Текст книги "Сага о Форсайтах"
![](/books_files/covers/thumbs_240/saga-o-forsaytah-191935.jpg)
Автор книги: Джон Голсуорси
Жанр: Зарубежная классика, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 11 (всего у книги 67 страниц)
Сомс и Босини переписываются
Джемс ничего не сказал сыну о своей поездке; но, зайдя однажды утром к Тимоти по поводу канализации, которую городские власти заставили провести в доме на Бейсуотер-роуд, он упомянул о постройке в Робин-Хилле.
Дом, по словам Джемса, был неплохой. Из него может кое-что получиться. Этот Босини по-своему толковый малый, но во что влетит Сомсу такая постройка, вот в чем вопрос!
Юфимия Форсайт, бывшая тут же, – она приехала к теткам за последним романом достопочтенного мистера Скоулза «Страсть и смирение», который пользовался таким успехом, – вмешалась в разговор:
– Я видела вчера Ирэн в универсальном магазине; она очень мило разговаривала с мистером Босини в колониальном отделе.
Такими невинными, в сущности, словами Юфимия описала сцену, которая на самом деле произвела на нее глубокое и очень сложное впечатление. Она торопилась в отдел шелковых тканей при магазине церковно-экономического общества – учреждении, идеальная система организации которого, основанная на подборе солидной клиентуры, оплачивающей покупки до получения их на дом, заслуживала всяческого доверия со стороны Форсайтов, – чтобы подобрать шелк для матери, ожидавшей ее в экипаже.
Проходя через колониальный отдел, Юфимия с некоторым неудовольствием заметила прекрасную фигуру какой-то дамы, стоявшей спиной к ней. Незнакомка была так идеально сложена, так изящна, так хорошо одета, что Юфимия инстинктивно почувствовала во всем этом какое-то нарушение благопристойности: такая внешность, как подсказывала ей скорее интуиция, чем опыт, редко сочетается с добродетелью – по крайней мере в представлении самой Юфимии, спина которой всегда доставляла много хлопот портнихам.
Ее подозрения оправдались. Молодой человек, появившийся из аптекарского отдела, поспешно снял шляпу и подошел к этой неизвестной даме.
И тут Юфимия узнала обоих: дама, несомненно, была миссис Сомс, молодой человек – мистер Босини. Спешно занявшись покупкой тунисских фиников – неудобно же, в самом деле, показываться знакомым нагруженной свертками, да еще в такой ранний час, – Юфимия стала невольной, но весьма заинтересованной свидетельницей их короткой встречи.
Лицо миссис Сомс, обычно бледное, покрылось нежным румянцем; мистер Босини держался как-то странно, хотя был очень интересен (Юфимия находила, что у него благородная внешность, а кличка «пират», которой его наградил Джордж, казалась ей чрезвычайно романтичной – просто очаровательной). Босини точно просил о чем-то. Они так увлеклись своим разговором – вернее, Босини увлекся, потому что миссис Сомс больше молчала, – что загородили дорогу другим. Какому-то старенькому генералу, пробиравшемуся в табачное отделение, пришлось обойти их, но, взглянув на миссис Сомс, этот старый дуралей снял шляпу! Как это похоже на мужчин!
Но больше всего заинтриговали Юфимию глаза миссис Сомс. Она ни разу не взглянула на мистера Босини во время разговора, но когда он уходил, посмотрела ему вслед. Боже, какими глазами!
Взгляд Ирэн Юфимия долго не могла забыть. Не будет преувеличением, если мы скажем, что ее поразили тоска и нежность, светившиеся в этих глазах, словно она хотела вернуть его и взять обратно свои слова.
Впрочем, где уж тут заниматься наблюдениями, когда надо идти покупать шелк, но Юфимия была «ужасно заинтригована, ужасно!» Юфимия кивнула миссис Сомс, чтобы та знала, что ее видели; и, рассказывая после об этой встрече своей приятельнице Фрэнси (дочери Роджера), добавила: «Она так смутилась!..»
Джемс, не хотевший сразу же поверить в это новое доказательство правильности своих опасений, прервал Юфимию:
– Они, вероятно, выбирали обои.
Юфимия улыбнулась.
– В колониальном отделе? – мягко сказала она и, взяв со стола книгу, спросила: – Значит, вы разрешаете почитать ее, тетечка? До свидания! – и вышла из комнаты.
Джемс встал почти следом за ней; он и так засиделся.
Зайдя в контору «Форсайт, Бастард и Форсайт», он застал сына за составлением протеста по судебному делу. Сомс сдержанно поздоровался с отцом и, вынув из кармана письмо, сказал:
– Посмотрите, вас это должно заинтересовать.
Джемс прочел следующее:
«Слоун-стрит, 309Д.
15 мая.
Дорогой Форсайт!
Постройка Вашего дома закончена, и я считаю свои обязанности выполненными. Но прежде чем продолжать внутреннюю отделку, которую я взял на себя по Вашей просьбе, мне бы хотелось предупредить Вас, что я согласен работать только в том случае, если мне будет предоставлена полная свобода действий.
Приезжая на стройку, Вы всякий раз привозите с собой новые предложения, которые идут вразрез с моими планами. У меня имеются три Ваших письма, в каждом из них Вы настаиваете на какой-нибудь детали, которая мне самому и в голову бы не пришла. Вчера днем на постройку приезжал Ваш отец и сделал целый ряд не менее ценных замечаний.
Я еще раз прошу Вас обдумать, намерены ли Вы поручить мне отделку дома или нет. Что касается меня, то я предпочел бы последнее.
Но имейте в виду, что, взяв на себя эту работу, я буду действовать совершенно самостоятельно и не потерплю никакого вмешательства.
Если я возьмусь за дело, я выполню его как следует, но мне нужна полная свобода действий.
Готовый к услугам Филип Босини»
Трудно сказать, почему Босини написал такое письмо, – не исключена возможность, что одним из поводов был протест, внезапно вспыхнувший в нем против взаимоотношений с Сомсом – извечных взаимоотношений между Искусством и Собственностью, выраженных на многих необходимейших приспособлениях нашего века с предельным лаконизмом, который не уступит лаконизму лучших строк Тацита:
Томас Т. Сорроу, изобретатель.
Берт. М. Пэдленд, владелец изобретения.
– Что же ты думаешь ответить? – спросил Джемс.
Сомс даже не повернул головы.
– Я еще не решил, – сказал он и снова занялся составлением протеста.
Один из его клиентов застроил чужой участок и совершенно неожиданно получил неприятное уведомление о необходимости снести все постройки. Внимательно изучив обстоятельства дела, Сомс, однако, усмотрел за своим клиентом так называемое право добросовестного владения, и хотя участок, несомненно, принадлежал кому-то другому, застройщик имел все основания не выпускать его из рук и должен был этими основаниями воспользоваться; и, дав такой совет, Сомс следовал теперь морской команде: «Так держать».
Дельные указания Сомса создали ему прекрасную репутацию; о нем говорили: «Обратитесь к молодому Форсайту – толковый малый!» И Сомс ценил такую репутацию превыше всего.
Природная молчаливость чрезвычайно помогала ему; ничто другое не могло в такой же степени внушить клиентам, в особенности клиентам состоятельным (а других у Сомса не было), абсолютной уверенности, что они имеют дело с надежным человеком. Да он и был надежный. Традиции, привычки, воспитание, унаследованные склонности, природная осторожность – все это вместе складывалось в профессиональную честность, не поддающуюся никаким соблазнам уже по одному тому, что в основе ее лежало врожденное отвращение к риску. Как мог он пасть, если душа его восставала против всего того, что ведет к падению! Человек, стоящий обеими ногами на полу, не может упасть.
И все те бесчисленные Форсайты, которым приходилось пользоваться услугами надежного человека для ведения нескончаемых дел, касающихся того или иного вида собственности (начиная с жен и кончая правом пользования водными источниками), находили, что обращаться к Сомсу можно без всякого риска и с выгодой для себя. Надменный вид и умение выискивать всевозможные прецеденты тоже шли ему на пользу – ни с того ни с сего человек не станет держаться так надменно!
Сомс был фактически главой фирмы, хотя Джемс до сих пор чуть ли не ежедневно заходил в контору убедиться собственными глазами, все ли тут в порядке; правда, выражалось это в том, что он садился в кресло, скрестив под столом ноги, слегка путал уже решенные вопросы и вскоре уходил; на третьего же компаньона – Бастарда, человека ничтожного, взваливали груду дел, но с мнением его никогда не считались.
Итак, Сомс упорно работал над составлением протеста. Однако из этого не следует, что он был совершенно спокоен. Вот уже сколько дней его мучило предчувствие неминуемой беды. Он пытался объяснить свое состояние нездоровьем – печень пошаливает, – но знал, что это неправда.
Сомс посмотрел на часы. Через пятнадцать минут надо быть на общем собрании акционеров «Новой угольной компании», возглавляемой дядей Джолионом; там он увидится с дядей и поговорит относительно Босини; что именно будет сказано, Сомс еще не решил, но, во всяком случае, до разговора с дядей Джолионом он не станет отвечать на это письмо. Сомс встал и спрятал черновик протеста в ящик стола. Пройдя в маленькую темную уборную, он зажег свет, вымыл руки коричневым виндзорским мылом и насухо вытер их полотенцем. Затем причесал волосы, стараясь не спутать пробора, потушил свет, взял шляпу и, сказав, что вернется к половине третьего, вышел на Полтри.
До конторы «Новой угольной компании» было недалеко: она находилась на Айронмонгер-лейн. Там, – а не в «Кэннон-стрит отеле», облюбованном другими компаниями, ставившими дело на более широкую ногу, – и происходили общие собрания пайщиков «Новой угольной». Старый Джолион с самого начала взбунтовался против репортеров. Какое кому дело до его компаний, говорил он.
Сомс пришел минута в минуту и занял свое место среди членов правления, сидевших в ряд против акционеров, каждый за своей чернильницей.
В самом центре ряда бросались в глаза черный наглухо застегнутый сюртук и седые усы старого Джолиона, который сидел, откинувшись на спинку кресла и сомкнув кончики пальцев над отчетом правления.
По правую руку от Джолиона восседал всегда казавшийся чуточку неправдоподобным секретарь Хэммингс-Похоронное бюро; в его красивых глазах светилась глубокая-преглубокая печаль; за седеющей бородой, траурной, как и весь Хэммингс, угадывалось присутствие черного-пречерного галстука.
Повод для созыва собрания был действительно печальный: не прошло и шести недель с тех пор, как эксперт Скорьер, уехавший на рудники со специальным заданием, прислал телеграмму, извещавшую «Новую угольную» о том, что управляющий рудниками Пиппин покончил жизнь самоубийством, собравшись после двухлетнего молчания написать письмо в Лондон. Письмо это лежало сейчас на столе; его зачитают акционерам, которые безусловно должны быть посвящены во все обстоятельства дела.
Стоя спиной к камину и раздвинув фалды сюртука, Хэммингс не раз говорил Сомсу:
– То, чего наши акционеры не знают, и не стоит знать. Поверьте мне, мистер Сомс.
Сомс вспомнил, как во время одного из таких разговоров, при котором присутствовал старый Джолион, произошла маленькая неприятность. Дядя сердито взглянул на секретаря и сказал:
– Не говорите глупостей, Хэммингс! Не стоит знать то, что они знают, – вы, вероятно, это и хотели сказать!
Старый Джолион не любил слушать вздор.
Злобно сверкнув глазами и заулыбавшись, как дрессированный пудель, Хэммингс разразился нарочито бурными аплодисментами и ответил:
– Вот это я понимаю! Хорошо сказано, сэр, прекрасно сказано. Ваш дядя, мистер Сомс, не упустит случая сострить!
В следующую встречу с Сомсом он воспользовался первой свободной минутой, чтобы сказать:
– Наш председатель сильно постарел за последнее время – трудно с ним; невероятно упрям, но чего же и ждать от человека с таким подбородком?
Сомс кивнул.
Все знали, что подбородок этот говорит об очень многом. Сегодня дядя Джолион казался встревоженным, несмотря на грозный вид, который он напускал на себя в дни общих собраний; Сомс окончательно решил поговорить с ним о Босини.
Слева от старого Джолиона сидел маленький мистер Букер. Этот тоже с грозным видом поглядывал по сторонам, словно выискивая среди присутствующих самого придирчивого акционера. Рядом с ним хмурился глухой член правления, а сзади глухого сидел с кроткой миной старый мистер Блидхэм, исполненный чувства собственной добродетели – вполне оправданного чувства, так как мистер Блидхэм твердо знал, что коричневый сверток, сопутствующий ему на всех заседаниях, надежно спрятан за цилиндром (одним из тех цилиндров с прямыми полями, которые неизменно связываются в нашем представлении с пышным бантом галстука, чисто выбритыми щеками, ярким румянцем и седыми, аккуратно подстриженными бачками).
Сомс всегда посещал общие собрания; его присутствие считалось весьма желательным на тот случай, если вдруг «возникнет какое-нибудь недоразумение». С надменным, непроницаемым видом он осматривал комнату, на стенах которой висели планы рудника и гавани и большая фотография ствола шахты, оказавшейся на редкость нерентабельной. Эта фотография – свидетельство извечной иронии, таящейся во всех коммерческих начинаниях, – все еще сохраняла свое место на стене как изображение нежно любимого, но мертвого детища директоров.
И вот старый Джолион встал, чтобы огласить собравшимся свой отчет.
Пряча под олимпийским спокойствием вечную вражду, глубоко сидящую в груди каждого члена правления по отношению к акционерам, он спокойно смотрел на них.
Смотрел на них и Сомс. Почти всех он знал в лицо. Вот, пристроив на коленях громадный цилиндр с низкой тульей, сидит Скрабсоул – поставщик дегтя, который, по выражению Хэммингса, является на собрания, только чтобы «устроить какую-нибудь гадость», сварливый старик с красным лицом и массивной челюстью. Дальше – его преподобие мистер Бомз, всегда предлагающий вынести благодарность председателю, в которой неизменно выражается надежда, что правление не забывает о воспитании христианского духа в своих служащих. У мистера Бомза был благой обычай ловить кого-нибудь из членов после собрания и выспрашивать, каковы перспективы на будущий год; в зависимости от ответа мистер Бомз в ближайшие же две недели покупал или продавал парочку акций.
Был среди присутствующих и майор О’Бэлли, который обычно не мог удержаться от коротенькой речи, хотя бы смысл ее заключался только в том, чтобы поддержать переизбрание контролера, и частенько внушал страх своей способностью перехватывать тосты – вернее, пожелания – у тех, кому в виде особой чести поручалось огласить эти пожелания, заранее записанные на маленьком листке бумаги.
Группа собравшихся ограничивалась этими да еще пятью-шестью солидными молчаливыми акционерами, к которым Сомс относился довольно сочувственно: хорошие дельцы, любят сами присмотреть за делами без лишней суетни – солидные, почтенные люди, ежедневно бывают в Сити и возвращаются вечером домой к солидным, почтенным женам.
Солидные, почтенные жены! Мысль эта снова разбудила в Сомсе какое-то неясное беспокойство.
Что сказать дяде? Как ответить на это письмо?..
– Если кто-нибудь из акционеров желает задать вопрос, я готов ответить.
Мягкий стук. Старый Джолион бросил отчет на стол и замолчал, поворачивая большим и указательным пальцами очки в черепаховой оправе.
На губах Сомса промелькнула улыбка. Пусть поторопятся со своими вопросами! Он прекрасно знал, что дядя сейчас же скажет (идеальный метод): «В таком случае предлагаю считать отчет утвержденным!» Не надо давать им возможности прицепиться к чему-нибудь – акционеры народ медлительный!
Поднялся высокий седобородый человек с изможденным недовольным лицом.
– Господин председатель, мне кажется, я имею право задать вопрос относительно указанной в отчете суммы в пять тысяч фунтов стерлингов «вдове и семье (он сердито посмотрел по сторонам) покойного управляющего», который совершил такой… э-э… неблагоразумный (я подчеркиваю: неблагоразумный) поступок, покончив с собой в то время, когда компания так нуждалась в его работе. Вы сказали, что договор, так злополучно расторгнутый им же самим, был подписан на пять лет, из которых истек только один год, и я…
Старый Джолион сделал нетерпеливый жест.
– Господин председатель, мне кажется, я имею право… я хотел бы знать, рассматривает ли правление выданную или назначенную к выдаче сумму как вознаграждение… э-э… покойному за те услуги, которые он мог бы оказать компании, если бы не покончил с собой, или нет?
– За прошлые услуги, которые, как известно всем нам, и вам в том числе, очень ценились правлением.
– В таком случае, сэр, я должен сказать, что, поскольку услуги нашего управляющего дело прошлое, я считаю такую сумму чрезмерной.
Акционер сел на место.
Старый Джолион переждал минуту и начал:
– Предлагаю считать…
Акционер снова встал:
– Осмелюсь спросить, отдают ли члены правления себе отчет в том, что они распоряжаются не своими… я не побоюсь сказать, что будь это их деньги…
Второй акционер, круглолицый, упрямый на вид – Сомс узнал в нем зятя покойного управляющего, – встал и заявил с жаром:
– Я считаю сумму недостаточной, сэр!
Тогда поднялся его преподобие мистер Бомз.
– Осмеливаясь высказать свое мнение, – начал он, – я должен отметить, что наш достойнейший председатель учитывает – по всей вероятности, учитывает – самый факт самоубийства, совершенного… э-э… покойным управляющим. Я не сомневаюсь, что председатель принял этот факт во внимание, так как – я говорю от своего имени, думаю, и от имени всех присутствующих («браво, браво») – он пользуется нашим глубочайшим доверием. Никто из нас не откажется, надеюсь, совершить акт милосердия. Но я уверен, – он строго посмотрел на зятя покойного управляющего, – что наш председатель сумеет как-нибудь отметить, занесением ли в протокол или, быть может, лучше уплатой несколько меньшей суммы, наше глубочайшее сожаление, что столь нужный и ценный человек столь неблагочестивым путем покинул ту сферу, в которой дальнейшая его деятельность была бы в интересах как его самого, так и, смею сказать, в наших собственных. Мы не должны – нет, мы не можем! – поощрять такое пренебрежение долгом по отношению к человечеству и Всевышнему.
Его преподобие мистер Бомз опустился на место. Зять покойного управляющего снова встал.
– Я настаиваю на своих словах, – сказал он, – сумма недостаточна!
Заговорил первый акционер:
– Я оспариваю законность такой выплаты. Я считаю ее незаконной. Здесь присутствует поверенный компании: полагаю, что я вправе осведомиться у него.
Взоры всех обратились на Сомса. Недоразумение возникло!
Он встал, сжав губы; от всей его фигуры веяло холодом, нервы были натянуты, он наконец-то оторвался от созерцания облака, которое смутно маячило у него в мозгу.
– Вопрос отнюдь не ясен, – сказал он тихим тонким голосом. – И поскольку дальнейшее расследование этого дела не представляется возможным, законность такой выплаты вызывает большие сомнения. Если это признают желательным, дело можно передать в суд.
Зять управляющего нахмурился и сказал значительным тоном:
– Мы не сомневаемся, что дело может быть передано в суд. Могу я узнать фамилию джентльмена, давшего нам такую полезную справку? Мистер Сомс Форсайт? Ах вот как!
Он перевел выразительный взгляд с Сомса на старого Джолиона.
Бледные щеки Сомса вспыхнули, но надменность его осталась непоколебленной. Старый Джолион пристально посмотрел на говорившего.
– Если, – начал он, – зять покойного управляющего не имеет ничего сказать больше, я предлагаю считать отчет правления…
Но в эту минуту встал один из тех пяти молчаливых солидных акционеров, которые внушали симпатию Сомсу. Акционер сказал:
– Я категорически возражаю против этого пункта. Нам предлагают сделать пожертвование в пользу жены и детей этого человека, которых, как говорят, он содержал. Возможно, что так оно и было; но меня это совершенно не касается. Я возражаю с принципиальной точки зрения. Пора наконец покончить с этой сентиментальной филантропией. Она губит страну. Я не желаю, чтобы мои деньги попадали к людям, о которых мне ничего не известно, которые никак не заслужили этих денег. Я протестую in toto[7]7
Целиком, с начала до конца (латинский юридический термин).
[Закрыть]; это не деловая постановка вопроса. Предлагаю отложить утверждение отчета и изъять из него этот пункт.
Старый Джолион стоя выслушал речь солидного молчаливого акционера. Она нашла отклик в сердцах присутствующих – в ней звучал культ солидного человека, протест против великодушной щедрости, уже возникавший в те времена у здравых умов общества.
Слова «это не деловая постановка вопроса» нашли отклик даже среди членов правления; в глубине души каждый чувствовал, что так оно и есть на самом деле. Но все они знали властный характер и упрямство председателя. А он, вероятно, тоже понимал, что это не деловая постановка вопроса, но чувствовал себя связанным. Откажется он от своего предложения? Весьма сомнительно.
Все с интересом ждали, что будет дальше. Старый Джолион поднял руку; зажатые между большим и указательным пальцами очки в темной оправе угрожающе дрогнули.
Он обратился к солидному молчаливому акционеру:
– Зная заслуги нашего покойного управляющего во время взрыва на рудниках, сэр, вы все-таки с полной серьезностью предлагаете изъять эту сумму из отчета?
– Да.
Старый Джолион поставил вопрос на голосование.
– Кто поддерживает это предложение? – спросил он, спокойно оглядывая акционеров.
И в эту минуту, глядя на дядю Джолиона, Сомс понял, какой силой воли обладает этот старик. Никто не шелохнулся. Не сводя глаз с молчаливого солидного акционера, старый Джолион сказал:
– Предлагаю считать отчет правления за тысяча восемьсот восемьдесят шестой год принятым. Поддерживаете? Кто за? Кто против? Никого. Принято. Следующий вопрос, джентльмены…
Сомс улыбнулся. Дядя Джолион умеет поставить на своем!
Но тут внимание Сомса опять переключилось на Босини. Как странно, что мысли об этом человеке преследуют его даже в часы работы.
Поездка Ирэн в Робин-Хилл… ничего особенного тут нет, хотя она могла бы все-таки сказать ему об этом; но ведь она никогда ничего не рассказывает. С каждым днем Ирэн становится все молчаливее, все неприветливее. Поскорее бы достроить дом, переехать туда, разделаться с Лондоном. Ей не годится жить в городе; у нее не такие уж крепкие нервы. Опять начались глупые разговоры об отдельной комнате.
Акционеры стали расходиться. Стоя под фотографией злосчастной шахты, его преподобие мистер Бомз донимал Хэммингса разговорами. Сердито улыбаясь и морща лохматые брови, маленький мистер Букер сцепился на прощание с дряхлым Скрабсоулом. Они не терпели друг друга. Неприязнь эта возникла из-за договора на поставку дегтя, который правление заключило с племянником маленького мистера Букера, обойдя старика Скрабсоула. Сомс знал об этом от Хэммингса, любившего посплетничать, в особенности на счет членов правления, исключая, конечно, старого Джолиона, которого он побаивался.
Сомс выждал подходящий момент. Когда последний акционер скрылся за дверью, он подошел к дяде, который уже взялся за цилиндр.
– Мне нужно поговорить с вами, дядя Джолион.
Трудно сказать, каких результатов он ждал от этого разговора.
Несмотря на то мистическое благоговение, которое все Форсайты питали к старому Джолиону, побаиваясь его философских наклонностей или, может быть, его подбородка, как сказал бы Хэммингс, между дядей и племянником всегда чувствовалась какая-то враждебность. Она сквозила в том холодке, с которым они здоровались, в той уклончивости, с которой они отзывались друг о друге, и, вероятно, возникла потому, что старый Джолион ощущал спокойное упорство (он называл это упрямством) племянника и втайне сомневался, сумеет ли он выйти победителем в случае столкновения с Сомсом.
Эти два Форсайта, при всей их подчас полярной противоположности, обладали, каждый по-своему, – в значительно большей степени, чем остальные члены семьи, – способностью твердо и разумно подходить к делам, что является наивысшим достоинством великого класса собственников. И тот и другой при удачно сложившихся обстоятельствах могли бы сделать прекрасную карьеру; и тот и другой могли бы стать хорошими предпринимателями, государственными деятелями, – впрочем, старый Джолион, поддавшись настроению, – под влиянием сигары или красивого ландшафта, – был бы способен если не пренебречь своими успехами, то, во всяком случае, усомниться в них, тогда как Сомс, не куривший сигар, был застрахован от этого.
Кроме того, старый Джолион не мог отделаться от ощущения боли при мысли, что сын Джемса – Джемса, которого он всегда считал глуповатым, преуспевает в жизни, а его собственный сын…
И большую роль во всем этом играли те зловещие, неясные, но тем не менее тревожные слухи о Босини, которые докатились и до него: семейные сплетни не миновали старого Джолиона, как и остальных Форсайтов, и старик чувствовал себя уязвленным до глубины души.
Но характерная вещь: его раздражение было направлено не против Ирэн, а против Сомса. Мысль о том, что жена племянника (неужели он не может присмотреть за ней? О несправедливость! Как будто Сомс и так недостаточно присматривал!) отнимает жениха у его внучки, была невыносимо унизительна. И, видя надвигавшуюся опасность, старый Джолион не старался укрыться от нее за нервозностью, как это делал Джемс, но сознавал своим ясным спокойным умом, что такая вещь вполне правдоподобна: в Ирэн есть что-то очень привлекательное!
Выйдя из конторы компании на шумный, суетливый Чипсайд, старый Джолион уже предчувствовал, о чем будет говорить Сомс. Некоторое время оба молчали; племянник семенил осторожными шажками, дядя держался очень прямо и устало опирался на зонтик, как на трость.
Вскоре они свернули на сравнительно спокойную улицу, так как путь старого Джолиона лежал в направлении Мургейт-стрит, где помещалась контора другой компании.
Сомс заговорил, не поднимая глаз:
– Я получил письмо от Босини. Прочтите; мне думается, что вас следует поставить в известность. Я истратил на этот дом гораздо больше, чем предполагал, и хотел бы выяснить положение.
Старый Джолион нехотя пробежал письмо.
– Тут все ясно, – сказал он.
– Он говорит о «свободе действий», – ответил Сомс.
Старый Джолион взглянул на него. Долго сдерживаемый гнев и неприязнь к этому молокососу, который начинает впутывать его в свои дела, подымались в нем.
– Если ты не доверяешь Босини, зачем же было приглашать его?
Сомс покосился на дядю.
– Теперь уже поздно сожалеть об этом, – сказал он. – Мне бы хотелось только иметь твердую уверенность, что он не заведет меня бог знает куда, если я предоставлю ему свободу действий. Может быть, вы согласитесь поговорить с ним, вас он послушает!
– Нет, – отрезал старый Джолион, – я не желаю вмешиваться в это дело!
В словах дяди и племянника чувствовался затаенный смысл, делавший их разговор гораздо более значительным, чем это могло показаться. И взгляды, которыми они обменялись, свидетельствовали о том, что они знают это.
– Хорошо, – сказал Сомс, – я считал, что мне надо поговорить с вами хотя бы ради Джун; имейте в виду, я не потерплю никаких глупостей!
– Какое мне до этого дело? – оборвал его старый Джолион.
– Ну не знаю, – сказал Сомс и, смущенный взглядом дяди, не мог продолжать. – Только не пеняйте потом, что я не предупредил вас, – хмуро добавил он, овладев собой.
– Не предупредил? Не понимаю, что ты хочешь сказать этим. Пристаешь ко мне со всякой ерундой. Я знать не хочу о твоих делах; улаживай их сам!
– Хорошо, – невозмутимо ответил Сомс, – так я и сделаю!
– До свидания, – сказал старый Джолион, и они расстались.
Сомс повернул обратно и, зайдя в один прославленный ресторан, заказал себе копченую семгу и стакан шабли; обычно среди дня он ел мало, большей частью закусывал прямо у буфета, находя, что стоячее положение полезно для его печени, которая была в совершенном порядке, но казалась Сомсу причиной всех его горестей.
Позавтракав, он медленно пошел в контору, опустив голову, не замечая людей, тысячами кишевших на улице, и эти люди, в свою очередь, тоже не замечали Сомса.
С вечерней почтой Босини получил следующий ответ на свое письмо:
«Форсайт, Бастард и Форсайт.
Поверенные в делах
Полтри, Бранч-лейн, 2001.
17 мая 1887 г.
Дорогой Босини!
Ваше письмо немало удивило меня. Мне казалось, что Вы всегда пользовались абсолютной «свободой действий», так как я не помню ни одного случая, чтобы те соображения, которые я имел несчастье высказывать, были бы приняты Вами во внимание. Предоставляя Вам, согласно Вашей просьбе, «полную свободу действий», я бы хотел, чтобы Вы уяснили себе, что общая стоимость дома со всей отделкой, включая Ваше вознаграждение (согласно нашей договоренности), не должна превышать двенадцати тысяч фунтов (12000). Эта сумма дает Вам очень широкие возможности и, как Вы знаете, сильно превышает мои первоначальные расчеты.
Всегда готовый к услугам Сомс Форсайт»
На следующий день он получил от Босини коротенькое письмо:
«Филип Бейнз Босини.
Архитектор.
Слоун-стрит, 309Д.
18 мая.
Если Вам кажется, что в таком сложном вопросе, как отделка дома, я могу связать себя определенной суммой, то Вы ошибаетесь. Я вижу, что Вы тяготитесь нашим договором и мной самим, и поэтому предпочитаю отказаться.
Ваш Филип Бейнз Босини»
Сомс долго и мучительно обдумывал ответ и поздно вечером, когда Ирэн уже ушла спать, написал в столовой следующее письмо:
«Монпелье-сквер, 62.
19 мая 1887 г.
Дорогой Босини!
Я думаю, что в наших обоюдных интересах было бы крайне нежелательно бросать дело на данной стадии. Я вовсе не хотел сказать, что перерасход суммы, указанной в моем письме, на десять, двадцать и даже пятьдесят фунтов послужит поводом для каких-либо недоразумений между нами. Поэтому прошу Вас подумать еще, прежде чем отказываться. Вам предоставлена полная свобода действий в пределах, указанных в нашей переписке, и я надеюсь, что при этих условиях Вы сумеете закончить отделку дома, которую, как я знаю, трудно ограничить определенной суммой.
Готовый к услугам Сомс Форсайт»
Ответ Босини, полученный на следующий день, гласил:
«20 мая.
Дорогой Форсайт!
Согласен.
Ф. Босини»
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.