Читать книгу "Калифорнийский квартет (сборник)"

97

Я получил письмо. Обратный адрес был где-то в Голливуде.

Дорогой Чинаски!

Я только что прочла почти все ваши книги. Я работаю машинисткой на Чероки-авеню. Я повесила ваш портрет над своим рабочим местом. Это плакат с одного из ваших литературных вечеров. Люди меня спрашивают: «Кто это?» – и я отвечаю: «Это мой приятель», – и они говорят: «Боже ты мой!»

Я дала почитать своему начальнику ваш сборник рассказов «Зверь с тремя ногами», и он сказал, что ему не понравилось. Он сказал, что вы не знаете, как надо писать. Он сказал, что это говно и дешевка. Он по этому поводу сильно рассердился.

В общем, мне нравятся ваши вещи, и мне бы хотелось с вами встретиться. Говорят, что я довольно неплохо затарена. Хотите убедиться?

С любовью,

Валенсия.

Она оставила два телефонных номера – один на работе, один дома. Времени – около 2.30. Я набрал рабочий.

– Да? – ответил женский голос.

– Валенсия там?

– Это Валенсия.

– Это Чинаски. Я получил ваше письмо.

– Я так и думала, что вы позвоните.

– У вас сексуальный голос, – сказал я.

– У вас тоже, – ответила она.

– Когда я могу вас увидеть? – спросил я.

– Ну, сегодня вечером я не занята.

– Ладно. Давайте сегодня?

– Хорошо, – сказала она, – увидимся после работы. Можете меня встретить в баре на бульваре Кауэнга, в «Одиночном окопе». Знаете, где это?

– Да.

– Тогда увидимся около шести…

Я подъехал и остановился возле «Окопа». Зажег сигарету и немного посидел просто так. Потом вылез и зашел в бар. Кто из них тут Валенсия? Я стоял, меня никто не окликал. Я подошел к бару и заказал двойную «водку-7». И тут услышал свое имя:

– Генри?

Я обернулся – в кабинке сидела блондинка. Я взял стакан и подсел к ней. Лет 38 и совершенно не затарена. Ушла в семя, чуть-чуть толстовата. Груди очень крупные, но утомленно просели. Коротко подстриженные светлые волосы. Очень много грима на лице, да и на вид усталая. В брюках, кофточке и сапогах. Бледно-голубые глаза. Связки браслетов на каждой руке. Ее лицо ничего не выдавало, хотя когда-то она могла быть очень красивой.

– Какой, блядь, гнусный день, – сказала она. – За машинкой задницу отсидела.

– Давайте встретимся как-нибудь в другой вечер, когда вам будет лучше, – предложил я.

– А-а, блядь, все в порядке. Еще выпью одну и снова оживу.

Валенсия подозвала официантку:

– Еще бокал.

Она пила белое вино.

– Как пишется? – спросила она. – Новые книжки вышли?

– Нет, но сейчас пишу роман.

– Как называется?

– Пока нет названия.

– Хороший получится?

– Не знаю.

Мы оба помолчали. Я допил водку и заказал еще. Валенсия просто не мой тип ни в каком смысле. Мне она не нравилась. Есть такие люди – после первой же встречи начинаешь их презирать.

– Там, где я работаю, есть одна японка. Она делает все, чтобы меня уволили. С начальником-то у меня все ладится, а сучка эта каждый день мне подлянки кидает. Когда-нибудь я ей точно в зад ногой засажу.

– А сами откуда?

– Из Чикаго.

– Мне не нравился Чикаго, – сказал я.

– А мне Чикаго нравится.

Я допил свое, Валенсия допила свое. Потом подтолкнула мне счет.

– Вы не против заплатить? Я еще салат с креветками ела.

Я вытащил ключ, чтобы открыть дверцу.

– Это ваша машина?

– Да.

– И вы хотите, чтобы я в такой старой машине ехала?

– Слушайте, не хотите садиться – не садитесь.

Валенсия села. Вытащила зеркальце и начала подправлять лицо, пока мы ехали. До меня там недалеко. Я остановился.

Внутри она сказала:

– Ну у вас тут и грязища. Вам надо нанять кого-нибудь убраться.

Я вытащил водку и «7-АП» и налил в два стакана. Валенсия стянула сапоги.

– Где ваша машинка?

– На кухонном столе.

– У вас нет рабочего стола? Я думала, у всех писателей столы есть.

– У некоторых даже кухонных нет.

– Вы были женаты? – спросила Валенсия.

– Один раз.

– Что произошло?

– Мы друг друга возненавидели.

– Я была замужем четырежды. До сих пор вижусь со своими бывшими. Мы друзья.

– Пейте.

– Вы, кажется, нервничаете, – сказала Валенсия.

– Да нет, нормально.

Валенсия допила, затем вытянулась на тахте. Положила голову мне на колени. Я начал гладить ее по волосам. Налил ей еще и гладил дальше. Я заглядывал ей в кофточку и видел груди. Я склонился и длинно ее поцеловал. Ее язык метнулся ко мне в рот, вынырнул. Я ее ненавидел. Мой хуй начал вставать. Мы поцеловались еще раз, и я залез к ней в кофточку.

– Я знала, что когда-нибудь вас встречу, – сказала она.

Я снова поцеловал ее, на сей раз с некоторой жестокостью.

Головой она почувствовала мой хрен.

– Эй! – воскликнула она.

– Это ерунда, – ответил я.

– Черта с два, – сказала она, – что ты хочешь сделать?

– Не знаю…

– Зато я знаю.

Валенсия встала и ушла в ванную. Вышла она уже голой. Залезла под простыню. Я выпил еще стаканчик. Потом разделся и забрался в постель. Стянул с нее простыню. Что за громадные груди. Она наполовину из грудей состояла. Я сжал одну рукой – потверже, как только мог – и пососал сосок. Тот не отвердел. Я перешел к другой и тоже пососал. Никакой реакции. Я поколыхал ее груди туда и сюда. Засунул между них хуй. Соски оставались мягкими. Сунулся было хуем ей в рот, но она отвернулась. Я уже подумал, не прижечь ли ей задницу сигаретой. Какая масса плоти. Изношенная, стоптанная потаскуха с улицы. Обычно бляди меня зажигали. Хер мой был тверд, но духа в нем не наблюдалось.

– Ты еврейка? – спросил я.

– Нет.

– Ты похожа на еврейку.

– Я не еврейка.

– Ты живешь в Фэрфаксе, правда?

– Да.

– А твои родители – евреи?

– Слушай, чего ты заладил – евреи да евреи?

– Не обижайся. У меня лучшие друзья – евреи.

Я снова потелепал ей груди.

– Ты, кажется, боишься, – сказала Валенсия. – Ты, кажется, зажат.

Я помахал хуем у нее перед носом.

– Вот это похоже на страх?

– Ужас какой. Откуда у тебя взялись такие толстые вены?

– А мне нравятся.

Я схватил ее за волосы, прижал головой к стене и всосался ей в зубы, глядя прямо в глаза. После этого начал играть ее пиздой. Долго она собиралась с мыслями. Потом начала раскрываться, и я засунул в нее палец. Нащупал клитор и стал его разрабатывать. Затем оседлал. Мой хуй был внутри нее. Мы в самом деле еблись. У меня не было никакого желания ее ублажать. Хватка у Валенсии была ничего. Я забрался в нее довольно далеко, но она, похоже, не реагировала. Плевать. Я качал и качал. Еще одна поебка. Научно-исследовательская. Не чувствуется, будто вторгаешься куда-то. Нищета и невежество порождают собственную истину. Она моя. Мы – два животных в лесу, и я ее убиваю. Она уже подступала. Я поцеловал ее – и губы ее наконец открылись. Я закопался еще глубже. Голубые стены смотрели на нас. Валенсия начала слегка постанывать. Это меня подстегнуло.

Когда она вышла из ванной, я уже оделся. На столе стояли два стакана. Мы из них медленно тянули.

– А почему ты живешь в районе Фэрфакса? – спросил я.

– Мне там нравится.

– Отвезти тебя домой?

– Если тебе не трудно.

Она жила в двух кварталах к востоку от Фэрфакса.

– Вон мой дом, – показала она, – с летней дверью.

– Милое местечко.

– Он и есть милый. Не хочешь зайти на минутку?

– А есть чего-нибудь выпить?

– Ты херес можешь?

– Конечно…

Мы вошли. На полу валялись полотенца. Проходя, она пнула их под кушетку. Затем появилась с хересом. Очень дешевое пойло.

– Где у тебя ванная? – спросил я.

Я нажал на слив, чтоб не было слышно, и вытравил херес наружу. Смыл еще раз и вышел.

– Еще налить?

– Конечно.

– Дети приходили, – сказала она, – поэтому в доме такой бардак.

– У тебя есть дети?

– Да, но о них Сэм заботится.

Я допил.

– Ну, ладно, слушай, спасибо за выпивку. Мне пора двигать.

– Ладно, мой номер у тебя есть.

– Точно.

Валенсия проводила меня до летней двери. Там мы поцеловались. Затем я дошел до «фольксвагена», влез в него и отъехал. Завернул за угол, остановился прямо посреди дороги, открыл дверцу и выблевал второй стакан.

98

Раз в три или четыре дня я виделся с Сарой – либо у нее, либо у меня. Мы спали вместе, но секса не было. Подбирались близко, но никогда не приступали всерьез. Заповеди Драйера Бабы блюлись крепко.

Мы решили провести праздники вместе у меня – и Рождество, и Новый год.

Сара подъехала на своем фургоне 24-го около полудня. Я посмотрел, как она паркуется, потом вышел навстречу. К крыше фургона были привязаны доски. Подарок на Рождество: она собиралась построить мне кровать. Моя нынешняя – чистое издевательство: просто коробка с пружинами, а из матраса кишки торчат. К тому же Сара привезла натуральную индюшку плюс гарниры. Я заплачу за них и за белое вино. И еще для нас обоих были маленькие подарки.

Мы внесли в дом доски, индюшку и прочую фигню. Я выставил наружу кроватную раму, матрас с изголовьем и положил на них табличку: «Бесплатно». Первым ушло изголовье, рама с пружинами – второй, и в конце концов кто-то забрал матрас. У нас бедный район.

Я видел кровать Сары, спал на ней, и мне понравилось. Я никогда не любил усредненных матрасов – по крайней мере, из тех, что мог себе позволить. Больше половины жизни я провел в постелях, более приспособленных для дождевых червей.

Сара сама себе сделала кровать и теперь собиралась построить еще одну такую же для меня. Крепкая деревянная платформа, на 7 ножках четыре-на-четыре (седьмая прямо посередине), а сверху – слой твердой 4-дюймовой пенорезины. Нормальные у Сары инженерные замыслы. Я держал доски, а она забивала гвозди. Недурно она с молотком управляется. Весу-то всего 105 фунтов, а гвоздь забить может. Отличная получится кровать.

Много времени это у Сары не отняло.

Затем мы ее испытали – не-сексуально, – а Драйер Баба улыбался нам с небес.

Мы поехали искать новогоднюю елку. Мне-то елку не сильно хотелось (для меня и в детстве Рождество не было счастливым), и, когда мы обнаружили, что все площадки пусты, я не очень расстроился. А Сара на обратном пути была несчастна. Но стоило прийти домой и пропустить по нескольку стаканчиков белого вина, как она воспрянула духом и принялась везде развешивать рождественские украшения, гирлянды и мишуру – кое-что мне прямо на голову.

Я читал, что в Сочельник и на Рождество люди совершают больше самоубийств, чем в другие времена года. Такой себе день рождения Христа – либо вовсе никакой.

От музыки по радио тошнило, от телевизора становилось еще хуже, и мы его выключили, и Сара позвонила матери в Мэн. Я тоже с мамой поговорил, и мама оказалась вовсе не дурна.

– Сначала, – призналась Сара, – я думала познакомить вас с мамой, но она старше тебя.

– Не стоит.

– У нее были славные ножки.

– Говорю же – не стоит.

– У тебя предубеждение против старости?

– Да, за исключением своей.

– Ты ведешь себя, как кинозвезда. У тебя всегда были женщины на двадцать или тридцать лет моложе?

– Когда мне было двадцать – нет.

– Тогда ладно. У тебя бывали женщины старше – то есть так, чтобы с ними жить?

– Да, когда мне было двадцать пять, я жил с тридцатипятилетней.

– И как?

– Ужасно. Я влюбился.

– А что ужасного?

– Она заставляла меня ходить в колледж.

– И это ужасно?

– Не в тот колледж, о котором ты думаешь. Она там была всеми преподами сразу, а я – всем студенчеством.

– Что с нею стало?

– Я ее похоронил.

– С почестями? Ты ее убил сам?

– Ее кир убил.

– Веселого Рождества.

– Еще бы. Расскажи мне о своих.

– Я пас.

– Слишком много?

– Слишком много, однако слишком мало.

Тридцать или 40 минут спустя в дверь постучали. Сара встала и открыла. Вошла секс-бомба. В самый что ни на есть канун Рождества. Я понятия не имел, кто она такая. В обтягивающем черном прикиде, а огромные груди ее, казалось, вот-вот вырвутся из лифа платья на волю. Величественно. Я никогда не видел таких грудей, эдак вот оформленных, – разве что в кино.

– Привет, Хэнк!

Она меня знала.

– Я Эди. Мы познакомились у Бобби как-то ночью.

– Да?

– Ты что, слишком пьян был и не помнишь?

– Здоро́во, Эди. Это Сара.

– Я Бобби искала. Подумала, может, он у тебя.

– Сядь выпей с нами.

Эди села в кресло справа от меня, очень близко. Ей было лет 25. Она зажгла сигарету и отхлебнула из стакана. Каждый раз, когда она перегибалась над кофейным столиком, я был уверен, что это произойдет, я был уверен, что эти груди выскочат. И боялся того, что́ могу сделать, если они выскочат. Бес его знает. Я никогда не был человеком грудей, я всегда был человеком ног. Но Эди и впрямь знала, как это делать. Я боялся и искоса поглядывал на ее груди, толком не понимая, чего мне хочется – чтоб они выпрыгнули или чтоб остались.

– Ты знаком с Мэнни, – сказала она мне. – Ну, у Бобби, помнишь?

– Ага.

– Мне пришлось дать ему под зад коленом. Слишком, блядь, ревнивый был. Даже нанял частного мудака за мной шпионить! Нет, ты представь! Просто мешок с говном!

– Ага.

– Ненавижу мужиков-попрошаек! Ненавижу лизоблюдов!

– Хорошего человека в наше время трудно найти, – заметил я. – Песня такая есть. Со Второй мировой войны. А еще другая была: «Ни с кем не сри под яблоней – ни с кем, кроме меня»[50]50
  «Ты не садись под яблоней (ни с кем, кроме меня)» (1942) – песня Лью Брауна, Чарли Тобайаса и Сэма Степта, получила популярность благодаря исполнению оркестром Гленна Миллера.


[Закрыть].

– Хэнк, ты лепечешь… – сказала Сара.

– Выпей еще, Эди, – сказал я и налил ей еще.

– Мужики – такие дрыщи! – продолжала та. – Захожу как-то на днях в бар. С четырьмя парнями – близкие друзья мои. Сидим там, хлещем пиво кувшинами, ржем, понимаешь, просто оттягиваемся, никого не трогаем. Тут у меня мысль возникла – нехило бы на бильярде сыграть. Мне нравится бильярд. По-моему, дама с кием – это класс.

– Я не умею в бильярд, – сказал я. – Я вечно сукно рву. И я даже не дама.

– Ну, в общем, подхожу я к столу, а там парень какой-то сам с собой режется. Я подхожу к нему и говорю: «Слушайте, вы за этим столом уже долго. Мы с друзьями хотим слегка сыграть. Вы не возражаете, если мы стол ненадолго займем?» Он оборачивается и смотрит на меня. Выжидает. А потом ухмыляется так и говорит: «Ну, ладно».

Эди разгорячилась и заскакала вокруг стола, рассказывая свою историю, а я тем временем давил косяка на ее буфера.

– Я возвращаюсь и говорю ребятам: «Стол – наш». Наконец этот тип за столом до последнего шара доходит, а тут подваливает его корефан и говорит: «Эй, Эрни, я слышал, ты стол уступаешь?» И знаешь, что он отвечает? Он говорит: «Да-а, отдаю вон той суке!» Я это услышала, и у меня аж ПОБАГРОВЕЛО в глазах все! Этот тип нагнулся над столом последний шар послать, я беру кий и, пока он там изгибается, хрясь по башке со всей силы. Парень плюхнулся на стол, как мертвый. А в баре его знали, понабежали кореша, а пока суд да дело, мои друзья подвалили. Господи, что за махаловка была! Бутылки летят, зеркала бьются… Уж и не знаю, как мы оттуда выбрались, но выбрались. У тебя дури не найдется?

– Найдется, только я скручиваю неважно.

– Ниче, я сама.

Эди забила тугой тонкий штакет – профессионалка. Соснула его, вдыхая со свистом, потом передала мне.

– И вот, значит, возвращаюсь я туда на следующий вечер, уже одна. Хозяин, он же – бармен, меня узнал. Его зовут Клод. «Клод, – говорю я, – ты извини за вчерашнее, но тот тип возле стола – полная сволочь. Он меня сукой обозвал».

Я разлил всем снова. Еще минута – и ее груди выпрыгнут.

– Хозяин говорит: «Ладно, все нормалек, забудем». Гляжу – парень вроде ничего. «Что пьешь?» – спрашивает. Я тусуюсь по бару, пропускаю на шару два-три стаканчика, тут-то он и говорит: «Знаешь, мне бы еще одна официантка не помешала». – Эди разок дернула и продолжила: – Он мне о первой своей официантке рассказал: «Она мужиков-то завлекала, да с ней хлопот было много. Одних парней с другими стравливала. Постоянно на сцене была. Потом я обнаружил, что она на стороне подзарабатывает. Пользуется моим баром, чтоб пизденку свою пристраивать!»

– В самом деле? – спросила Сара.

– Он так сказал. Ладно, и вот он предлагает мне место официантки. И говорит: «Никакого жульничества на работе!» Я ему посоветовала поменьше пиздеть, я не из таких. И подумала, что, может, теперь получится скопить хоть немного и поступить в Калифорнийский универ, и стать химиком, и французский выучить – мне этого всю жизнь хотелось. Потом он говорит: «Зайди-ка сюда, я хочу тебе показать, где мы храним излишки товара, и к тому же у меня там есть форма, я хочу, чтобы ты ее примерила. Ее ни разу еще не надевали, я думаю, она как раз твоего размера». И вот я захожу в этот темный чуланчик с ним, и он там пытается меня облапать. Я его отталкиваю. Тут он говорит: «Ну, поцелуй меня только, слегонца, а?» – «Отъебись», – говорю. Он лысый и толстый, и коротышка, и зубы вставные, и черные бородавки на щеках, а из них волосы растут. Он втащил меня туда – цап за жопу, а другой рукой – за сиськи, и обмусолить пытается. Я его опять отпихиваю. «У меня жена есть, – говорит он, – и я ее люблю, не беспокойся!» И снова на меня прыгает, а я ему коленом сами-знаете-куда. А у него там, наверное, вообще ничего нету, он даже не пикнул. «Я тебе денег дам, – говорит, – я с тобой хорошо обращаться буду!» Я ему говорю: сам жуй свое говно и хоть сдохни. Так я еще одну работу потеряла.

– Грустная история, – сказал я.

– Слушайте, – сказала Эди, – мне надо идти. Веселого Рождества. Спасибо за выпивку.

Она поднялась, и я проводил ее до двери, открыл. Она ушла по двору прочь. Я вернулся и снова сел.

– Ах ты сукин сын, – сказала Сара.

– Чего такое?

– Если б меня тут не было, ты бы ее выеб.

– Да я эту дамочку едва знаю.

– Такое вымя! Да ты просто в ужасе был! Ты даже взглянуть на нее боялся!

– Что ей, заняться больше нечем – шарахается повсюду перед самым Рождеством?

– А чего у нее самой не спросил?

– Она же сказала, что ищет Бобби.

– Если бы меня здесь не было, ты бы ее выеб.

– Не знаю. И не могу знать…

Тут Сара встала и завопила. Разразилась рыданиями и выскочила в соседнюю комнату. Я налил себе выпить. Цветные огоньки на стенах вспыхивали и гасли.

99

Сара готовила гарнир, а я сидел на кухне и разговаривал с ней. Мы оба потягивали белое вино.

Зазвонил телефон. Я сходил и ответил. Дебра.

– Я просто хотела пожелать тебе веселого Рождества, мокрая лапша.

– Спасибо, Дебра. И тебе тоже счастливого Санта-Клауса.

Мы поболтали, затем я вернулся и снова сел.

– Кто звонил?

– Дебра.

– Как она?

– Ничего, я так понял.

– Чего ей надо было?

– Передает поздравления.

– Тебе эта натуральная индюшка понравится, и фарш тоже хороший получился. Люди яд лопают, чистый яд. Америка – одна из немногих стран, где превалирует рак толстой кишки.

– Да, у меня в жопе часто чешется, но это просто геморрой. У меня его однажды уже выреза́ли. Перед операцией они в кишки такую змею с лампочкой вгоняют и смотрят, рак ищут. А змея довольно длинная. И тебе ее в самое нутро всаживают!

Телефон зазвонил опять. Я сходил и взял. Кэсси.

– Как дела?

– Мы с Сарой индюшку готовим.

– Я по тебе соскучилась.

– И тебе веселого Рождества. Как на работе?

– Нормально. Гуляем до второго.

– С Новым годом тебя, Кэсси!

– Да что это с тобой такое?

– В голове немного шумит. Не привык я в такую рань белое вино пить.

– Позвони мне как-нибудь.

– Конечно.

Я вернулся в кухню.

– Это была Кэсси. Народ всегда на Рождество звонит. Может, и Драйер Баба звякнет.

– Не звякнет.

– Почему?

– Он никогда вслух не разговаривал. Никогда не говорил и никогда к деньгам не прикасался.

– Это неплохо. Дай попробовать гарнира.

– Валяй.

– Слушай – а здорово!

Потом телефон зазвонил снова. Так всегда. Стоит начать, и будет звонить и звонить. Я зашел в спальню и ответил.

– Алло, – сказал я. – Кто это?

– Ты сукин сын. Не узнаешь?

– Да нет, не совсем. – Какая-то пьяная тетка.

– Угадай.

– Постой. Я знаю! Это Айрис!

– Да, Айрис! И я беременна!

– Ты знаешь, кто отец?

– Какая разница?

– Наверное, ты права. Как там у вас, в Ванкувере?

– Нормально. До свидания.

Я снова зашел на кухню.

– Это была канадская танцовщица живота, – сообщил я Саре.

– Как у нее дела?

– Полна рождественского веселья.

Сара поставила индюшку в духовку, и мы вышли в переднюю комнату. Потрепались. Затем телефон зазвонил снова.

– Алло, – сказал я.

– Вы Генри Чинаски? – Молодой мужской голос.

– Да.

– Вы – Генри Чинаски, писатель?

– Ага.

– В самом деле?

– Ага.

– Ну, а мы – парни из Бель-Эра, и мы в натуре по вам тащимся, чувак! Мы так по вам тащимся, что хотим вас вознаградить, чувак!

– А?

– Ага, мы щас приедем и пива с собой привезем.

– Засуньте это пиво себе в задницу.

– Что?

– Я сказал, засуньте его себе в жопу!

Я повесил трубку.

– Кто это был? – спросила Сара.

– Я только что потерял трех или четырех читателей из Бель-Эра. Но оно того стоило.

Индюшка была готова, и я вытащил ее из духовки, выложил на блюдо, убрал машинку и все свои бумаги с кухонного стола и поставил туда индюшку. Начал ее разрезать, а Сара внесла овощи. Мы сели за стол. Я положил себе на тарелку, Сара – себе. Здорово смотрится.

– Надеюсь, эта, с сиськами, больше не придет, – сказала Сара. Мысль о ней, похоже, Сару очень расстраивала.

– Если придет, я ей выделю.

– Что?

Я показал на индюшку.

– Я сказал, выделю ей. Сама увидишь.

Сара закричала. Выскочила из-за стола. Она вся дрожала. Потом убежала в спальню. Я посмотрел на индюшку. Не елось. Снова нажал не на ту кнопку. Я вышел в переднюю комнату со стаканом и сел. Подождал минут 15, а потом засунул индюшку и овощи в холодильник.

Сара вернулась к себе на следующий день, а я съел бутерброд с холодной индюшкой часа в 3 дня. Около 5 в дверь ужасно забарабанили. Я открыл. Там стояли Тэмми с Арлиной. Они крейсировали на спидах. Вошли и заскакали по комнате, разговаривая одновременно.

– Есть чего-нибудь выпить?

– Блядь, Хэнк, у тебя есть хоть чего-нибудь выпить?

– Как твое Рождество, блядь?

– Ага, как твое, блядь, Рождество, чувак?

– В ле́днике есть пиво и вино, – сказал я им.

(Всегда можно определить старпера: он холодильник называет ледником.)

Они протанцевали на кухню и открыли ледник.

– Эй, да тут индюшка!

– Мы есть хотим, Хэнк! Можно индюшки?

– Конечно.

Тэмми вышла с ножкой и вгрызлась в нее.

– Эй, ужасная индюшка! Нужны специи!

Арлина вышла с ломтиками мяса в руках.

– Ага, ей специй не хватает. Слишком пресная! У тебя специи есть?

– В буфете, – ответил я.

Они запрыгнули обратно в кухню и принялись орошать индюшку специями.

– Вот так! Так-то лучше!

– Ага, теперь хоть какой-то вкус появился!

– Натуральная индюшка, вот говно!

– Да уж, говно!

– Я еще хочу!

– Я тоже. Но специи нужны.

Тэмми вышла и села в кресло. Она уже почти прикончила индюшачью ногу. Потом взяла косточку, надкусила и разломила пополам, начала жевать. Я был поражен. Она ела косточку от ноги, выплевывая осколки на ковер.

– Эй, ты же кость ешь!

– Ага, клево!

Тэмми убежала на кухню за добавкой.

Вскоре они обе оттуда вынырнули, каждая – с бутылкой пива.

– Спасибо, Хэнк.

– Ага, спасибо, чувак.

Они сели, высосали пиво.

– Ну ладно, – сказала Тэмми, – нам пора.

– Ага, мы поехали насиловать каких-нибудь молоденьких абитуриентов!

– Ага!

Обе подскочили и исчезли за дверью. Я вошел в кухню и заглянул в холодильник. Индюшка выглядела так, будто ее изувечил тигр: тушка попросту разорвана на куски. Непристойное зрелище.

Сара приехала ко мне на следующий вечер.

– Ну как индюшка? – спросила она.

– Ничего.

Она вошла и открыла холодильник. И закричала. И выбежала оттуда.

– Боже мой, что случилось?

– Тэмми с Арлиной заходили. Мне кажется, они неделю ничего не ели.

– Ох, меня тошнит. Сердце разрывается!

– Извини. Надо было их остановить. Они под аперами были.

– Ладно, остается одно.

– Что именно?

– Сварить тебе индюшачий суп. Схожу куплю овощей.

– Ладно. – Я дал ей двадцатку.

В тот вечер Сара приготовила суп. Он был вкусен. Уходя наутро, она проинструктировала меня, как его разогревать.

Тэмми постучалась ко мне около 4. Я впустил ее, и она двинулась прямиком на кухню. Открылась дверца холодильника.

– Эй, суп, а?

– Ага.

– Вкусный вообще?

– Ага.

– Не против, если я попробую?

– Валяй.

Я услышал, как она ставит его на плиту. Потом услышал, как она лезет туда ложкой.

– Боже! Да он пресный! Ему нужны специи!

Я слышал, как она ложкой сыплет в кастрюлю приправы. Затем пробует.

– Так лучше! Но еще нужно! Я же итальянка, знаешь? Так… вот… так лучше! Теперь пускай греется. Можно пива?

– Давай.

Она вышла с бутылкой и села.

– Ты по мне скучаешь? – спросила она.

– Так я тебе и сказал.

– Я, наверное, снова получу свою старую работу в «Игривом Манеже».

– Здорово.

– Там чаевые клевые дают. Один парень каждый вечер давал мне на чай по пять долларов. Он был в меня влюблен. Но ни разу на свидание не пригласил. Просто пялился, и все. Странный такой. Ректальным хирургом был и иногда спускал под столом, когда я мимо проходила. Я по запаху определяла, понимаешь.

– Ну, ты же его заводила…

– По-моему, суп готов. Хочешь?

– Нет, спасибо.

Тэмми зашла в кухню, и я услышал, как она ложкой выскребает кастрюлю. Ее не было долго. Потом вышла.

– Можешь занять мне пятерку до пятницы?

– Нет.

– Ну, хоть пару баксов.

– Нет.

– Тогда дай доллар.

Я выгреб мелочь из кармана. Получилось доллар и тридцать семь центов.

– Спасибо, – сказала Тэмми.

– Не за что.

И она исчезла за дверью.

Сара зашла на следующий вечер. Она редко заходила так часто: тут все дело в праздниках – все потеряны, полубезумны, испуганы. У меня было наготове белое вино, и я сразу налил нам обоим по стаканчику.

– Как в «Таверне» дела? – спросил я.

– Дела дерьмовы. Едва хватает, чтобы не закрыться.

– Где же все твои клиенты?

– Свалили из города; все куда-то подевались.

– Во всех наших планах бывают дырки.

– Не во всех. У некоторых постоянно все получается и получается.

– Это правда.

– Как суп?

– Почти кончился.

– Понравился?

– Мне много не досталось.

Сара зашла в кухню и открыла холодильник.

– Что произошло с супом? Он странно выглядит.

Я услышал, как она его пробует. После чего подбегает к раковине и выплевывает.

– Господи, да он отравлен. Что случилось? Что, Тэмми с Арлиной вернулись и суп тоже съели?

– Одна Тэмми.

Сара не стала кричать. Она просто вылила остатки супа в раковину и включила дробилку для мусора. Я слышал, как она всхлипывает, давится слезами. Крутое выпало бедной натуральной индюшке Рождество.