Читать книгу "Калифорнийский квартет (сборник)"

– О’кей, – сказала она.

Мы поднялись на второй этаж. Там было попросторнее и попрохладнее. Несколько человек танцевали. У этой вечеринки как бы не было своего центра, впрочем, так бывает почти всегда. На меня накатила тоска. Я допил свой стакан.

– Пойду возьму еще что-нибудь, – сказал я Cape. – Тебе надо?

– Нет, обойдусь.

Я спустился по лестнице, но на полпути к стойке меня остановил волосатый толстяк в темных очках. Он схватил мою руку и принялся с жаром ее трясти.

– Чинаски, я прочитал все, что вы написали, буквально все!

– Неужели? – спросил я.

Он продолжал трясти мою руку.

– Мы с вами однажды вместе надрались в баре «У Барни». Помните?

– Нет.

– Не помните, как мы надрались у старины Барни?

– Нет.

Он поднял очки и водрузил их на макушку.

– Может, теперь вспомните?

– Нет, – ответил я, высвободил руку и направился к стойке.

– Двойную водку, – заказал я барменше.

Она подала.

– У меня была подружка Лола, – сказала барменша. – Лолу знаете?

– Нет.

– Она говорила, что два года была вашей женой.

– Неправда, – ответил я.

Я отошел от стойки и направился к лестнице. На сей раз дорогу мне преградил лысый толстяк с окладистой бородой.

– Чинаски, – сказал он.

– Слушаю.

– Андре Уэллс. Не последний человек в киношном деле. Тоже писатель. Вот закончил роман. Хотелось бы, чтобы ты прочитал. Можно прислать?

– Валяйте.

Я дал ему номер абонентского ящика.

– А как тебя найти?

– Отправьте по почте.

Наконец я достиг лестницы. По пути выхлебал почти все пойло. Сара беседовала с какой-то статисткой. Тут я увидел Джона Пинчота. Он стоял один со стаканом в руке. Я подошел.

– Хэнк? – удивился он. – Вот не ожидал тебя здесь встретить!

– А я не ожидал, что «Файерпауэр» раскошелится на гулянку.

– Это для них первое удовольствие.

– Ну а ты теперь чем займешься?

– Мы сейчас монтируем, потом будем записывать музыку. Может, зайдешь, посмотришь, как это делается?

– Когда?

– Когда захочешь. Мы сутками из монтажной не вылезаем, работаем часов по двенадцать, а то и по четырнадцать.

– Договорились. Слушай, а куда это Поппппи запропастилась?

– Кто-кто?

– Та штучка, которая подарила тебе десять тыщ, когда ты жил на побережье.

– А, она теперь в Бразилии. Мы ее не забудем.

Я допил стакан.

– Не хочешь ли спуститься потанцевать? – спросил я Джона.

– Да ну, что за ерунда.

Кто-то окликнул его по имени.

– Извини, – сказал он. – Не забудь заглянуть в монтажную!

– Обязательно.

Джон ушел в другой конец зала.

Я стал на лестничной площадке и посмотрел вниз. Пока мы трепались с Джоном, в баре появились Джек Бледсоу и его приятели-мотоциклисты. Они уселись вдоль стойки лицом к публике. Каждый с бутылкой пива, кроме Джека, который держал в руке банку «Севен-ап». Они все были в кожаных куртках и штанах, в сапогах и шарфах.

Я вернулся к столику, за которым сидела Сара.

– Надо спуститься поболтать с Джеком Бледсоу и его бандой. Ты со мной?

– Конечно.

Мы спустились, и Джек познакомил нас со всеми по очереди.

– Гарри Валет.

– Хелло, старик.

– Бич.

– Здорово.

– Червяк.

– Хай!

– Собачник.

– Очень рад.

– Эдди – Три Шара.

– Черт подери!

– Это – Пиздеж.

– Приятно познакомиться.

– Кошкодав.

– Ага.

Вся эта шайка казалась вполне симпатичной, если бы они еще не так выпендривались, красуясь у стойки перед всем честным народом.

– Джек, – сказал я, – ты здорово сыграл.

– Просто замечательно! – сказала Сара.

– Спасибо. – Он сверкнул своей чудной улыбкой.

– Будете еще сценарии писать? – спросил Джек.

– Вряд ли. Больно хлопотно. Мне нравится посиживать, глядя в потолок.

– Если все же напишете, дайте мне почитать.

– Обязательно. Слушай, а чего это твои ребята все как один шарят глазами по залу? Девочек высматривают?

– Да нет, с девочками у них проблем нет. Просто расслабляются.

– Понятно. Ну, пока, Джек.

– Желаем вам успехов в работе, – сказала Сара.

Мы поднялись наверх. Джек и его ребята вскоре исчезли.

Не скажу, чтобы вечерок удался на славу. Я то и дело бегал вверх-вниз за выпивкой. Часа через три почти все разошлись. Мы с Сарой стояли, облокотясь о перила. Я увидел Джона. Я его и раньше видел, смотрел, как он танцует. Махнул ему, чтоб подошел.

– А почему Франсин не пришла? Не осчастливила нас присутствием?

– Прессы-то нет.

– Понятно.

– Мне пора, – сказал Джон. – Завтра рано вставать на монтаж.

– Ну давай.

Джон ушел.

Внизу стало пусто и прохладно; мы спустились к стойке. Кроме нас с Сарой, никого не осталось. Барменша тоже маялась в одиночестве.

– По маленькой на дорожку, – сказал я ей.

– Я, между прочим, обязана с вас деньги взять за выпивку, – ответила она.

– С чего это вдруг?

– «Файерпауэр» арендовала заведение до полуночи. А сейчас десять минут первого. Но я вам бесплатно налью, потому что уж больно мне писанина ваша нравится. Только никому не говорите.

– Об этом не узнает ни одна живая душа.

Она налила выпивку. Бар стал заполняться поздними пташками, любителями потанцевать под диско. Пора было уходить. В самом деле. Нас поджидала пятерка наших кошек.

Жаль все же, что съемки кончились. Они обновляют кровь. В них есть что-то от азартной игры. Мы допили и вышли на улицу. Машина стояла на месте. Я помог Саре и залез сам. Мы пристегнулись. Я нажал на стартер, и вскоре мы уже мчали по шоссе Харбор на юг. Мы возвращались к нормальной повседневной жизни, и это меня отчасти радовало, отчасти огорчало.

Сара зажгла сигарету.

– Покормим кошек – и на боковую.

– Может, дернем по чуть-чуть? – спросил я.

– Ладно уж, – согласилась Сара.

Мы с Сарой иной раз живем просто душа в душу.

Через несколько дней мы заявились в студию. Там трудились Джон Пинчот и монтажер Кей Бронстайн.

Джон притащил для нас стулья.

– Я вам покажу черновой монтаж. Тут еще порядочно возни предстоит.

– Мы понимаем, – сказала Сара.

– Надо отдать вам должное, – сказал Кей. – Нам всем очень нравится этот фильм.

– Спасибо, – ответил я.

– Сейчас мы накладываем музыку, – объяснил Джон. – Фридман с Фишманом в Лондоне, готовят новый проект. Звонят по пять раз на дню, вопят, чтобы приостановили озвучание. Я делаю вид, что не понимаю. Мы подобрали гениальную музыку, но за права с нас сдерут уйму деньжищ. Фридман и Фишман хотят, чтобы я использовал что-нибудь готовенькое за бесплатно. Это было бы ужасно. Это просто угробило бы ленту. Так что я скоренько накладываю фонограмму, чтобы нельзя уже было ее заменить.

– Тебе когда-нибудь приходилось работать в таких условиях?

– Нет. Второй такой парочки, как эти двое, не сыскать. Но я их все равно люблю!

– Любишь?

– Да. Они как дети. Они не бессердечны. Даже когда они хотят перерезать тебе глотку, в этом есть свое обаяние. Уж лучше иметь дело с ними, чем с образованными юристами, которые прибрали к рукам весь бизнес в Голливуде.

Джон погасил свет, и мы стали смотреть. Фильм крутили на мониторе, на маленьком экране вроде телевизионного. Пошли титры. Возникло мое имя. На какое-то мгновение я стал частицей Голливуда. Увяз лапкой.

Мне нравилось все. Я не видел в картине никаких изъянов.

– Мне нравится, – сказал я.

– Сейчас будет сюрприз, – сказал Джон.

Начался эпизод встречи Джека с Франсин. Они сидели за стойкой бара. Джек принес Франсин пару стаканчиков. Франсин выпила. Джек сидел рядом с наполовину опорожненной бутылкой пива. И вдруг он отпихнул от себя эту недопитую бутылку со словами: «Хватит. Все». «В чем дело?» – спросила Франсин. И Джек пустился в объяснения, что, мол, денег у него больше нету, он на мели и пить не на что.

– Нет! – заорал я. – Бога ради, только не это!

Джон остановил пленку.

– Что такое?

– Да нас алкаши просто засмеют, когда это увидят!

– А что тут такого?

– Пьющий никогда в жизни не отпихнет бутылку с пивом и не скажет «хватит»! Он выжрет ее до последней капли и только тогда скажет «хватит».

– Хэнк прав, – подтвердила Сара. – Я тоже это замечала.

– Мы сделали пять дублей, и этот показался мне самым удачным.

– Джон, я как этот кадр увидел, мне будто в душу плюнули. Будто по морде заехали.

– Кажется, у нас есть дубль, где в бутылке осталось совсем на донышке.

– На донышке – тоже, конечно, не годится, но все равно пускай уж из двух зол выйдет меньшее.

Вот ведь что может случиться, когда режиссер у тебя никогда не был алкоголиком, а актер и вовсе в рот спиртного не берет. А алкаш-сценарист, вместо того чтобы быть на съемочной площадке, прохлаждается на бегах.

Мы досмотрели фильм до конца.

Джон включил свет.

– Ну, что скажете? Это, конечно, еще совсем сырое…

– Музыка и операторская работа великолепны, – сказала Сара.

– А как насчет сценария, крошка? – спросил я.

– Чинаски, как всегда, на высоте, – ответила она.

– Хэнк, а ты-то что скажешь? – спросил Джон.

– Мне понравилось, как играет Джек. Франсин мне показалась слегка суховатой.

– Франсин замечательно работает, – сказал Джон. – Она вдохнула в картину жизнь.

– Возможно. Так или иначе, я рад, что имею отношение к этой ленте и к возвращению Франсин на экран.

Чтобы отпраздновать счастливое совпадение эмоций, мы заперли монтажную на ключ, вошли в лифт, выбрались на улицу, сели в мою машину и поехали обедать. К «Муссо» было рано, и мы отправились в одно местечко поближе, в восьми кварталах к западу от студии. Смешно. Как все быстро проскочило. День за днем, день за днем – и вот фильм уже почти готов, а мне все кажется, будто я и сценария еще не написал. Это оттого, сказал бы критик, что ты не осознал, что в твоей писанине плохо или пошло. А знаете, в чем разница между критиком и простым зрителем? Критик смотрит кино бесплатно.

– Притормози, – сказал Джон. – Нам сюда.

Я так и сделал.

Я опять занялся скачками. Иногда мне самому было странно – что я тут забыл? А иногда все было понятно. Взять хотя бы то, что ипподром предоставлял возможность увидеть массу народа в его худших проявлениях и, значит, не позволял забыться, отрешившись от реальности существования в человеческой среде. Алчность, страх, ужас – тут всему находилось место.

Везде, на каждом забеге, во всякий день можно встретить хара́ктерные, колоритные фигуры. Вероятно, и на меня смотрели как на такую достопримечательность, и это было мне не по душе. Я предпочел бы остаться незамеченным. Я не люблю советоваться по поводу ставок, не люблю обсуждать лошадей. У меня не возникает чувства товарищества по отношению к другим игрокам. Ведь мы на самом деле соперники. Но кто уж никогда не оказывается внакладе, так это хозяева ипподрома. Они-то всегда сорвут свой куш, и государство сорвет свой куш, и доля тех и другого все увеличивается, а значит, игроку приходится постоянно повышать предельную планку своей ставки, ломать голову над системой и оттачивать интуицию. Средний игрок изо дня в день делает двойные, тройные, шестерные и девятерные ставки, оставаясь в конце концов с кучей бесполезных картонок на руках. Одни говорят, что играют в надежде на удачу, другим якобы нравится атмосфера, третьим – зрелище. На самом же деле все стремятся к одному – к выигрышу. Он снимает напряжение. Простой ответ часто не очевиден, но именно простота лежит в основе глубокой истины, в основе работы, в сочинительстве и живописи. Глубина жизни – в ее простоте. Мне кажется, именно ипподром не дает мне забыть об этом.

Но с другой стороны, скачки – это болезнь, попытка чем-то заполнить жизнь, подмена реальности, которую отказываешься видеть. Все мы нуждаемся в том, чтобы уйти от действительности. Часы тянутся невыносимо медленно, и их нужно наполнить событиями, покуда не придет смерть. А вокруг не так-то много места для славных дел и настоящего веселья. Все быстро наскучивает либо начинает страшить. Просыпаешься утром, вылезаешь из-под одеяла, садишься на постели и думаешь: черт подери, что же дальше-то?

Иногда страсть к бегам одолевает меня как болезнь. В такие времена я делаю ставки день напролет и остаюсь на ипподроме до позднего вечера, ставя на всякое охвостье. Вместе со мной играют те же люди, которых я видел там с утра. Они тоже не могут уйти. Болезнь, что поделаешь.

Так вот, вернулся я к скачкам и забыл про кино, актеров, съемочную группу и монтажную. Ипподром делал мою жизнь простой, хотя, может быть, точнее было бы сказать – дурацкой.

По вечерам я обычно недолго смотрел с Сарой телевизор, потом подымался наверх поиграть со своей поэмой. Поэма помогала держать мозги в форме. Она была мне необходима. Действительно.

Так я жил своей обычной жизнью недели две или три, и тут вдруг зазвонил старый добрый телефон. Это был Джон Пинчот.

– Фильм готов. Будет закрытый просмотр на «Файерпауэр». Без журналистов. Без критиков. Надеюсь, ты сможешь прийти?

– Конечно. Где и когда?

Я записал.

Просмотр назначили в пятницу вечером. Я хорошо знал дорогу к зданию компании «Файерпауэр». Сара курила и что-то мурлыкала себе под нос. Я вел машину и потихоньку погрузился в воспоминания. Мне вспомнилось то, что рассказывал Джон Пинчот. Еще задолго до того, как он нашел продюсера на фильм, он принялся инспектировать все бары, подыскивая пригодный для съемок, и чтобы в нем были настоящие алкаши. Он придумал себе псевдоним – Бобби. Из вечера в вечер он обходил один бар за другим. И, как он говорил, чуть не заделался пьяницей. Но ни разу, ни в одном из баров не встретил он женщину, с которой ему захотелось бы уйти вместе. Иногда в свободный вечерок, отдыхая от этих посещений, он приходил к нам с кучей фотографий этих баров и вываливал их на кофейный столик. Я выбирал наиболее подходящие, и он говорил: «Хорошо, я присмотрюсь».

Он никогда не терял веры в то, что фильм будет сделан.

Проекционный зал находился не в самом здании «Файерпауэр», а на его задворках.

Мы подъехали к подъезду. У дверей стоял охранник.

– Мы на просмотр «Танца Джима Бима», – сказал я.

– Проезжайте. Повернете направо, – ответил он.

Вот так-то. И мы вышли в люди.

Я подрулил направо, припарковался.

Тут разместилась куча студий. Интересно, почему это «Файерпауэр» не завела себе собственный проекционный зал? В эдаком-то домине? Но, видать, у них на то были веские причины.

Мы вышли из машины и стали разыскивать просмотровый зал. Никаких следов. Похоже, мы тут были одни-одинешеньки. Но мы не опоздали. Наконец я приметил парочку из явно киношной публики – они стояли, прислонившись к полуоткрытой двери. Все в этом бизнесе выглядят одинаково – люди из съемочной группы, консультанты и прочая публика; все в возрасте от двадцати шести до тридцати восьми, все худые и все без устали болтают о чем-то увлекательном.

– Прошу прощения, – обратился я к ним. – Здесь будут показывать «Танец Джима Бима»?

Они замолкли и уставились на нас так, будто мы оторвали их от чрезвычайно важного дела. Наконец один из них открыл рот.

– Нет, – сказал он.

Не знаю, что происходит с этими ребятами, когда им стукнет тридцать девять. Может, именно это они как раз и обсуждали.

Мы продолжали поиски.

У автомобиля с невыключенным мотором я заметил знакомую фигуру. Это был Джон Пинчот. Рядом с ним стоял сопродюсер Лэнс Эдвардс.

– Джон, скажи же бога ради, где будет просмотр?

– Ой! – сказал Джон. – Они изменили место. Я пытался тебя предупредить, но вы, видно, уже уехали.

– Хорошо, так где же это будет, крошка?

– Да, крошка? – повторила за мной Сара.

– Я как раз вас искал. Лэнс Эдвардс как раз едет в те края. Лэнс, подбросишь нас?

Джон сел впереди с Лэнсом и Сарой, я устроился на заднем сиденье. Почему-то считается, что Лэнс такой неразговорчивый от застенчивости. Но у меня есть сильное подозрение, что он просто сексуально озабочен. Помню, интервьюерша-итальянка поведала мне: «Мне пришлось вкалывать на такого вот сукина сына. Ну и дешевка! Раскошелиться для него – смерть! Экономит даже на почтовой бумаге. Рассылает деловые бумаги в использованных конвертах. Велел мне зачеркивать имена и адреса и отправлять почту в тех же самых конвертах. Марки непогашенные сдирал, чтобы наклеивать на эти сраные конверты. Раз сижу, чувствую, он мне свою ручонку на ногу положил. “Ищете чего-то?” – спрашиваю. “Что вы имеете в виду?” “А то самое, – говорю. – Чего это вы шарите у меня по ноге? Если искать нечего, так будьте любезны, уберите вашу руку”. Так он меня вышиб без выходного пособия».

Мы все ехали и ехали. Похоже, куда-то далеко.

– Эй, Лэнс, – спросил я, – а ты нас потом подбросишь назад?

Он кивнул с таким видом, будто его отсобачили. Да и то, чему радоваться – столько бензина придется извести.

Наконец мы прибыли на место, высадились и вошли в просмотровый зал. Он был набит битком. Кого тут только не было! Все довольные, спокойные. Многие с золотистыми банками пива в руках.

– Дьявольщина! – громко выругался я.

– В чем дело? – спросил Джон.

– Все с пивом. А у нас ни капли выпивки!

– Один момент! – откликнулся Джон.

И исчез.

Бедняга Джон.

На нас с Сарой смотрели как на второсортную публику. И то, опять же, чего ждать, если актеру платят в семьсот пятьдесят раз больше, чем автору сценария? Разве народ знает, кто написал сценарий? Он запоминает лишь тех, кто его провалил или обессмертил, – режиссера, актеров, ну, там еще кого-нибудь в этом роде. А мы с Сарой – что ж, трущобные крысы, вот и все.

Джон подоспел с парой пива, как раз когда погасили свет и пошла лента. «Танец Джима Бима».

Я сделал глоток во славу алкоголиков всех стран.

И как только фильм начался, я, как говорят киношники, сделал флэшбэк в то утро, когда я, совсем молодой и не то чтобы больной, но и не совсем здоровый, просто слегка пришибленный, сидел в баре, а бармен мне сказал:

– Знаешь что, малыш?

– Что?

– Мы тут решили провести газовую трубу прямо в зал, вот сюда, где ты сидишь.

– Газовую трубу?

– Да. И когда тебе все это надоест, ты открутишь вентиль, сделаешь несколько вдохов – и привет.

– Чертовски мило с твоей стороны, Джим, – сказал я.

Ну, вот оно. Кино крутится. Бармен отделывает меня в тупике за домами. Я уже говорил, что у меня руки маленькие, а это страшное неудобство в кулачной драке. Как раз у этого бармена кулачищи были громадные. Я еще как-то неудачно открылся, и удары посыпались один за другим. Но мне повезло вот в чем: я не знал страха. И эти потасовки с барменом были для меня времяпрепровождением, не больше. Нельзя же, в самом деле, сутками, не вставая, сидеть на табурете у стойки. А боль не очень и донимала. Боль приходила только утром, и ее можно было перетерпеть, особенно если к утру удавалось добраться до дома.

И вообще, выдерживая по две-три драки в неделю, я в этом деле становился все лучше. А может, бармен плошал?

Но все это кончилось больше сорока лет назад. А теперь я сидел в просмотровом зале в Голливуде.

Нет смысла пересказывать фильм. Лучше вспомнить о том, что осталось за кадром. Там по сюжету одна леди пожелала обо мне позаботиться. Она считала меня гением и решила, что мне не место на улице. В фильме я не выдерживаю ее опеки дольше чем до утра. На самом же деле я прожил у нее полтора месяца.

Эта леди, Телли, жила в большом доме на Голливудских Холмах. Вместе с подругой Надин. Обе они были очень влиятельные особы в шоу-бизнесе: занимались музыкой, издательскими делами, всем на свете. Кажется, не было человека, с которым бы они не корешились, давали по две-три вечеринки в неделю, в нью-йоркском духе. Эти перемены были мне не по душе, я развлекался на свой вкус, напивался в стельку и задирал всех гостей без разбору.

Надин жила с приятелем, чуть помоложе меня. Не то композитором, не то дирижером, временно безработным. Поначалу он мне не понравился. Я то и дело натыкался на него или в доме, или во дворике, когда мы оба страдали с бодуна. По утрам. Всегда на нем был этот дурацкий шарф.

Вот как-то поутру, часиков в одиннадцать, вытащились мы с ним оба во двор пососать пивка, чтобы полечиться от похмелья. Его Рич звали. Посмотрел он на меня и говорит:

– Хочешь еще пива?

– Еще бы. Спасибо.

Он сходил на кухню, вернулся, протянул мне банку и сел. Хорошенько приложившись к банке, он тяжко вздохнул и сказал:

– Прямо не знаю, сколько мне еще удастся ее дурить.

– В каком смысле?

– Да не гожусь я ни на что.

– Так это ж замечательно. Продолжай в том же духе.

– Спасибо на добром слове. А сам-то ты как?

– Я на машинке стучу. У меня проблема в другом.

– А что такое?

– Елдак совсем сносился. Подружка попалась ненасытная.

– Я тоже каждую ночь тружусь.

– Беда.

– Хэнк, нас имеют как хотят.

– Да, Рич, эти эмансипированные бабенки взяли над нами верх.

– Это дело надо зашлифовать водочкой, – сказал он.

– Правильное решение, – ответил я.

В тот вечер, к приходу наших подружек, мы оба были уже в отключке.

Рич после этого продержался еще недельку, а потом слинял.

С тех пор я часто натыкался на Надин, гулявшую вокруг дома голышом. Конечно, когда Телли отсутствовала.

– Ты это чего? – спросил я у нее наконец.

– Мой дом, и если мне поблажится провентилировать задницу, спрашивать ни у кого не стану.

– Ой ли? А может, ты на свою задницу приключений ищешь?

– Во всяком случае, ты тут ни при чем. Будь ты хоть последним парнем на всем белом свете, и то б я на тебя не посмотрела.

– Будь я последним парнем, тебе пришлось бы долго ждать своей очереди.

– Скажи спасибо, если я не нажалуюсь Телли.

– Скажу, но ты прекрати передо мной жопой сверкать.

– Свинья!

И она взбежала по лестнице – тюх, тюх, тюх. Задница у нее была здоровая. Где-то в доме грохнула дверь. Я, конечно, Надин не преследовал. Больно дорогое удовольствие.

Вечером вернулась Телли и увезла меня на неделю за город, в Каталину. Заметила, наверное, как Надин распалилась.

В сценарий я этот эпизод не вставил. Нельзя же все втиснуть в один фильм.

Я вернулся из страны воспоминаний в просмотровый зал. Сеанс кончился. Раздались аплодисменты. Мы пожимали протянутые руки, обнимались со всеми подряд. Это было здорово, черт побери.

Меня нашел Гарри Фридман. Мы с ним тоже обнялись, пожали друг другу руки.

* * *

Насчет Канна история особая. Пинчот позвонил мне прямо оттуда.

– Приз мы вряд ли сорвем, но подберемся к нему близко.

– Может, Джек Бледсоу пройдет как лучший актер.

– Тут болтают, что французы намерены отдать «Золотую пальмовую ветвь» кому-то из своих.

Отдел рекламы «Файерпауэр» без устали насылал на меня интервьюеров из киношных изданий, чтобы расспрашивать меня о фильме. Зная мое скандальное прошлое, они чуяли во мне лакомую приманку, простачка, которого только подпои – и получишь свою дурацкую сенсацию. И в один непрекрасный вечер им это удалось. Я ляпнул что-то резкое про актера, которого на самом деле любил как человека и профессионала. В общем-то, это была сущая ерунда, какой-то мелкий штрих его характера. Но как мне заявила по телефону его жена, «может, это и правда, но ее не следовало говорить». С одной стороны, она была права, но с другой – не совсем. Нельзя лишать человека возможности честно ответить на прямо поставленный вопрос. Существует, конечно, понятие такта. Но нельзя им злоупотреблять.

Я годами терпел всякие чертовы нападки и даже научился черпать в них вдохновение. Я их никогда в грош не ставил, критиков этих. Ежели этот мир продержится до следующего столетия и я все еще буду жив, ни от кого из этих дерьмовых критиков и следа не останется, а их места займут такие же долбоебы, только посвежее.

Словом, я сожалел о том, что обидел актера. Надеюсь, актеры хотя бы не столь чувствительны, как писатели. Очень хочется в это верить.

И я перестал давать интервью. Я не просто отказывал, я назначал каждому желающему побеседовать цену – тыща долларов в час. И они быстро увяли.

Потом Джон Пинчот еще раз позвонил из Канна.

– У нас тут проблема…

– В плане?

– Джек Бледсоу не желает выходить из номера для интервью.

– Могу его понять.

– Нет, ты не понимаешь. Дело в том, что он отказывается разговаривать со всеми, кто не дал положительной рецензии на его последний фильм. У него по этой части недобор. Репортеры осадили его в холле, а он им отрубил: «Никаких интервью, ребята. Вы меня не сечете». Тогда один парень поднял руку: «Джек, я твой последний фильм похвалил!» Джек: «Ладно, тогда с тобой я поговорю!» Уговорились: в таком-то кафе, в такой-то час. А Джек не пришел.

– Джон, сдается мне, актеры психи почище, чем писатели или режиссеры.

– Психи? Да, пожалуй.

– А как там Франсин?

– О, с ней все в порядке. Дает интервью всем подряд. Демонстрирует свой летний гардероб. Приятно отзывается обо всех нас. Чувствует, что опять попала в обойму. Ведет себя как последняя великая из великих звезд. Выступает – что твоя богиня. Есть на что посмотреть.

– Ясно. Ну а Фридман?

– Отлично! Всюду поспевает, со всеми контактирует, сам в мыле, руками размахивает. Верхушка его люто ненавидит. Но опасается – уж больно он цепок и деятелен. Спать им не дает. Только о нем и говорят на своих коктейлях. Мечтают наслать на него лучи смерти.

– С ним этот номер не пройдет. Что еще новенького?

– Больше ничего особенного. Вот только с Джеком беда. Как бы его выманить из комнаты? Нам удалось уломать его согласиться выступить в одной самой популярной французской телепрограмме. Согласился, а сам не пришел.

– На кой черт он вообще в Канн полетел?

– Будь я проклят, если что-нибудь понимаю…

А время, как всегда, шло. Я перечел Джеймса Тербера. В лучших своих вещах он безумно забавен. Какая стыдища, что он увяз в чертовом снобизме. Он бы мог написать по-настоящему, без дураков.

Я тоже настучал кучу стихов. Можете мне поверить, стихотворство не пустое занятие. Оно помогает не сбрендить окончательно.

Да. Это о хорошем.

Плохое тоже было – наш фильм ни фига не получил в Канне.

А Сара посадила цветы в саду и овощи на грядке.

А пятерка наших кисок смотрела на нас своими прекрасными глазами.

После Канна пришлось еще кое-что перемонтировать. Пинчот с головой ушел в работу.

У меня в этом фильме тоже была ролька. Я изображал в одном эпизоде алкаша. Сценка была очень коротенькая – и ее почти целиком вырезали. Сейчас расскажу. Я сижу у стойки, рядом еще двое, но мы не одна компания, я сам по себе. Это как раз когда Джек впервые встречается с Франсин. А мы трое сидим себе, как обыкновенные алкаши. Но когда я попал в кадр, то не смог удержаться и выкинул одну штуку. Глотнул пива, прокатил во рту и сплюнул в горлышко бутылки дюймах в десяти от меня. Здорово получилось. Ни капли не попало на стойку. Не знаю, что меня дернуло. Я этого никогда раньше не делал. Но этот кусок пленки остался на полу в монтажной.

– Слушай, Джон, – сказал я, – почему бы не вставить этот кусок?

– Нельзя. Все будут спрашивать: это еще что за тип?

Массовке не подлежит высовываться.

Наконец работа над фильмом закончилась. Назначили дату выхода на экран.

Примерно за неделю до премьеры Джон пришел к нам.

– Ну что, будешь писать для нас новый сценарий? Я сразу возьму его в работу.

– Нет, Джон. Боюсь я Голливуда. Именно так. В общем, я надеюсь, что потому только и не буду писать.

– А чем ты сейчас занимаешься?

– Пишу, как я понимаю, роман.

– О чем?

– Пока не скажу.

– Почему?

– Пары собьет.

– Хэнк внимательно следит за давлением пара в котле, – сказала Сара. – Постоянно его измеряет.

– Она правду глаголет. Скажи, Джон, а премьера-то у нас будет?

– Как же без премьеры, – удивилась Сара. – Что за ерунда!

– Джон, – сказал я, – я без премьеры не обойдусь.

– Это ты-то? Ни в жизнь не поверю. С чего вдруг?

– Как с чего! Да смеха ради! Для понта! Чтоб подали белый лимузин с шофером, чтобы белого вина залейся, телефон в машине, цветной телевизор, сигары…

– Вот-вот, – подтвердила Сара. – И Франсин это понравится.

– Ладно, – ответил Джон. – Посмотрим.

– Скажи Фридману, что это для рекламы, – посоветовала Сара. – Скажи, это, мол, на кассу сработает.

– Попробую.

– И главное, Джон, – напомнил я, – не забудь насчет белого лимузина.

Джону удалось каким-то манером все уладить. И настал вечер премьеры. Как раз когда Сара наверху одевалась, к дому подкатил белый лимузин. Соседская детвора завидела его издали и столпилась во дворе. Я вышел и показал шоферу подъездную дорожку.

– Хэнк, ты что – знаменитость? – крикнул кто-то из ребятни.

– Да, да, знаменитость.

– Хэнк, прокати!

– Да что в этом хорошего!

– Прокати, Хэнк!

Шофер выключил зажигание и вышел из машины. Мы пожали друг другу руки.

– Фрэнк, – назвался он.

– Хэнк, – ответил я.

– Вы писатель?

– Да. Вы что-нибудь читали из моей писанины?

– Нет.

– Я тоже не знаю, каков вы в деле.

– Ну как же, сэр. Вы же видели, как я въехал на дорожку.

– И то правда. Жена еще не готова. Подождем немножко.

– А что вы пишете, сэр?

– В каком смысле?

– В прямом, сэр. Что вы пишете?

Парниша начинал слегка жать мне на мозги. Не привык я с шоферами общаться.

– Ну, пишу стихи, рассказы, романы…

– Вы еще сценарий написали, сэр.

– Ах, да. Точно.

– А о чем вы пишете, сэр?

– О чем?

– Да, о чем?

– Фу ты. Вообще, знаете ли, о жизни. О жизни, в общем, пишу.

– Мама говорит, – показалась над забором детская головка, – что он пишет грязные вещи!

Шофер посмотрел мне в глаза.

– Будьте добры, скажите вашей супруге, что нам далеко ехать. Нельзя опаздывать.

– Это кто распорядился?

– Мистер Фридман.

Я вошел в дом и крикнул из прихожей:

– Сара, лимузин у подъезда, шевелись!

– Он раньше времени явился.

– Да, но в пятницу вечером полно машин, а ехать далеко.

– Я сейчас. Не волнуйся. Успеем.

Я открыл банку пива и включил телевизор. Показывали борьбу. Ребята себя не жалели. Они, конечно, были покрепче, чем мы в их годы. Я прямо диву давался, как они мутузили друг дружку и не сдавались. Месяцы трудов на беговой дорожке и в зале выдержать невероятно трудно. Потом два-три дня интенсивнейшей тренировки накануне ответственной встречи. Тут главное – форма. Талант и кураж обязательны, но если ты не в форме, они ни к чему.

Я любил смотреть драки. Что-то в них напоминало мне писательство. И тут и там необходимы все те же три вещи – талант, кураж и форма. Только в одном случае форма физическая, а в другом – интеллектуальная, духовная. Нельзя быть писателем каждую минуту жизни. Ты становишься им, садясь за машинку. Когда ты за ней сидишь, остальное уже не так трудно. Самое трудное – заставить себя сесть на этот стул. И это удается не всегда. Ведь у тебя все как у людей – мелкие заботы, большие беды, хвори и невзгоды. И чтобы одолеть всех этих бесов, которые стараются загнать тебя в угол, нужно быть в отличной форме. Вот урок, который я вынес для себя, наблюдая борьбу, скачки, видя, как жокеи преодолевают невезуху, подвохи и ужас перед барьером. Я пишу о жизни – ха-ха! На самом деле я не перестаю восхищаться незаметным мужеством людей, которые вот так живут день за днем. И это придает мне силы.

Сара спустилась по лестнице. Выглядела она сногсшибательно.

– Поехали!

Я выключил телевизор. Мы вышли.

Я познакомил Сару с шофером.

– Сара! Сара! Сара! – орали ребятишки. Они ее обожают. – Сара, можно с вами?