Читать книгу "Калифорнийский квартет (сборник)"

– И тебе, Джон.

Он положил трубку.

Мне легко было влезть в его шкуру. Меня однажды донимал по телефону один такой, грозился пришить за то, что я будто бы переспал с его женой. Он называл меня по фамилии и утверждал, что держит меня на мушке. Но свою угрозу так и не исполнил. Наверное, погиб в какой-нибудь дорожной заварушке.

Я решил звякнуть Франсуа Расину, узнать, как у него дела. На другом конце провода заговорил автоответчик:

«Говорите не со мной, говорите с этой машинкой. Я не желаю разговаривать. Говорите с этой машинкой. Я отсутствую, вы тоже отсутствуете. Незаметно подкрадывается смерть, чтобы заключить нас в свои объятия. Я не желаю разговаривать. Говорите с машинкой».

Послышались гудки.

– Франсуа, мудак ты эдакий!

– Ой, это ты, Хэнк!

– Я, малыш.

– У меня был пожар. Пожар. Пожар!

– Что?

– Да я купил дешевенький телевизор, черно-белый. Когда уходил из дому, оставлял его включенным. Чтоб думали, будто я дома. Обдурить их хотел. Ну и наверное, произошло короткое замыкание или он взорвался. Я приезжаю – все в дыму. Пожарные до этих мест не добираются. Хоть весь квартал сгори, они не почешутся. Вышел из машины, иду – дым сплошной. Пламя. Негры собрались. Ворье и мокрушники. Воду ведрами таскают, бегают туда-сюда. Я сел, смотрю. Нашел бутылку вина, открыл, пью. Кругом дымище. Огонь вырвался наружу. Негры все бегают. «Мы, – говорят, – опоздали. – Извини, старик. У нас тут сходка была. Кто-то дым учуял». «Спасибо», – отвечаю. У кого-то джин нашелся, пустили по кругу. Потом они разошлись.

– Мне очень жаль, Франсуа. Господи, не знаю, что и сказать. Жить-то там можно еще?

– Я сижу в дыму, сижу в дыму. Как в тумане. Я весь поседел, состарился совсем. Сижу в тумане. А теперь я мальчонка, слышу, как мама меня зовет. Ой, нет, она стонет! Ее трахают. Кто-то страшный ее трахает! Мне надо домой, во Францию, надо спасти мою мать, надо спасать Францию!

– Франсуа, ты можешь ко мне переехать. И у Джона, кажется, есть лишняя комната. Все не так плохо. Нет худа без добра.

– Да нет, худо почти всегда без всякого добра приходит. И остается навсегда!

– Тогда это смерть.

– Каждый день жизни и есть смерть. Я поеду во Францию! Буду действовать!

– Франсуа, а как же цыплята? Ты же не хотел с ними расставаться.

– Да черт с ними! Пускай неграм остаются! Пускай черномазые жрут белое мясо!

– Белое мясо?

– Я в тумане. Пожар тут был. Пожар. Я совсем старик, волосы поседели. Сижу в тумане. Пойду…

Франсуа повесил трубку.

Я попробовал перезвонить. Но слышал только автоответчик: «Говорите не со мной, говорите с этой машинкой. Я не желаю разговаривать…»

Оставалось надеяться, что у него была под рукой бутылка-другая хорошего красного вина, потому что если оно кому и нужно было сейчас позарез, так это моему другу Франсуа. И моему другу Джону. И мне самому. Я откупорил бутылку.

– Как насчет стаканчика-другого? – спросил я Сару.

– Присоединяюсь, – ответила Сара. – Что новенького?

Я рассказал.

В первую ночь никто не явился убивать Джона Пинчота. На вторую у Джона было оружие и он готов был встретить гостя. Но тот опять не пришел. Такие угрозы не всегда выполняют.

Тем временем Франсин Бауэрс оправилась после болезни.

– Пятьдесят баксов в день плюс комната и содержание – вот все, что я могу ей предложить, – сказал Фридман Джону.

Джону удалось уговорить его раскошелиться еще и на оплату перелета в Калифорнию.

Мне полагалось получить часть гонорара в первый день съемок. «Файерпауэр» обязалась заплатить Джону, а из этих денег он должен был выделить мою долю. Но никто никому ничего не заплатил. По-моему, вообще никто из съемочной группы не получил ни гроша.

Поэтому я решил пойти на банкет прокатчиков. Надеялся выяснить там у Фридмана, где застряли мои денежки.

Банкет назначили в пятницу в ресторане «Лимонная утка» – просторном мрачноватом заведении с большим баром и достаточным количеством посадочных мест. К нашему с Сарой приходу почти все они уже были заняты. Прокатчики понаехали со всего света. Выглядели они безмятежно и даже, пожалуй, брезгливо-устало. В основном ели, тщательно обдумывая заказ, говорили немного, пили мало. Мы нашли столик в сторонке, в углу.

Вошел Джон Пинчот и сразу устремился к нам. Подошел, улыбаясь:

– Вот кого не ожидал здесь встретить. Нет ничего занудней банкетов прокатчиков. Кстати, у меня тут с собой…

Он раскрыл сценарий в голубом переплете.

– Вот в этом месте надо сократить полторы минуты. Сделаешь?

– Конечно. А ты насчет выпивки не похлопочешь?

– О чем речь!

– Джон прав, – сказала Сара, – особого веселья тут не наблюдается.

– Может, с нашей помощью дело поправится, – сказал я.

– Хэнк, мне уже надоело отовсюду уходить последними.

– Что ж тут особенного…

Я принялся вычеркивать текст. Мои персонажи страшно болтливы. Все до одного. Джон принес выпивку.

– Ну как, кромсаешь?

– Укорачиваю языки.

– Хорошо бы еще с выпивкой укоротить.

– С выпивкой не получится. Ее никогда не бывает слишком много.

Вдруг раздались аплодисменты.

– Фридман, – сказала Сара.

Да, это был он – в засаленном костюме, без галстука, с оторванной пуговицей на мятой рубашке. Фридману было не до таких пустяков, как одежда. Но зато улыбка у него была очаровательная, а глаза прямо-таки буравили собеседников насквозь, почище любого рентгена. Явился из самого пекла, и жил в самом пекле, и готов был отправить туда каждого встречного-поперечного, только дай ему малюсенькую зацепку. Он переходил от стола к столу, отпуская короткие меткие замечания.

Пришла очередь нашего. Фридман отвесил Саре комплимент.

– Кстати, – я ткнул пальцем в сценарий, лежащий на столе, – сукин сын Пинчот заставляет меня вкалывать даже на банкете!

– И это хорошо! – ответил Фридман, повернулся и пошел дальше.

Я сделал купюры и протянул сценарий Джону.

– Отлично, – сказал он. – Ничего существенного не выпало, а читаться будет просто здорово.

– Даже лучше.

Опять послышались хлопки. На этот раз по поводу явления Франсин Бауэрс. Она еще не старушка, но старой закваски. Держится очень прямо и неторопливо поворачивает голову то вправо, то влево, то улыбнется, то посерьезнеет, то опять улыбнется. Вот она останавливается – секунд на десять, не дольше, раздумывая, куда ей присесть, и с достоинством идет вперед. Ее снова награждают аплодисментами. Вспыхивает магний. Она, расслабившись, останавливается на пару слов возле одного из столиков, потом продолжает свой путь.

Черт подери, подумал я, а сценарист-то? Тот, кто вдыхает жизнь (или заражает мертвечиной) в этих манекенов? Тот, кто заставляет биться их сердца, кто дарит им свои слова, побуждает к действиям, обрекает на жизнь или смерть – и все по своей воле? Где же этот человек? Кто и когда ловил его видоискателем? Кто приветствовал его овациями? А сценарист, как всегда, там, где ему положено быть, – в темном углу, сидит и наблюдает.

И вдруг – батюшки! К нам приближается Франсин Бауэрс. Она улыбается Саре и Джону, а потом спрашивает меня:

– Вы вписали для меня эпизод с ногами?

– Франсин, все на месте. Ноги тебе обеспечены.

– Вы не пожалеете. У меня потрясающие ноги.

– Абсолютно в этом убежден.

Она наклонилась ко мне через стол, улыбнулась обаятельнейшей улыбкой, сверкнула глазами, продемонстрировала свои знаменитые туго обтянутые скулы:

– И вы правы.

Затем выпрямилась и отошла к другому столику.

– Мне надо с Фридманом поговорить, – сказал Джон.

– Узнай заодно, когда деньги дадут.

Мы с Сарой сидели и изучали публику. Сара незаменима на всех гулянках. Она рассказывает мне, кто есть кто. Я без нее просто слепец. Я, признаться, невысокого мнения о человеческой природе и не очень-то стараюсь в нее вникать. Но Саре удается показать мне ее с забавной стороны, и я ей за это благодарен.

Вечер шел своим чередом. Мы с Сарой закуски по обыкновению не заказывали. Еда отнимает много сил, а после двух-трех стаканчиков совершенно теряет вкус. А вино, согреваясь, становится вкуснее. Откуда ни возьмись появился Джон Пинчот.

– Вон там, – указал он на какой-то столик, – один из фридмановских юрисконсультов.

– Отлично, – сказал я. – Он-то мне и нужен. Сара, за мной!

Мы подсели за его столик. Юрисконсульт уже порядком нагрузился. Рядом с ним сидела долговязая блондинка. Она сидела неподвижно, будто замороженная. Шея у нее была длинная-предлинная, ей просто конца не было. Смотреть страшно. И как будто замороженная. Юрисконсульт нас сразу узнал.

– А, Чинаски! – сказал он. – И Сара!

– Привет! – сказала Сара.

– Привет! – сказал я.

– Моя жена, Хельга.

Мы поздоровались и с Хельгой. Она не ответила. Она была заморожена и неподвижно сидела в своем кресле. Юрисконсульт махнул насчет выпивки. Принесли пару бутылок. Начало неплохое. Юрисконсульт, звали его Томми Хендерсон, разлил по стаканам.

– Бьюсь об заклад, вы недолюбливаете адвокатов, – сказал он мне.

– Не как класс, конечно.

– Я порядочный адвокат, не мошенник. Вы, наверное, думаете, раз я работаю на Фридмана, мне палец в рот не клади?

– Не отрицаю.

– Так вот: вы ошибаетесь.

Томми осушил стакан и без задержки налил второй. Я тоже свой выпил.

– Притормози, Хэнк, нам еще домой ехать, – сказала Сара.

– Если меня развезет, вызовем такси. За счет адвоката.

– Пожалуйста, я готов.

– В таком случае…

Сара залпом опрокинула свой стакан. Долговязая все пребывала в заморозке. Ей-богу, на нее больно было смотреть. Особенно на шею – длинную, тощую, со вздутыми венами. Отвратительное зрелище.

– Моя жена, – пояснил юрисконсульт, – бросила пить.

– Понятно, – сказал я.

– Какая вы молодец, – сказала Сара. – Такой шаг требует большого мужества и силы воли. Особенно когда все вокруг пьют.

– Я бы ни за что на такое не решился, – вставил я. – Хуже нет – сидеть трезвым, когда вся компания бухает как нанятая.

– Однажды я проснулась в пять утра на пляже в Малибу совершенно голая. С тех пор протрезвела раз и навсегда.

– Молодец, – сказал я. – Мужественный шаг.

– И не позволяйте сбить вас с пути, – сказала Сара.

Адвокат Томми Хендерсон налил по новой себе, Саре и мне.

– Чинаски меня не любит, – сказал он своей Хельге. – Считает мошенником.

– Это не его вина, – отозвалась Хельга.

– Правда ведь, правда? – допытывался у меня адвокат. Он почти опорожнил стакан и заглянул мне в глаза. – Думаешь, я жулик?

– Не исключено, – ответил я.

– Думаешь, мы тебе платить не хотим?

– Есть такое ощущение.

– А я, между прочим, почти все твои книжки прочитал. И считаю тебя великим писателем. Почти таким, как Апдайк.

– Спасибо.

– И нынче утром я выслал все чеки. Все вы получите свои денежки ближайшей почтой.

– Правда, – сказала Хельга. – Я свидетель – он отправил чеки по почте.

– Вот и хорошо, – сказал я. – Этого требует элементарная честность.

– Ну да, честность. Мы стараемся честно работать. У нас была заминка с наличностью, но теперь все в порядке.

– Фильм обещает быть хорошим, – сказал я.

– Знаю. Читал сценарий, – сказал Томми. – Ну что, жить стало веселей?

– Гораздо.

– Все еще считаешь меня жуликом?

– Как можно!

– Вот за это давай выпьем! – воскликнул Томми.

Он наполнил стаканы. Мы чокнулись. Томми, Сара и я.

– За честность! – провозгласил я.

Мы выпили до дна.

Я заметил, что вены на шее Хельги напряглись еще пуще. Но это нас на остановило.

Мы болтали о пустяках. В основном про то, какая Хельга мужественная.

Уходили мы последними. Хельга, Томми, Сара и я. Задержавшиеся из-за нас два официанта провожали нас злыми взглядами. Но мы с Сарой привыкли к такому обращению. И похоже, Томми тоже. Хельга шла рядом с нами, все такая же прямая и страдающая. Зато утром ей не грозит похмельный синдром. Утром придет наша очередь страдать.

Неделю спустя мы поехали на новую съемочную площадку – на Альварадо. Припарковались за пару кварталов и пошли пешком. Уже издали мы заметили народ, толпящийся вокруг Джекова «роллс-ройса».

– Фотографируют, – сказала Сара.

Джек Бледсоу на капоте своей машины с двумя своими приятелями-мотоциклистами. Когда магниевые вспышки прекратились, все трое рассмеялись и пошли прямо по капоту «роллс-ройса», вальяжно ступая тяжелыми ботинками. Они позировали, предоставляя возможность снять их со всех точек.

– Боюсь, машине не поздоровится, – заметила Сара.

Тут я увидел Джона Пинчота. Он шел к нам. На лице его была усталая улыбка.

– Что там за буза, Джон?

– Надо ребят повеселить.

Кто-то из мотоциклистов гикнул. Бледсоу с приятелями спрыгнули с капота. Съемки кончились. Толпа, смеясь, стала расходиться.

– Смотрите, какие царапины остались, – сказал Джон.

– Красиво отделали тачку. Они что ж, не видят, что делают?

– А им плевать. Они на такие мелочи внимания не обращают.

– Бедная машина, – сказала Сара.

Чтобы заделать повреждения, пришлось потратить шесть тысяч баксов.

– Ну что, поговорил с адвокатом, Хэнк?

– Да.

– И что он сказал?

– Сказал, что выслал чеки по почте.

– Правильно. Я их получил.

Джон открыл кошелек. Вытащил оттуда два чека. На каждом из них красовался жирный штамп – «дебиторская задолженность».

– Деньги в голландском банке.

– Не может быть, – сказал я.

– Что за игры такие? – возмутилась Сара.

– Ума не приложу. Утром встретился с Фридманом. Он божится, что с чеками все в порядке, просто бухгалтер проставил не тот номер счета, и когда деньги вернутся, они быстренько все исправят. Я говорю: «Но ведь проще выписать новые счета, чего ждать-то?» «Нет, – отвечает, – это только бухгалтер может сделать, придется подождать».

– Просто в голове не укладывается, – сказал я.

– Я ему говорю: «Давайте позовем сюда вашего бухгалтера». А он мне: «Бухгалтер в Чикаго, у матери. Она на смертном одре. Умирает от рака». Сказал и отвернулся, стал в окно смотреть. Я говорю: «Мистер Фридман, так дела не делают».

– И что же ответило это чудовище? – поинтересовалась Сара.

– Фридман глянул на меня невинными голубыми глазками и спокойно заявил: «Ты помнишь, малыш, ведь никто здесь не хотел с вами связываться? Плевали все на твой фильм с высокой колокольни. Одни мы пошли тебе навстречу. Так что сиди и не рыпайся».

– А ты что?

– Сара, Хэнк, прошу вас, идемте со мной, – сказал Джон. – Сейчас будем снимать сцену в ванной. Помните ее?

– Как не помнить. Ты что же, собираешься вкалывать за его невинные глазки?

Мы двинули к площадке.

– Сцена в ванной должна получиться. Я на нее здорово надеюсь, – сказал Джон.

– Да, – согласился я, – эпизод клевый.

Джон продолжил свой рассказ.

– После свидания с Фридманом я кружил вокруг ихней конторы. Дважды прошелся по кварталу взад-назад. И мне пришла в голову мысль. Я вернулся к Фридману… Прости, Хэнк, я сейчас сяду в это кресло, а ты стань рядом.

– Как это понимать?

Возле нас оказался фотограф с камерой наготове. Джон уселся в кресло.

– Стал?

– Да.

– Теперь выдай улыбку до ушей.

Я оскалился.

Сверкнула вспышка.

– Еще разок, – скомандовал Джон.

Вспышка повторилась.

Джон поднялся.

– Пошли. Снимем наверху.

Мы стали подниматься.

– Вот точно так сфотографировались неделю назад Фридман и Фишман. Фридман в кресле, Фишман стоит, оба улыбаются. Фотографию напечатали на первой полосе «Вэрайети». Всю страницу заняли. А под ней подпись: «“Файерпауэр” победит!»

– Ну и что?

– Сейчас доскажу. Давайте тут остановимся на минутку. Я не хочу, чтобы нас слышали.

Мы остановились на площадке.

– Я, значит, опять зашел к Фридману и сказал, что видел их рекламу в «Вэрайети». И добавил, что через неделю на том же самом месте появится снимок – мы с тобой в том же самом виде, а также вот эти два их чека во всей красе и с шапкой: «“Файерпауэр” выиграет, но какой ценой?» Я пригрозил, что даю ему двое суток – если за это время мы не получим нормальные чеки, дадим антирекламу.

На другом конце коридора вырос длиннющий парень, ассистент Джона Марш Эдвардс.

– Все готово, Джон. Пора начинать.

– Минутку. Я сейчас.

– Может, потом доскажешь? – забеспокоилась Сара.

– Нет, хочу сейчас договорить. Я еще вот что Фридману сказал. Что, мол, если мы получим деньги вовремя, опубликуем свое фото, только без чеков и с подписью: «“Файерпауэр”, мы поможем тебе победить!»

– А он что? – спросил я.

– Помолчал и сказал: «О’кей, вы получите свои чеки».

– Слушай, но какого же черта мы фотографировались с этими идиотскими ухмылками! Если мы выйдем с шапкой «“Файерпауэр”, мы поможем тебе победить», надо же как-то попристойней сняться!

– Если мы получим чеки, – сказал Джон, – пускай он засунет наше обещание себе в задницу. Такая реклама обошлась бы нам в две тыщи!

С тем мы и пошли на площадку – снимать сцену в ванной.

Сцена в ванной была проста. Франсин должна была сидеть в воде, а Джек Бледсоу – на полу, спиной к ней. Франсин полагалось болтать какую-то ерунду, в основном про мокрушника, который поселился в ее доме. Его освободили условно-досрочно. Он стакнулся с какой-то старушонкой и лупил ее нещадно изо дня в день. Через стенку было слыхать, как они собачатся.

Джон Пинчот попросил меня написать для них текст – и я спроворил несколько страниц диалога за стенкой. Эта работа доставила мне самое большое удовольствие в этой киношной эпопее.

Живя в таких вот дешевых меблирашках, обыкновенно маешься от безделья, либо дохнешь с голодухи, либо сосешь пузырь с утра до ночи. Одна радость – слушать соседей. Это помогает понять, что не одному тебе сбили холку, что не у тебя одного крыша поехала.

Нам не удалось стать свидетелями сцены в ванной, потому что не хватило места, так что мы с Сарой ждали в прихожей, выходящей в кухню. Между прочим, больше тридцати лет назад я некоторое время жил в этом самом доме на Альварадо-стрит с той женщиной, о которой писал в сценарии. И теперь меня охватило странное пронзительное чувство. Колесо жизни совершило свой оборот. Только тех, с кем я знался тогда, уже нет в живых. И та женщина тоже умерла три десятка лет назад, а я вот сижу и пью пиво в том же самом доме, напичканном всякой техникой и набитом киношниками. И я тоже умру, теперь уже скоро. Бедный я.

В кухне готовили какую-то еду, холодильник ломился от пива. Я сделал туда несколько ходок. Сара нашла себе собеседников. Счастливая Сара. Когда кто-нибудь заговаривал со мной, мне хотелось выпрыгнуть из окна или по меньшей мере спуститься на эскалаторе. Неинтересны мне стали люди. Может, им и не полагается быть интересными. Вот звери, птицы, насекомые даже – эти да. Не знаю почему.

Джон Пинчот опережал график съемок на целый день, это меня радовало. Потому что уберегало от наездов «Файерпауэр». Сами паханы сюда, конечно, не заглядывали. Но у них были шпионы, это как пить дать. У меня на такие вещи нюх.

Кое-кто из группы подходил ко мне с моими книжками за автографами. Любопытные у них были книжки. То есть не самые лучшие из тех, что я написал. (Лучшая – всегда последняя.) Я увидел свои ранние «грязные» рассказы «Взятка дьяволу», несколько сборников стихов – «Моцарт на фиговом дереве» и «Вы позволите ему нянчить вашу четырехлетнюю дочурку?». А также «Сортир в баре – моя часовня».

День утекал, мирно и бессмысленно. Как долго снимают эту ванную сцену, подумал я.

Франсин, наверное, чисто вымылась.

Вдруг в прихожую вбежал Джон Пинчот. Он был какой-то взъерошенный, кажется, даже не совсем одетый. Во всяком случае, молния на брюках была застегнута только до середины. Он дико вращал глазами.

– Слава богу, ты здесь!

– Ну, как дела?

Он наклонился и зашептал мне на ухо:

– Ужас! С ума сойти! Франсин боится, как бы ее титьки не высунулись из воды! Поминутно спрашивает: не видать? не видать?

– Что ж за беда, если слегка и высунутся?

Джон придвинулся еще ближе к моему уху:

– Она не так молода, как хочет казаться. А оператору освещение не нравится. Никак его не наладит, потому волнуется и пьет больше обычного…

Оператор, Хайнс, получил все мыслимые в его профессии призы, он один из лучших ныне живущих операторов, но, как все большие таланты, имеет пристрастие к бутылочке.

Джон продолжал горячо шептать:

– Представляешь, а Джек никак не справится с этой строчкой. Уйму дублей сняли. Его заколодило – начнет говорить и сразу глупо так разулыбается.

– Да что это за строчка-то?

– Строчка такая: «Пускай отдрочит участкового, когда он придет его проверять».

– Давай попробуем так: «Пускай откупится от участкового…» Дальше по тексту.

– Вот спасибочки! Это уже девятнадцатый дубль будет!

– Боже милосердный.

– Пожелай мне удачи.

– Удачи тебе.

Джон убежал. Вошла Сара.

– Что случилось?

– Девятнадцатый дубль. Франсин боится показывать грудь. Джек не может сказать текст. Хайнсу не нравится свет…

– Франсин надо дать выпить, ей сразу полегчает.

– Ну, Хайнсу этот совет не нужен.

– Знаю. А когда Франсин расслабится, у Джека язык развяжется.

– Возможно.

И тут вошла Франсин. Она выглядела совершенно опустошенной. На ней был банный халат, голова обвязана полотенцем.

– Я с ней поговорю, – шепнула мне Сара.

Она подошла к Франсин и тихонько заговорила. Франсин прислушалась. Потом кивнула и вышла в соседнюю комнатушку-спальню. Сара на минутку отлучилась в кухню и вернулась с кофейной чашкой. В кухне имелся отличный выбор: два сорта виски, водка, джин. Сара чего-то намешала. Дверь в спальню приоткрылась, и чашка исчезла.

Сара не задержалась.

– Сейчас придет в себя.

Минуты через две-три та же дверь распахнулась снова, на пороге появилась Франсин и заспешила прямо на камеру. Проходя мимо Сары, она поблагодарила ее одними глазами.

Нам ничего не оставалось, как сесть и маленько поболтать, коротая время.

Я никак не мог отделаться от нахлынувших воспоминаний. Как-никак именно отсюда меня выперли за то, что я привел в гости на ночь трех девочек. Тогда еще не слыхали про такую штуку, как права жильцов.

– Мистер Чинаски, – заявила мне хозяйка, – у нас верующие живут, трудящиеся, родители с детьми. Ни от кого из них я еще таких жалоб не слыхала. И вас я вдоволь наслушалась: у вас то поют, то ругаются, посуду бьют, матерятся, ржут… А уж что у вас нынче ночью творилось – такого я отродясь не слыхивала!

– Хорошо, я съеду.

– Благодарю вас.

Я, конечно, совсем с катушек слетел. Бриться перестал. Ходил в майке, прожженной сигаретами. Одна была у меня забота: чтобы на комоде стояло не меньше двух бутылок. Я никак не вписывался в окружающий мир, и мир никак не хотел меня принимать. Я нашел несколько родственных душ, по большей части женского пола, я их обожал, они меня вдохновляли, я играл на публику, щеголял перед ними в исподнем, объяснял, какой я гениальный, но верил в это только сам. А они орали: «Отъебись! Налей-ка лучше еще этой дряни!» Эти дамы были исчадием ада, и в моем аду они чувствовали себя как дома.

В комнату опять ворвался Джон Пинчот.

– Сняли! – возвестил он. – Все сняли! Какой удачный денек! Завтра продолжим.

– Скажи спасибо Саре, – сказал я. – Она умеет готовить волшебный напиток.

– То есть?

– Она угостила Франсин, и та сразу расслабилась.

Джон обернулся к Саре.

– Спасибо тебе огромное!

– К твоим услугам, – ответила Сара.

– Подумать только! Сколько лет в кино – и впервые пришлось снимать девятнадцатый дубль!

– Мне говорили, – вмешался я, – что Чаплин однажды снимал сто дублей, пока не удовлетворился.

– Так то Чаплин, – возразил Джон. – А у нас сто дублей – и бюджет исчерпан.

На этом день, в общем, и кончился. Если не считать того, что Сара сказала:

– Черт побери, а не закатиться ли нам к «Муссо»?

Что мы и сделали. Мы заняли столик в старом зале и, прежде чем изучить меню, заказали выпивку.

– Помнишь? – спросил я. – Помнишь доброе старое время, когда мы приходили сюда поглазеть на эту публику и разбирали ее по мастям: вот это актеры, там продюсеры или режиссеры, вот порнозвезды, а эти пытаются пристроиться к киношному бизнесу… Мы пытались представить, о чем они говорят. Конечно, о своем придурошном кино, о контрактах и последних фильмах. Ничтожные малявки, неудачники… глаза бы на них не глядели… лучше отвернуться и смотреть в тарелку, на которой морская капуста и рыба-меч…

– Мы считали их дерьмом, – сказала Сара, – и вот поди ж ты, сами такими стали.

– Колесо жизни свершило свой оборот…

– Принесите нам морской капусты.

У нашего столика стоял официант. Он хмурился, переминаясь с ноги на ногу, густые брови почти закрывали глаза. Муссо открыл этот ресторан в 1919 году и навидался всякого. И такие, как мы, тут тоже не в диковинку. Да, пускай будет рыба-меч. С жареной картошкой.

Фильм снимали на трех площадках. Разные комнаты, разные улицы, разные бары.

Один эпизод надо было снимать ночью: кража кукурузы и погоня.

Кукурузу взрастили, и пора было ее воровать.

За аренду натуры из бюджета отстегнули пять тыщ. Участок принадлежал Центру реабилитации алкоголиков. Пинчот обрыскал всю округу в поисках чего-нибудь подешевле, но в конце концов пришлось остановиться именно на этой территории – той самой, где тридцать лет назад моя подруга и совершила ту самую кражу. Посадку осуществили на прежнем месте. Прочие детали совпали не столь счастливо. Например, доходный дом, в котором она жила и куда я к ней въехал, превратился в приют для престарелых.

В большом доме, который теперь оккупировал алкашный центр, в те времена был популярный танцзал. Там всегда было полно народу, особенно по субботам. Танцевали на первом этаже; зал был необъятных размеров, под потолком кружились огромные лампионы, оркестр играл до самого утра, а у подъезда ждали хозяев автомобили, многие с личными шоферами.

Голодая, ругаясь с хозяйкой и полицией, когда нас арестовали, а потом отпустили под залог, мы ненавидели этот танцзал и его посетителей лютой ненавистью.

А теперь тут поселились исправившиеся алкаши, которые читали Библию, дымили как паровозы и играли в бинго в том самом зале, где раньше веселились до упаду.

Только пустырь был все такой же. За все эти годы никто не удосужился тут чего-нибудь построить.

Франсин и Джек уже отрепетировали эпизод и разошлись по вагончикам, а мы стояли, ожидая команды «мотор!». Я пил пиво – и вдруг кто-то хлопнул меня по плечу. Симпатичный парень с аккуратно подстриженной бородкой, добрыми глазами и приятной улыбкой. Я где-то его видел, но не мог вспомнить, кто он такой. Вообще-то я догадывался, что он из шпионов «Файерпауэр».

– Простите, – сказал он, – но здесь нельзя пить спиртное.

– С чего вдруг?

– В контракте, который подписали с администрацией, указано, что пить здесь запрещено.

– Даже воду?

– Вы же понимаете.

– Понятно. Бывшей пьяни тяжко смотреть на чужое счастье. Но у нас ведь весь фильм про это самое.

– Мы приложили массу усилий, чтобы получить разрешение на съемку. Будьте любезны, соблюдайте правила.

– Ладно, приятель. Но только ради Джона Пинчота.

Он отвалил, виляя жидкой задницей, которая так и просила пинка.

Я повернулся спиной к зданию центра, сделал еще глоток и спрятал банку в карман.

– Тебя могут увидеть, – сказала Сара.

– Думаешь, эти парни в завязке пялятся в окна?

– Не обязательно, но тут всюду народ шныряет.

– Чтобы хлебнуть пивка, придется уходить в подполье.

– Да будет тебе! Тоже мне – звезда нашлась!

Сара была права. Я не мог позволить себе капризов. Актер, играющий главную роль, получал в семьсот пятьдесят раз больше меня.

Нас нашел Джон Пинчот.

– Привет, Сара! Привет, Хэнк!

Он сообщил, что Фридман прислал-таки нам новые чеки, причем мой был выписан прямо на меня. Попался карась на нашу удочку.

– Надо идти, – сказал Джон. – Сейчас будем снимать. А ты посмотри и скажи, как тебе понравится.

Дали команду «мотор!», Франсин побежала через заросли кукурузы.

– Хочу кукурузы! – кричала она.

Я вспомнил, как на этом самом месте бежала Джейн, а я тащил тяжелый мешок с бутылками. Но она кричала «хочу кукурузы!» так, будто речь шла обо всем, что она потеряла, обо всем, что прошло мимо нее. Эта кукуруза была для нее воздаянием за все, что ей недодал этот мир, ее победой, ее отмщением, ее песнью.

А в голосе Франсин, кричавшей «хочу кукурузы!», звучала обида, в нем была жалоба, но не чувствовалось отчаяния пьяной женщины. У нее хорошо получалось, просто здорово, но это было не то.

И когда Франсин принялась обдирать початки, это опять было не то, да и не могло быть. Франсин – актриса. А Джейн была напившейся до безумия женщиной. До полного безумия. Но глупо ждать от лицедейства живой боли. Будет с него и качественной имитации.

Итак, Франсин рвала початки, лихорадочно засовывая их в сумку, а Джек увещевал ее:

– Ты перебрала, мать… они же не поспели.

Потом появилась патрульная машина, ослепила их яркими фарами, Франсин с Джеком кинулись к дому, прямо как тогда мы с Джейн, и у дверей лифта их остановил крик в мегафон:

– Стой, стрелять буду!

Но стрелять никто не стал, вместо этого полицейские спокойно остались сидеть в машине. Съемка кончилась.

Мы не сразу нашли Джона Пинчота.

– Джон, старина, полицейским полагалось их зажопить!

– Знаю. У них дверцу заело. Не смогли выйти.

– Что?

– Конечно, в это трудно поверить, но хочешь не хочешь, придется починить дверцу, а потом снять все сначала.

– Жаль, – сказала Сара.

Обычно, когда что-то не ладилось, Джон только посмеивался. На этот раз он выглядел подавленным.

– Встретимся после пересъемки.

Мы пошли погулять. Мне ужасно не нравилось, что Джон впал в уныние. Он оптимист от природы. Многие его даже недолюбливали за излишнюю веселость. Но она, как правило, была неподдельной. Все мы время от времени изображаем непотопляемость. И я этим грешил. Но Джон и правда не терялся перед лицом неприятностей. И грустно было видеть, что он дрогнул.

Франсин, Джек и другие актеры разошлись по своим вагончикам. Терпеть не могу паузы на съемках. Кино обходится так дорого потому, что практически все время уходит на ожидание. Ждут, пока будет готово то и се, пока наладят свет и пристроят камеру, пока парикмахер сбегает пописать, а консультант закончит свои разглагольствования. А тем временем все маются бездельем. Но при этом исправно получают зарплату, и платить надо за каждый плевок, и каждый зорко следит за тем, чтобы ему вдруг не поручили чужую работу, а потом оказывается, что актеры не в настроении, хотя это их всегдашнее состояние, ну и так далее. Словом, одна пустая трата времени. А уж при нашем жалком бюджете это была совсем непозволительная роскошь. Мне хотелось гаркнуть, чтоб у них у всех в ушах зазвенело: «Кончайте баловство! Тут всех дел на десять минут, а вы валандаетесь чертову уйму времени!»

Но мне не хватило на это духу. Я ведь всего-навсего сценарист. Самая низкооплачиваемая единица.

Но благодаря случаю во мне взыграло самолюбие. Явились телевизионщики из Италии и еще из Германии. И пожелали взять у меня интервью. Оба режиссера оказались дамами.

– Он нам первым обещал, – предупредила итальянка.

– Так вы же все сливки снимете! – возразила немка.

– Постараемся, – согласилась итальянка.