Текст книги "Учитель истории"

Часть III

Пляшем мы как трубадуры,

В нас ужились две натуры —

Блуд и святость, мир и Бог!

Ф. Ницше, 1898

* * *

Уже вплотную к Тереку подошли федеральные российские войска, уже из всех орудий обстреливают и так полуразрушенный Грозный, уже круглосуточно бороздят небо над горами Чечни самолеты и вертолеты, кое-где уже бомбили, и есть слух, что высаживался десант для захвата высокогорных баз чеченских боевиков, – какая тут свадьба, какое веселье? Да в том-то и загадка – чеченцы народ непокорный, строптивый, по своим канонам жить хотят. Как бы под мышкой, будто смущаясь, кто-то притащил к школе, куда к обеду привели невесту, уже видавшую виды гармонь. Вначале потянули инструмент тихо, неуверенно, как бы пробуя на звук; разлилась по аулу и по ущелью грустная народная мелодия, а потом сели рядышком молодые горянки, завели унылую песнь о новой войне, а потом, тоже печальную, о неудавшейся любви. Тут кто-то гаркнул:

– Что за траур в день свадьбы!

– Лезгинку давай! – закричала молодежь.

Моментально, будто из-под земли, в чьих-то предусмотрительных руках забил барабан бешеную джигитовку, сразу же во всю ширь школьного двора образовался танцевальный круг – первым для открытия торжества, по-молодецки гарцуя, пошел в древнем кавказском танце самый старый, самый уважаемый житель села.

– Арс-тохх! – бравадно крича, сделал он первый, взбадривающий музыкантов замысловатый пируэт.

– А-а-йя! – завопил восторгающийся танцем старика круг.

Во всю ширь раскрылась благословенная гармонь, забил в диком темпе кожаный барабан, стал разгораться азарт кавказской лезгинки – позабыв о войне, потянулся улыбающийся народ со всего села к школе. А людей в селе ныне много, беженцев с равнины больше, чем сельчан.

Сам Шамсадов Малхаз всю эту процессию тайком наблюдал из окна второго этажа школы. «Почему главный „виновник торжества“ не может появляться на чеченской свадьбе?» – как жених впервые осудил он традицию гор. «Надо разобраться», – как историк подумал.

А народ все прибывает, во всех кабинетах с размахом накрываются столы, с первого этажа поползли по округе пьянящие ароматы кавказской кухни; всюду смех, шутки, детский визг.

В том, что жених здесь, – особой крамолы нет, просто подтрунивают над Малхазом все кому не лень, посмеиваются: наконец-то обуздали под старость лет. Словом, неуютно жениху на собственной свадьбе. Воспользовавшись запасным выходом, задним двором, а потом и огородами, он покинул село; есть у него с кем поделиться радостью, кто так же, как он, не может присутствовать на свадьбе, но он верит – Ана рада за него!

Пещера Нарт-Корт, где хранится скрываемый тубус Безингера, совсем рядом – через два перевала. Здесь хоть и раскисшее по осени, но подобие дороги, а вернее, колея в глиноземе есть, по которой с альпийских гор сено везут.

Сейчас по колее не пройти, глина к модным туфлям так и липнет, и приходится учителю истории обочины держаться, уже увядающую травку подминать, а травка хоть и на последнем издыхании, по старческой сухости тверда – оставляет на кожаном глянце многочисленные царапины, портит свадебный наряд жениха. Конечно, в таком виде в горы не ходят, да больно уж хотелось Малхазу, чтобы в такой день Ана увидела его в полном параде, а более и разделить-то эту радость вроде и не с кем, до того отстранен он от сельчан, погружен в иной мир, в иную реальность – днем и ночью перед глазами схема Зембрия Мниха. Вроде все слова он давно на чеченский лад перевел, а смысла или загадку понять не может, и картинка внизу какая-то странная – от солнца луч будто в ущелье наискось падает, от земли уходит снова к склону – значит, отражается, или что еще, в общем, пока не по зубам эта схема Шамсадову, да сегодня и не хочет он о ней думать, просто решил разделить свою радость с Аной.

Однако это не так, и в нынешний, безусловно, судьбоносный, праздничный день загадка схемы Мниха терзает его сознание, не дает расслабиться, свободно и счастливо вздохнуть. Под эти непрестанные раздумья Малхаз довольно быстро преодолел оба перевала; на вершине ветер силен, ледяной, пронзительный. Зато вид – завораживающий, оттого и тянет к вершинам! К северу, к равнинам плотная серовато-мутная непроглядная пелена; это отяжелевшие осенней сыростью равнинные тучи не смогли с ходу покорить вершины Кавказа, застряли, набираясь сил и злости, у подножия Черных гор, и только редкие, более легкие белесо-кучевые округленные, в спокойствии ласковые, облака проникли предвестниками непогоды к высокогорью, еще ласкаются к склонам гор, щедрой влагой лижут неприступные скалы, чтобы еще труднее было по ним ходить. А последний участок пути к пещере – узенькая каменистая тропа, и без ласк облаков вечно скользкая от щедрых всходов лобария, так что след серны или горного козла, не говоря о человеческом, надолго оставляет свой отпечаток на бордово-зеленоватом покрывале лишайника. Тут же, на этом природном подмостке, густо проросли колючие кустарники терна и бирючины, а под ногами на сотни метров отвесная скала, из которой с жизнестойким упрямством кое-где проросли искривленные судьбой деревья и кустарники. На самом дне манящей ленточкой блестит обмельчавшая по осени тихая речушка: все дико, все первозданно, тишина, будто покой перед зимней спячкой.

Созданные в худшем случае для вымощенных брусчаткой улиц Англии, кожаные подошвы туфель Малхаза предательски скользили, терн щедро выцарапывал нити из дорогого костюма, из гнездовий в расщелинах скалы выпорхнули встревоженные горные клушицы, запорхали над головой матово-черным блестящим опереньем, а клювы контрастно-красные, издают переливчатую трель – журят пришельца, да не так злобно, может, даже с обидой, что давно не бывал.

Лаз в пещеру еле заметный, небольшой, так что маленький Малхаз с трудом пролезает. По щедрой, искрящейся капельками влаги паутине узнает – давно он здесь не был, да и летучие мыши тоже не летают, их помет иссох, стал мукообразным, видимо, птицы в спячку легли или в предгорья, в более теплые края, поближе к людям улетели; совсем в одиночестве Ану оставили.

Окончательно измазав костюм, Шамсадов проник внутрь пещеры: здесь очень темно, воздух спертый, сухой, давящий тайной тысячелетий. Второпях он забыл взять фонарик, вроде и знает родное убежище, а головой о каменные выступы пару раз до боли стукнулся, да это не боль – ноющее сердце яростно бьется в виски: вдруг тубус не найдет?

Одной рукой крепко прижимая тубус к груди, другой судорожно хватаясь за обросшую мхом скалу и хилые колючие ветки кустарников, бочком, не глядя вниз, еле-еле (из-за нарядных туфель) прошел он обратный путь по горной тропе. И только добрался до безопасного пологого склона альпийской горы, как услышал знакомое глухое блеяние кавказской серны. Прямо перед ним, глядя на него, стоят грациозно стройные горные антилопы. Боясь их вспугнуть, Шамсадов застыл в оцепенении. А стадо серн, выказывая ему полное доверие, как по команде склонило головки к граве, будто мирно пасутся, и только на конце загнутые маленьким крючком изящные рога самца торчат вертикально вверх – вожак всегда настороже.

– Ана, они тебя встречают! – сияя, зашептал Малхаз.

Не торопясь, очень осторожно учитель истории – ныне жених, открыл тубус Безингера. Только разложил на увядающей пожелтевшей траве картины, как две совсем молоденькие, еще не облинявшие к зиме рыженькие серны с белым брюшком и подбородком, играючи, азартно скача, приблизились к картинам, будто приветствуя Ану, ласково склонили головки и, нежно блея, вроде бодаясь, затеяли тут же что-то вроде танца, описывая полукруг. И тут прозвучал протяжный, шипящий свист самца – сигнал тревоги. Стремительными стрелами рванулись серны в сторону ущелья, легко спрыгнули с десятиметровой скалы и скрылись, словно их и не было тут.

Теперь и Малхаз встревожился: хищник рядом, и это – наверняка человек, а иначе какой зверь с наветренной стороны, прямо с вершины засаду устраивает.

Если бы Малхаз сразу же побежал вверх, то вся округа была бы в поле его зрения, и человек с его скоростью вряд ли смог бы за это время скрыться; да времена не те, всякий вооруженный до зубов сброд под видом боевиков бродит по горам, и что еще опаснее – может, и российский десант. А в его руках бесценное творение истории, и теперь не кто-либо иной, даже не Давид Бензингер, а он – Шамсадов Малхаз, несчастный учитель истории, запоздалый жених – главный и единственный хранитель тайны тысячелетия, и ему никак, ни в коем случае рисковать нельзя.

Не той же дорогой, а петляя, окольным путем, сквозь густой лес в низине ущелья, вернулся Малхаз в село. Густой туман с равнин к вечеру все-таки прорвался в горы, быстро сгустил сумерки, запеленал все, навел лень и сонливость на все, только не на молодежь села: свадьба только-только вроде набирает силу и азарт, все яростней и громче стучит барабан. Да вскоре станет совсем темно, электричества в горах давно нет, в потемках разгоряченные сельчане разойдутся по домам, оставив в школе одних молодоженов.

Чесались руки у Малхаза, хотел он вроде свадебного сюрприза, а более как лихость, показать Эстери содержимое тубуса Безингера, хотел похвалиться своими подвигами, да не посмел. Когда совсем стемнело и стало тихо в селе, он обихаживал другую красавицу, на чердаке школы оборудовал новый тайник, очередное захоронение Аны.

…Все-таки ничто не дается на земле просто так, и если одарила тебя судьба чем-то сверхординарным, незаурядным, талантливым, то за это надо ежедневно, даже ежечасно, платить, не иметь покоя и свободы, а иначе – судьба отвернется, станешь серым обывателем, так и не возгоревшейся «звездой»; умно рассуждающим неудачником, тщедушным пустословом…

Нет, конечно же, нет, учитель истории не повторил участь поэта, героя рассказа Расула Гамзатова, который в первую брачную ночь возбужденно писал до утра любовные стихи. Нет, Шамсадов не рассказывал Эстери про историю Аны, про Хазарию и не рисовал с нее портреты, все было, как предписано новой семье. Вот только до зари учитель истории вскочил, облачился в охотничий костюм и, не завтракая, пока туман не рассеялся и его никто не увидит, побежал из села в сторону пещеры Нарт-Корт – надо разузнать, что за хищник стадо серн вспугнул – если двуногий, то обязательно наследил.

Подтвердилось ужасное: «хищником» был человек, и не один, а три пары сапог, и пытались они идти след в след по его же пути, только вот грунт мокрый, да и сапожищи у них огромные; видимо, издалека его «пасли», а когда тубус достал, решили приблизиться, вот и вспугнули серн.

«Да нет, это случайность, кому я здесь нужен?» – успокаивает себя учитель истории. Однако сегодня поутру очень густой туман, да и если за ним следят, то думают – он отдыхает после первой брачной ночи. Подумав об этом, Шамсадов хотел было обследовать округу, лучше него эти места никто не знает, да вновь не посмел – если следят, то вооружены.

К этому времени уже окончательно рассвело, и туман чуточку поредел, отошел от гор, стало светлее. Заново стал Малхаз изучать следы и поразился – в нескольких местах на влажной глине четкий след протектора сапог – у одного размер 10, два другие великаны – номер 12, и это ерунда, четко видно иное – «US ARMY». А вот место, где они лежали, – видимо, в бинокль наблюдали, как он лазил в пещеру.

От этих открытий ему стало невмоготу, аж коленки затряслись.

«Может, они присланы Безингером?» – к неутешительному выводу пришел Малхаз.

Боясь не столько за себя, сколько за тубус, он спешно возвратился в село, а там, в школе, где он с молодой живет, уже ранние гости с поздравлениями пришли. И они сразу же заметили бледный цвет лица, рассеянный, тревожный вид, некую отстраненность. Сверстникам над молодоженом можно подшутить; вот и издеваются с утра, мол, как извела парня первая брачная ночь, вот так бывает, когда под старость женишься. Малхазу не до шуток и не до гостей, а они все прибывают и прибывают, и не только из родного и близлежащих сел, а совсем издалека, и это несмотря на начало новой войны, на опасность попасть под бомбежку. Гости едут не только потому, чтобы поздравить его, а отдавая дань уважения к покойным старикам Шамсадова. И понимая все это, самому Малхазу, несмотря на только ему известную проблему, следуя традициям гор, приходится с почестями принимать каждого гостя, каждому оказать знак внимания и гостеприимства, у каждого принять свадебные подарки и так же отблагодарить.

И кажется, нет проще и приятней процедуры, как встречать и провожать уважаемых гостей, принимать подарки и поздравления – ан нет, он так изматывается от напряжения ритуала дня, что вечером, оставшись с молодой женой, о потаенном тубусе лишь с отягощением думает.

Так проходит еще три дня, а поток гостей не ослабевает, и учитель истории поражен, как много у него родных и знакомых, и, не глядя на тяжкое время, люди приезжают в такую даль, соблюдая традицию.

Лишь через неделю торжество вроде пошло на убыль, и тут все началось с новой амплитудой – мать и Ансар из Москвы приехали, даже там про свадьбу Малхаза прослышали.

Мать Малхаза – женщина умная, практичная, любящая свое первое дитя. Теперь на уже свершившийся брак она смотрит с одобрением, или делает вид, что одобряет. Во всяком случае, ныне с Эстери она подчеркнуто мила и все время с ней уединяется, о чем-то шепчется. Вскоре все становится ясно, с помощью Эстери мать пытается вынудить Малхаза уехать из этого кошмара.

– Нет, – уперся первенец, – у меня здесь важное дело, пока его не решу – отсюда ни шагу.

– Ну, какое дело? Какое? Объясни! – уже не день и не два плачет мать. – Какое такое «дело» здесь может быть?! Ну, объясни же мне! Грозный и всю равнину Чечни уже с землей сровняли, послушай, что рассказывают беженцы, скоро и здесь то же самое будет. Нас всех убьют! А я без тебя не уеду! Я боюсь! Пожалей хотя бы жену, брата, они ведь без тебя тоже не уедут!

Наверное, так тяжело никогда не было в жизни Малхазу. Он привык к одиночеству, привык отвечать только за себя и действовать только так, как ему хочется, а тут семья, словно кабала, и не объяснишь ничего про Ану, не поймут, в том-то и суть, что не поймут, и мало кто из кавказцев поймет или захочет понять. Личное, семейное, клановое – все понятно, а общественное, тем более в историческом прошлом, – да кому это надо, древние сказки ворошить – жить надо настоящим!.. И не заботятся, не знают, что общее будущее на корнях прошлого зиждется, только веками и тысячелетиями в упорном общенациональном труде прорастает…

И все-таки мать есть мать – оказалась права. Долетели и до далеких гор смертоносные самолеты и вертолеты, полетели на землю бомбы и ракеты. Не видавшая до этого ужаса войны, мать Малхаза после первого же авианалета от страха была почти в обмороке. Только в таком шоковом состоянии Малхазу удалось уговорить ее и Ансара покинуть теперь уже для них и не такой уж родной край, ведь у них и до этого все дела, все заботы и семья давно не здесь, в Чечне, а далеко-далеко, в Москве и еще далее, и один только Малхаз их с этим краем роднит, да и он вынужден дать слово, что как только решит свое важное дело, покинет этот истерзанный уголок земли, где который год все друг против друга воюют, забыли, из-за чего воюют, ясно одно: конечная цель – деньги.

В войну события развиваются стремительно, непредсказуемо, и мало того, что мать наконец-то согласилась уехать, теперь это сделать не просто, отовсюду подстерегает опасность и непонятно, где свой, где чужой – все, кто с оружием, опасны для жизни мирных людей.

Но Малхаз постарался: у соседа одолжил машину – армейский вездеход ГАЗ-66, раздобыл сверхдефицитный бензин. Единственный путь по Аргунскому ущелью – вниз к равнине – отрезан, там все под обстрелом. Двигаться вверх, в сторону Грузии, куда устремились все беженцы, – тоже небезопасно, и главное, на последнем участке матери придется идти пешком через перевал, она вряд ли этот путь осилит, до того угнетенное у нее состояние от взрывов авиабомб.

И тогда Малхаз решает двигаться иной дорогой, через горы, до озера Галанчож, куда еще в детстве он с дедом отвозил пасеку, а оттуда через Бамут и Аршты спокойно можно доехать до селения Галашки – это уже Ингушетия, там мир, по асфальту недалеко аэропорт. Правда, далее Галашек Малхаз не сунется – ему опасно, все-таки был в розыске.

На этом пути у Малхаза два основных препятствия: раскисшая по осени топь дорог, и еще опаснее – быть замеченным российской авиацией. Как быть с первой напастью – дорога покажет, а вот со второй – надо ждать непогожий, туманный день. К счастью, поздней осенью в горах Кавказа таких дней много. Не откладывая, как-то ночью, еще задолго до рассвета двинулись в путь. Рычал мотор на подъемах, дымились тормоза на спусках; включая оба моста, пересекли две каменистые, ухабистые горные речушки, и казалось, что с рассветом, при свете дня ехать станет проще. Но на очередном затяжном, крутом подъеме изношенная резина подвела, облипла она грязью и, как салазки, на месте забуксовала, а следом непоправимое – закипел мотор, потом вовсе застучал, заглох.

Мать запаниковала, выскочила из кабины и как сумасшедшая стала бегать вокруг машины, проклиная весь свет, эти проклятые дороги, эту свадьбу в разгар войны. Ансар, не привыкший в Москве к таким переделкам, тоже сник, как мямля что-то бурча, будто жизнь на этом кончилась; уселся, сдавшись судьбе, на придорожную иссохшую траву, горестно чуть ли не всхлипывал, отворачивая взгляд от старшего брата. И лишь Малхаз, словно случилось ожидаемое и он разбирается в двигателе, полез под капот, чуточку там повозился и бодро вскрикнул.

– Все! Больше машина нам не помощник. Надо идти пешком: или назад – домой, или вперед.

– Нет, только не назад! – завопила мать.

– А далеко идти? – слабым, охрипшим голосом удрученно спросил Ансар.

– Через два перевала – развалины Хилой, там должны жить люди… в крайнем случае лошадкой и телегой разживемся, – бодрился Малхаз.

Конечно, он понимал, что вся ответственность за затею ложится на него и ему выпутываться из ситуации, но в то же время поддаваться панике ему никак нельзя – бывали ситуации и похлеще этой.

– Хватит нюни распускать! – заорал он на родных. – Пошли вперед! – и видя, что Ансар не шелохнулся, злобно процедил. – Хоть ты возьми себя в руки, тоже мне мужчина.

Марш-бросок был недолгим. У матери сразу же началась одышка. Оба сына подхватили ее под руки, однако так далеко не уйти, к тому же и обувка у приезжих не для горных троп, и дух у них окончательно сломлен, угнетен, давит и на Малхаза.

– Так дело не пойдет, – во время очередной остановки постановил учитель истории.

Они преодолели лишь небольшой участок подъема, и им еще очень далеко идти, а в таком темпе – безнадежно. И что еще больше забеспокоило Малхаза – ветер подул с гор, леденящий, натужный; значит, он вскоре оттеснит туман в равнины. В подтверждение этому видимость становилась все лучше и лучше.

– Погода проясняется, – как бы про себя сказал Малхаз, – нам выгоднее вернуться домой.

– Нет! – с надрывом, сквозь глубокую одышку выдавила мать. – Наш дом не здесь, не здесь, в Москве!

Наступила пауза. Теперь горячим паром родственные лица дышали в разные стороны.

– В том-то и беда наша, – печально выдавил первенец. – На чужбине приют ищем, а родину на откуп ублюдкам оставили…

– Не суди, не суди, Малхаз! – заплакала мать. – У меня там таких же, как ты, любимых, еще четверо детей… что мне прикажешь делать? Как мне меж вами разорваться? Да и не можем мы тут жить, детям учиться, нормально жить надо.

– Ладно, прости, нана, – смягчил тон Малхаз. – Спускайтесь в низину, схоронитесь в лесочке неподалеку от машины, я через час-полтора вернусь. – И более жестко. – Ансар, ты не маленький. Держись! Здесь все возможно. Если я до вечера не вернусь, возвращайтесь в Гухой. Что всем – то как праздник! И ты помни – здесь наш дом! И где бы ты ни жил – здесь нас похоронят!

Изо всех сил учитель истории побежал вверх по крутому подъему, на вершине оглянулся: мать и брат все еще стояли на том же месте, с надеждой глядя ему вслед. Рискуя споткнуться, Малхаз стремительно побежал вниз по давно не езженой раскисшей колее, все больше и больше набирая скорость. Уже не контролируя ход, только рефлекторно успевая перемещать ноги, буквально долетел до дна ущелья, где, поросший зарослями, протекал небольшой родник, – как его слух резанули эхом две короткие автоматные очереди. Сходу он хотел было остановиться, не получилось. Заплетаясь ногами, он кубарем полетел вниз, с болью плюхнулся в ледяной неглубокий поток.

От головокружения долго не мог встать, просто прийти в себя; а когда наконец-то, с трудом выбрался на берег, представил ужасную картину за склоном и, невольно прослезившись, тихо, нежно прошептал: «Нана, сан нана!»3737
  Мать, моя мать! (чеч.)


[Закрыть] – часто падая, он с бешеной скоростью ринулся обратно.

Больше он ничего не слышал: лишь свой задыхающийся свист и бой в висках, и только у самой вершины, в очередной раз упав, он на секунду замер: перед глазами, мраком заслоняя весь мир, стояли мощные сапожищи с уже знакомым, обляпанным родной землей рельефным протектором.

Грубой хваткой Шамсадова поставили в вертикальное положение и, как нашкодившего первоклашку, толкая в спину стволом короткого автомата, повели к поломанной машине, возле которой уже стояли два новых военных «Уазика» без номеров.

Путь, доселе проделанный Малхазом на одном дыхании, в обратную сторону превратился в вечность – он весь дрожал, с ужасом боясь не увидеть живыми мать и брата.

– Малхаз! – вдруг услышал он самый родной голос. Его мать и брат свободно вышли из одной машины. – Нам повезло. Они из миссии международных наблюдателей.

– Да-да, – подтвердил вышедший из той же машины здоровенный рыжеволосый мужчина, по акценту американец.

Потом Малхазу представился российский журналист – Андрей Викторович, следом чеченец, почему-то в маске. От пережитого внутреннего потрясения, от того риска, которому он подверг мать и брата, затеяв авантюрное путешествие, учитель истории никак не мог прийти в себя, в голове все мутилось, перед глазами все поплыло, он был всему рад, блаженно улыбался, все время смотрел на мать и, наверное, впервые в жизни с сыновней нежностью, крепко сжимал ее холодную кисть.

А дальше все происходило как в загадочном сне. Их с миром доставили к окраине родного села и, сославшись на какую-то международную конвенцию, въезжать в населенный пункт не стали.

Теперь члены семьи Шамсадовых поменялись ролями, и пока Малхаз все еще пребывал в бездумной прострации, мать живо общалась со спасителями и договорилась, что назавтра, с утра, в Гухой прибудет специальный джип под эгидой международного «Красного Креста» и ее с Ансаром, как граждан России, прописанных и проживающих в Москве, без проволочек, прямо по дороге, свободно пересекая линию вооруженного противостояния, доставят в целости и невредимости в аэропорт у станицы Слепцовская.

Когда на следующее утро, действительно, в село, прямо к школе, прибыл белый джип с красным крестом и бравый молоденький водитель-чеченец по спецпропускам зачитал фамилию Зоевы – мать и Ансар, Малхаз совсем потерял способность что-либо соображать. С влажными глазами он крепко обнимал на прощание мать.

– Ну, поехали, поехали с нами, – все еще не унималась она, слезы нескончаемым потоком текли по ее явно за эти дни обвисшим щекам.

– Поезжайте, побыстрее, – подталкивал первенец мать к машине, – не волнуйся, – горячо шептал он на ухо матери, – теперь все будет хорошо, через пару недель мы с Эстери к вам приедем.

Едва машина исчезла из виду, стоявший посередине школьного двора учитель истории протяжно, со свистом выдохнул, и ему показалось, что с этим выдохом последние силы покинули его, появилась непонятная ломота во всем теле.

– Я был бы счастлив, если бы и ты с ними уехала, – затуманенным взором он тяжело глядел на жену.

– Теперь только с тобой, – твердо прошептала Эстери, вплотную подошла, заглядывая в лицо супруга, дотронулась до лба и шеи. – Ты весь в жару! – встревожилась она, повела к зданию школы.