Текст книги "Учитель истории"

– Ваня, ну перестань, – из соседней комнаты попросила жена. – Да и Андрюша уже спит.

– Да, да, сынок спит, в школу, – на шепот перешел Степаныч, и рукой взяв квашеную капусту, в сердцах бросил ее обратно в солдатскую алюминиевую тарелку. – Да какая это школа?! Одно название… На острове всего двенадцать семей, восемь детей – вся школа… Ну, пошли, пора тебя определять. Спать пора, завтра день тяжелый.

На улице дует свирепый, шквалистый, обычный для этих мест злой ветер. Океан бушует, кругом темень, и только две хилые лампочки у крыльца Степаныча и дома, что рядом.

– Тут жил мой помощник, помер… все бегал в подземелье, облучился. Там только вахтовые работают, через каждый месяц меняются… А я вот уже восемь лет. Думал, на годик-другой, подработаю копейку, где на материке жилье куплю. А тут, эти жиды, то одно, то другое, то дефолт устроят, вот я и прослужил двадцать пять лет; жилья нет, денег нет, на лекарства жене еле хватает, и даже не знаю, как Андрюшу учиться отправить? Хочет в Москву, на физтех, компьютерщиком. А одна дорога туда – тысяч двадцать стоит. Ай, как и я военным станет, в училище пошлю, все ж бесплатно… А не хочет, сорванец, понимает – не та армия. Да что, меня не видно? Да и Зинка против… «Компьютеры, компьютеры», а где мне деньги на дорогу взять?.. Ну, заходи, Малхаз. Дом топится, белье кой-какое есть, я прибрал после поминок… Э-э-э, и еще, за забор подсобного хозяйства не суйся. Всюду камеры, лазеры, сразу убьют. А бежать – некуда. Хе, порой сам бы убег.

То ли от самогона, то ли еще от чего, а боли в ноге в эту ночь Малхаз не почувствовал, спал как убитый. Зато ни свет – ни заря вскочил, как положено арестанту, все прибрал, чуть не в вытяжку стал напротив входа, и тут Степаныч дверь открыл, вроде испугался, даже в дом не заходит.

– Ты знаешь, Тчамсадов, жинка всю ночь спать не дала. Сама топор держит. Говорит – мы у боевика в заложниках, ты отомстишь… Э-эх, горе мне… Моя-то жизнь – дура. А вот Андрюшу…

Резкая, знакомая боль током, от ягодицы до большого пальца левой ноги прошибла тело Шамсадова. Он вновь скрючился, пытаясь скрыть гримасу страдания, опираясь о косяк двери, с прискорбием выдал:

– Иван Степанович, поступайте, как велит душа. Моя судьба Вас не должна тяготить.

Сквозь распахнутую дверь упрямо дул холодный ветер, взлохматил темные с проседью волосы Малхаза, осушил слезу на середине впалой, бескровной щеки.

– Знаю, Тчамсадов, все знаю, – наконец Степаныч переступил порог. – Все газеты получаю, меж строк читать обучен… Пошли, – своими здоровыми крестьянскими ручищами он обнял хилого кавказца, – пошли завтракать, – и когда они уже поднимались на крыльцо. – И все же ты Зинаиду Павловну, если можешь, успокой, скажи как мне пару слов.

– З-здрасьте, З-зинаида Павловна, – только это смог Шамсадов сказать, видать, от первого потрясения боль стала невыносимой, и он, стоя скрючившись, дрожа всем телом, опирался на спинку дивана.

– Остеохондроз, – сразу же поставила диагноз Зинаида Павловна, выходя навстречу из кухни, – межпозвонковая грыжа. Ему нужен покой. Покой и тепло.

– Нет, нет, это сейчас пройдет, – сквозь ужасную боль, – приступ. Я вполне трудоспособен. Было гораздо хуже… Только Вы, Вы, Зинаида Павловна, не думайте, я… я…

Она как гора возвышалась над Малхазом, возвышалась над всеми в этом доме, решала все, теперь и судьбу Шамсадова.

– Садитесь, – ее тяжелая рука легла на его костлявое плечо. – Каша остывает… Ваня, ему надо болеутоляющие, снотворное и покой.

– Вы – мой покой, – сквозь боль улыбался Малхаз.

И вообще, он не иждивенец, Степанычу нужен помощник, а Шамсадов к крестьянскому труду приучен. После завтрака, вопреки уговорам Зинаиды Павловны, он засеменил вслед за Степанычем в свинарник, где поднатужился, упал, в стонах корчился, пожелтел от боли.

– Ничего, ничего, – на зов мужа пришла Зинаида Павловна, сходу доставая шприц. – Это болезнь тяжела, но не смертельна. Полгода-год, в зависимости от лечения, будет мучиться.

Еще с полчаса Шамсадов лежал посредине свинарника, а потом наступило блаженное облегчение. Под руку Степаныча он доковылял до постели, еле снял вымазанные в навозе вещи, до того одолевал сон.

Разбудил его тоже Степаныч.

– Вторые сутки дрыхнешь… «Полигон» увидеть хочешь? В любом случае – вставай, тревога была, всем надо в бункер.

Там, где был карцер, оказывается, еще одна, только добротная бронированная дверь; за ней сухое, светлое, оборудованное помещение. В сторонке на полу коврик, там Зинаида Павловна и Андрей, уже съежились, бледные.

– Вам, Малхаз, потрясения не нужны, садитесь с нами, – предложила Зинаида Павловна.

– Иди сюда, – поманил за собой Степаныч, усадил еще сонного Шамсадова напротив маленького окна, и стукнув по стеклу пальчиками. – Бронированное… Хе-хе, сейчас посмотрим, какой ты боевик?

Малхаз ничего не спрашивает. Понятно – на виду «полигон». На слегка пологом каменистом берегу из сетки два загона; в одном – свиньи и собаки, в другом – морские котики, то ли еще какие-то северные водоплавающие, в них он не разбирается. На шеях у всех цветастые знаки. Тут же белые и красные шары, словно буи, и еще огромный железобетонный куб правильной формы.

– Трехметровый, – будто отвечая на вопрос Шамсадова, сказал Степаныч. – А двух– и однометровые – слизало и в округе не нашли.

– Бу-у-у-ух! – под ногами глухой взрыв, и как трухануло, Малхаз аж со стула упал, и, думая бежать, хотел встать, – второй взрыв, и он прилип к полу.

– Ха-ха-ха! Ну и воин! – расхохотался Степаныч. – Вставай, сейчас самое главное зрелище.

На берегу вроде та же картина, лишь звери тесно скучковались, головы попрятали, а собаки бегают вдоль сетки, панически выхода ищут.

В тревожном ожидании прошло приличное время. И неожиданно вдоль берега обозначилась, все расширяющаяся светлая полоса.

– Вода уходит! Вода уходит! Дно видно! – заорал в страхе Шамсадов.

– Сейчас придет, смотри! – дрожал голос Степаныча.

– Мама! – запищал откуда-то Андрей.

Все сотрясалось. Малхазу казалось, что он один, и на него, издалека, из холодных, мрачных, бездонных толщ океана ползет злая, вздыбливающаяся, на глазах вскипающая громадная волна. И никогда, ни в бою, да и нигде он не испытывал такого страха, такого ужаса, оцепенения. И хотелось пасть, укрыться с головой, да другая, пожизненная страсть, беда – природное любопытство – взяло верх, и он до боли, до крови в ногтях ухватился за край стола. Взъяренная, бешеная стихия, как пасть чудовища, набросилась на берег; щедрые брызги хлестнули в стекло, и пока они сошли – все вылизано, и вновь светлая кайма вдоль берега, вновь свирепый удар по суше… А потом замигала зеленая лампочка, и будто ничего не было: океан такой же вечно взволнованный, ветер брызги по нему разносит, а берег чист, куба и не было, только сердце бешено стучит, вырывается, как та же разбуженная человеком стихия…

– А ты, Тчамсадов, молодцом, молодцом! – весь день после этого дивился Степаныч, и вечером, – Зинка, накрывай; вот таких мы растили бойцов!

Малхаз в этот вечер не пил, в связи с лечением Зинаида Павловна запретила, и еще несколько суток подряд она его колола, так что он постоянно спал или хотел спать, и во сне преследовало его одно и то же страшное видение – грозная, все пожирающая волна.

Через пару недель лечения Малхаз почувствовал не только физическое облегчение, но и прилив сил, порезвее стал ходить, и мог спокойно, более-менее ровно стоять; и с этим выздоровлением иная напасть – до безумия, как наркоман, хотел отобразить на холсте эту разъяренную человеком стихию, этот взбесившийся океан. И словно отгадав его мысли, Степаныч сказал:

– А может, Андрюшу нарисуешь? С нами. Память-то какая будет.

– Нарисую! – загорелись глаза Шамсадова. – Только где карандаши, ватман, холст и краски взять?

– Здесь, на острове, все есть, – махнул рукой Степаныч.

В тот же день все в охапке принес, правда, холст не холст, ерунда, а краски ученические.

– Мы в Японии закажем, оттуда все привозят, – не унывал Степаныч.

– Тогда я подскажу марки и параметры, – нетерпение съедало Малхаза.

– Твой заказ слишком дорого стоит, – через пару дней объявил Степаныч.

– Качество всегда дорого стоит, – не сдавался Шамсадов. – Гарантируйте, что мы рассчитаемся с лихвой, картинами.

– Ой-ой, Тчамсадов, загонишь ты меня в долговую яму.

– Да что это – копейки! – заорал, нервничая, Малхаз. – Мои картины будут стоить – тысячи! Даю Вам слово! Поверьте мне!

Это всплеск не возымел действия. А Малхаз все равно действовал. Карандашный портрет Степаныча был безукоризненным, отражал его прямой, чистый, от земли, дух. А с Зинаидой Павловной Малхаз намеренно схитрил – изобразил моложавой, доброй, не толстой, а сочной.

– Так, – после очень долгого просмотра своего портрета, постановила супруга, – деньги деньгами, а семейный портрет – поколениям память.

– Эх, – нехотя расстался Степаныч со скудными запасами.

А Малхаз шел дальше. Самое главное было с Андреем. Юноша, худой, долговязый, физически очень слаб, зато смекалист, подвижен, жизнерадостен. Излишне долго возится с ним Малхаз, а Андрей на месте и минуту высидеть не может – все к компьютеру рвется, играет.

– Не плохой у тебя компьютер, – о своем начинает Малхаз.

– Да, папины друзья на время дали.

– А что ж ты только в эти две детские игры играешь? В базе данных должны быть еще, – осторожно к своему клонит Шамсадов. – Ты можешь раскрыть всю программу? Давай, помогу.

Этот план, который Малхаз вынашивал не одну ночь, в корне надломился. В любом случае, через спутники у военных компьютерная связь есть, и Малхаз надеялся, что по беспечности Андрею могли провести связь хотя бы с Интернетом; на это намекали многочисленные провода в доме. Однако, никакой связи с внешним миром нет, и более того, всю базу данных стерли, и лишь одно сумел распознать Малхаз – в компьютере использовалась натовская программа Shadow – системы защиты обнаружения вторжений. С ней бы Малхаз справился, вышел на контакт с братом, иль с Ралфом, в крайнем случае, с Безингером.

А что они сделают? Чем помогут? Разве, что узнают, что он еще живой? Так первый всплеск извне, и его, как свиней, океан слижет. Что же делать? Когда боли были сильные, он и думать о побеге не думал, а сейчас, значительно полегчало, и эта мысль неотступно преследует его, и тому виной – иное ночное видение: теперь вместо ужаса волны, он каждую ночь видит печальную, грустную Ану, которая его зовет, зовет, зовет. И как ни тяжело, он должен, он обязан найти лазейку, ее искать. По крайней мере, какие-то сверхмогучие силы навели его на Степаныча, а не загнали в ядерное подземелье, и Ана, как явь, тому подтверждение, она его на Кавказ зовет, зовет, она ему, наверное, поможет!

И Малхаз, как только прибыли краски и три отличных хоста, как он заказывал, первым делом взялся за семейный портрет, а ночами, втайне, параллельно стал рисовать Ану по памяти; и почему-то выходила не его Ана, а совсем юная, сильная, прекрасная, как та, что забрал он у Безингера.

– Это кто? Жена, подруга? – как-то спросил Степаныч, когда Малхаз помогал ему в свинарнике, выдавая, что за Шамсадовым и его житьем он скрытно наблюдает. – Хм, за нее, ты думаешь, деньги дадут?

– Пол мира дадут, – не без дерзости ответил Шамсадов.

– Что? Ах, ты, гад, свинья, тот же жид! – набросился на него Степаныч. – На мои последние деньги блядей рисуешь?

От большущих ручищ пострадал Шамсадов нещадно. Ожидая худшего, он последующую ночь ни минуты не спал, желая закончить картину. На рассвете ввалился грузный Степаныч:

– Тчамсадов, давай… – и тут он замер, раскрыв рот. – Господи, как живая! Краса!.. А наш семейный портрет у тебя не получился.

– Я его еще не закончил, – почувствовав перемену, ласково проговорил Малхаз. – Ваш портрет будет еще лучше. Вот увидите… Только руками нельзя, еще не подсохло.

– И сколько ж это будет стоить?

– Уверяю – много. Только пока мы это продавать не будем. Вначале продадим другое, дайте мне еще пару недель.

Малхаз и сам не ожидал, а другая картина, на большом полотне в три метра по диагонали, получилась, как он и задумывал. Уже заканчивая и глядя на картину, он каждый раз холодел от ужаса: взъяренная волна.

– Боже! Точь-в-точь! – вскричала Зинаида Павловна, – Уберите ее, мне страшно.

– Мы вернем свою тысячу долларов? – Степанычу эта картина только этим интересна.

– Не менее десяти, – невозмутим Шамсадов.

Эта картина до Японии не дошла.

– Командир гарнизона себе присвоил, – с ужасом в глазах сообщил Степаныч.

Казалось, что это не только банкротство Степаныча, но и «последний гвоздь» в судьбе Шамсадова, но все перевернулось буквально в тот же день. К подсобному хозяйству Степаныча потянулись офицеры из подземелья с просьбой изобразить такое же – за деньги. А потом и портреты с фотографий, и просто пейзажи.

Заказы принимает сам Степаныч, и дел у Шамсадова уже на полгода вперед; рука устала, глаза от краски щиплет, все приелось и надоело, и лишь одна польза – свинарник он давно не посещает. А тут и лето подоспело, и как-то раз, совершенно случайно он услышал в открытое окно грубый окрик Степаныча жене:

– А зачем ему деньги? Здесь магазинов нет, и ему их больше не увидеть…

Это был приговор.

Конечно, Шамсадов прекрасно понимал – какова его участь. Но понимать – одно, а такое услышать из уст самого близкого, а другого нет, человека – тягостно.

Несколько дней Шамсадов ходил сам не свой; с кого-то картины писать и в то же время ждать от него же исполнения приговора – невыносимо. В отчаянии он уже готов был пойти на какую-либо крайность, безрассудство. Да обстоятельства встряхнули – в эти дни был очередной «полигон», и эти подземные толчки с еще большей силой, и эти две волны с еще большей пожирающей высотой, вдохнули в Малхаза терпение и самообладание, и в то же время у Зинаиды Павловны случился очень сильный сердечный приступ, а Андрюша от испуга – день говорить не мог, позже – чуть заикался.

Зинаида Павловна слегла, и мог бы Степаныч загнать Шамсадова в свинарник, а самому за женой присмотреть, так нет, Степаныч по-мужицки скуповат, Малхаз рисовать должен, оплаченных заказов полно, а временами и в их доме, за женой, присматривать должен.

Шамсадов на все готов, и не только за женой, больше Андрею уделяет внимания, и играючи, просто на ходу такое в «пустом» компьютере сотворил, что юноша присвистнул:

– Дядя Малхаз, а как Вы это сделали?

– Учись, да и компьютер сам научит, – подбадривает юношу Малхаз, – ты только не боись, лезь во все дыры, здесь аварии не страшны, и все можно переиграть.

Через пару дней Андрей уже бегал за дядей Малхазом, прося объяснить – одно, сделать – другое, повторить – третье.

– Так ты ничему не научишься, ничего не поймешь, – объяснял Шамсадов. – Нужна практика, живое общение, контакт, или хотя бы двойная игра, – и далее, – У тебя ведь есть доступ на «ярус», и хотя бы в Интернет.

– В том-то и дело, что нет… Правда, один аппарат в красном уголке для развлечений стоит, но и он платный, только офицеры на нем сутками сидят, порнографию разглядывают.

– Хм, платят только богачи и дураки… У тебя, Андрюша, доступ к аппарату, подключенному к сети, есть? … Ну вот, решим для начала такую задачку, какую на физтехе и не встречали… Только условимся – это игра, но игра виртуальная. Все по памяти, сдашь – мне конец… Не согласен, опасность, в любой момент можешь выйти из игры.

Так он в открытую вербовал Андрея и использовал его доступ к секретной сети. Мальчишка оказался на редкость способным, не меньше Малхаза заразился «игрой». Вначале, обойдя все преграды, они скачали несколько ранее недоступных игр, за которые надо было бы по-правильному платить. Потом Андрей успешно сканировал исходящую с острова закодированную информацию за последние сутки. И так и надо бы идти потихоньку, «наощупь», не торопясь. Но Малхаз торопился, у Андрея уже на носу выпускные экзамены, скоро он уедет, наверняка навсегда, по крайней мере, об этом мечтают его родители. И, из-за нехватки времени, а главное, надеясь на беспечность и слабую квалификацию местных программистов, Малхаз стал форсировать ход операции, он пытался скрыто выйти на связь с внешним миром. В первый день – все хорошо, во второй – тоже, а на третий Андрей задержался в «ярусе». И неожиданно Степаныч побежал туда же, прямо в грязной одежде – вызвали.

Пытаясь сохранить спокойствие, Малхаз делал вид, что поглощен рисованием «денег» для Степаныча.

– Мой сын, сын офицера, и не выдаст, – вдруг за спиной грубый, яростный бас, – однако, он – сын русского офицера, и тебе, черномазый, родину не продаст.

От тени первого удара Шамсадов успел уклониться, но все равно, слаб, от болезни еще не отошел, даже убежать не смог, а после, когда Степаныч ушел, он даже приподняться не смог, и так, в слезах, в соплях, в крови, тут же на полу, тихо скуля, заснул. А на рассвете вновь Степаныч за шиворот его дернул:

– А ну, рисуй!

Да, рисовать надо. Вместе с Андреем в Москву летит и Зинаида Павловна, после экзаменов в физтех, надо родных повидать в Пензе и в Краснодаре, восемь лет не виделись, да подлечиться, если денег хватит.

А перед Андреем у Малхаза трепетное чувство – и вины, и восхищения, любви и близости. Но близко подойти теперь он не смеет, лишь издалека изредка видит, потому что в «своем» доме только ночует, а ночей в принципе и нет, вот он весь день на воздухе пейзажи и рисует.

А лето в разгаре, и кто бы мог подумать, что на этих, вроде гладких камнях такая бурная жизнь зацветет: всюду, прямо на голых скалах яркие, светлые цветы, всевозможных оттенков и размеров, и кругом крик и пение многочисленных, прилетевших с юга птиц, и если бы не мошкара и комары – не жизнь, а рай. И сидит Малхаз от зари до зари, почти что круглые сутки, все срисовывает, руку и оскомину набил, что в творчестве недопустимо, да и рисовать за деньги – тоже недопустимо, но он подневольный, и даже не арестант, у арестанта адвокат, статья, срок – есть, и родные в курсе, а у него ничего, он раб, угнанный в рабство пленник, жизнь которого, что жизнь мошкары.

И все же, кем бы он ни был, и сколько бы ни жить, одно его гнетет: хочет он хотя бы на минуту встретиться с Андрюшей; посмотреть на его красивое, доброе, открытое лицо; поблагодарить, извиниться, пожелать успеха. А такой возможности уже практически нет, завтра отходит корабль. И почему-то очень грустно, грустнее обычного на душе у Малхаза, словно с родным, давно знакомым человеком навсегда расстается. И уже солнце зависло надолго в красном мареве океана, на северо-западе; часов у Малхаза нет, но он знает – время к полуночи, можно ему на ночлег идти, и он уже хотел было собираться, как увидел бегущего от дома Андрея, а за ним родители, но не побежали, на полпути остановились.

А Андрей подбежал, весь в слезах, глаза красные, а он все равно улыбается.

– Дядя Малхаз, спасибо. Многому Вы меня научили, – Андрей на голову выше Шамсадова, сверху, слегка сгорбившись, смотрит.

– Это тебе, Андрюша, за все спасибо. Ты настоящий мужчина, не выдал. А я виноват, извини… Может, когда-нибудь ты меня поймешь.

– А картина словно не Ваша, без души, – вдруг сменил Андрей тему, поведя тонким, прозрачным пальчиком по листу. – А-а-а мы-ы завтра уезжаем, – и тут, еле видимый, только формирующийся кадык забегал по тонкой длинной шее. – Дядя Малхаз, дядя Малхаз, я слышал, как папа маме сказал, он к зиме увольняется, и Вас со свиньями… на полигон. Нет! За что, за что Вас так, дядя Малхаз? – и он кинулся в объятия Шамсадова. – Я Вам помогу! Чем Вам помочь? Чем? Я все смогу…

Подошли родители и, упрашивая, успокаивая, виновато озираясь на Шамсадова, увели сына. А Малхаз все стоял, низко склонив голову, ожидая сверху топора, а топор, что самое мучительное, не падал на его хилую шею, и каждую секунду его надо ожидать – невыносимо. И он еще долго стоял, а мысль жива, носится она то на Кавказ, то в Москву, то в Лондон – ищет себе спасения, а глаза устали, в одну точку, под ноги уперлись, и лишь потом жизнь вновь взяла верх, и природное любопытство пробудилось – меж ног, свежая, довольно широкая расщелина, и она уползает в море, даже камни человеческого насилия не выдерживают, раскалываются…

Эту ночь, точнее несколько часов в северных летних сумерках, Шамсадов не спал, все ворочался, в который раз думал. В Москве, кроме матери и братьев, еще много родных и друзей, в том числе Игорь Мельник. Дать их телефон, адрес – малейший резонанс, и его к свиньям. Нет, только не это, это конец, а жить и бороться надо… И он в очередной раз с тоской посмотрел на единственную отраду, отдушину – Ану, а она вроде улыбнулась, подбодрила, подсказала: – «Спи – утро вечера мудренее».