хвалится тем, что у нее самая крепкая голова во всем городе. «Никто не сдержал столько ударов мордой о коленку, сколько я!»

Дарлин закрыла лицо руками и опять прошептала:

– Ой-ой. Невозможно.

– Нормально, дорогая, – опять сказал ее спутник.

Дарлин еще несколько раз по ходу действия закрывала ладошками лицо, но они оба досидели до конца.