Текст книги "Учитель истории"

Часть IV

…И пусть не знаем мы, где двери Рая.

Но, чтобы сбыться нашим лучшим снам,

Святые никогда не умирают —

Они уходят, чтоб вернуться к нам!

Умар Яричев, 2002

* * *

Экспедиция на Крит по различным причинам все время откладывалась, и в то же время за этот же период с острова дважды были совершены ужасающие морские набеги на территорию Византии, в результате которых увезено было в плен до двадцати тысяч человеческого товара, не говоря уже о драгоценных предметах, увозимых в Хандак и на другие восточные рынки.

Император Константин VII слыл гуманным и просвещенным, а как правитель был никудышный, и хотя считалось, что экспедицию снабжают Зембрия Мних и его сотоварищи, а денежки в основном уплывали из казны. Дабы пополнить казну, поборы с населения все время увеличивались, народ роптал, популярность императора угасала, и чтобы сбить накал недовольства масс – издревле способ один: поиск врага, война, пусть и расточительная, а победа.

В этих условиях, по требованию сената, Константин VII наконец-то отдал приказ: идти на Крит. Наверное, никто так не ожидал этого момента, как Ана. Она должна была отплыть на самом большом, безопасном командирском корабле; и вдруг в самый последний момент Мних заявил:

– Как родной говорю – тебе нельзя… И от всех можешь скрывать, а я врач – ты беременна, – о своем заботился Зембрия.

– Моя сестра – Аза! – завопила Ана, устроила такую истерику, тоже заботясь о своем, что Мних, дабы что не случилось, недовольно ворча, все же пошел на попятную, не раз повторив:

– Строго выполняй предписания моих врачей, и без моей охраны – ни шагу.

И в тот же день, видимо, что-то задумав, обмозговав:

– Охранять тебя будет муж; лучше охраны – нет.

– Так Астарх ведь охраняет императора!? – удивилась Ана, хотя сама об этом скрытно мечтала.

– Император обойдется, мы его сохраним, а тебе с Астархом будет веселее, – очень заботлив был Мних.

В разгар весны, когда море от межсезонья угомонилось, из Константинополя вышел византийский флот, оснащенный разного рода оружием. По пути близ берегов Малой Азии к нему присоединяли вспомогательные и дополнительные части с островов и морских фем в заранее установленных местах.

Всего в экспедиции участвовало более трех тысяч судов, на которых было более ста тысяч человек, десять тысяч коней, не считая военного снаряжения. Такая армада произвела устрашающее впечатление. Разрозненные сарацинские корабли, спасаясь, пытались уплыть, но были сходу атакованы и под секретным сверхмощным оружием – греческим, или живым, огнем – были сожжены, пошли на дно.

Почти полностью истребив неприятельские корабли, Никифор, досконально изучивший этот остров, беспрепятственно подвел византийский флот к удобному пологому берегу, куда сбросили заранее приготовленные лестницы, по коим высадили с кораблей всю пехоту и конницу.

В то время Крит – богатая, благоухающая страна. Своему двоюродному брату по материнской линии армянину Иоанну Цихимскому (Курпуа) сразу же по высадке Никифор поручил произвести разведку в неприятельской стороне. Этот отряд, в количестве тысячи человек, в обильной пожитиями стране сразу же предался грабежу, насилию, и без всякой осторожности рассеялся. Этим воспользовались сарацины. Отряд почти полностью истребили, Цихимский попал в плен.

Узнав об этом, Никифор послал на выручку десятитысячную конницу во главе с Астархом. Цихимсию отбили. И очень трогательной была встреча двух братьев, двух будущих императоров Византии, заклятых врагов… Но это впереди, а сейчас навстречу Никифору эмир Крита выдвинул войско в сорок тысяч человек. Силы были неравные, сарацины были разбиты, кто уцелел – бежали с поля боя, рассеялись по стране, укрылись в горах, а эмир заперся в своей резиденции Хандак, куда вслед сразу же направилось византийское войско.

Никифор знал неприступное положение крепости, защищенной с одной стороны высокой скалой, с другой – морем, которую нелегко было брать силой, так как при естественной защите она была окружена стенами, по которым могли разъезжаться две повозки. Крепость охранял многочисленный гарнизон, имевший большой запас продовольствия. В этих условиях организуя осаду, Никифор предпринял ряд эффективных мер. Со стороны моря действовал флот, который не только отрезал крепость от морских сношений, но и наблюдал, чтобы извне не была подана помощь. Со стороны суши осаждающий отряд окружил город глубоким рвом и валом.

Ввиду такой угрозы эмир Хандака послал к своему бывшему вассалу весточку – исполнить приемлемое требование, лишь бы сняли осаду и убрались. По этой части Никифор еще не был главным, к нему приставлен был евнух Самуил, который и выдвинул условие – живая и невредимая Аза и в пять раз больше золота, чем взяли у Мниха за откуп двух сестер.

Это требование было исполнено. Счастье сестер от встречи было неописуемо, и Ана была поражена, до того прекрасно выглядела Аза, и немудрено – весьма дорогостоящий товар, холили сарацины, как могли.

Получив от Крита свое, Ана побыстрее хотела отсюда убраться, даже перебралась на корабль. Однако уплывать никто не собирался – основная добыча еще впереди. Никифор отдал команду – на штурм.

Из метательных орудий полетели в неприятеля тяжелые камни. Огромным тараном стали бить в ворота. Еще одна группа делала подкоп под стеной и заложила туда еще невиданное оружие, доставленное Мнихом из Китая, – взрывчатку из пороха. От сильного взрыва, по неопытности, во множестве пострадали сами осаждающие, но эти жертвы никто не считал, все поражены были результатом: возгорелись подпоры, и сразу две башни вместе со стеной, между ними находящиеся, треснули, обрушились, образуя огромную брешь.

Осаждающие с дикими возгласами удачи ворвались в город, где началась беспощадная расправа: убийства, насилие, погром. По обычаю того времени, Никифор предал город грабежу и объявил всех жителей пленными. Эмира, его сына и знатных жителей крепости вместе с богатой добычей погрузили на корабли. Остальное было предоставлено военным начальникам и простым воинам.

От тяжести груза корабль Аны все больше и больше погружался в воду.

– Куда столько? Мы пойдем ко дну, – волновалась Ана.

А лодки с берега все шли и шли караваном, а евнух Самуил все стоял на борту, и уже запутавшись в записях, приказывал все скидывать в общую кучу, и от горы драгоценностей уже и прохода нет, а евнух еще и еще требует, с угрозами гонцов на берег засылает. И, видимо, Никифор уже не мог более делиться добычей, и на пределе терпения, он сам приплыл на главный корабль, и Ана невольно подслушала потрясший ее диалог.

– Да сколько этому Мниху надо? – в пылу победы возмущался Никифор Фок. – Ведь я еще и в казну и лично императору немало должен.

– Дорогой патрикий, не забывайтесь, – с хладнокровным нравоучением отвечал главный евнух дворца Самуил. – Не «этот» Мних, а его превосходительство – Зембрия Мних. И не надо врать – за казну здесь никто не радеет. А что касаемо императора, то Константин Седьмой в дарах наших уже не нуждается, ему царствие небесное навечно дано.

– Как? – приглушеннее стал голос военачальника. – Откуда такие сведения? Ведь ни один корабль за эти дни не прибыл!

– Зато отбыл, – тонок и сух голос евнуха. – И ныне императором уже сын Константина двадцатилетний Роман – тупица и развратник; ему мы ничего не обещали… Так, кое-что пошлем, а для услады юных девочек и мальчиков, он их любит, и этого добра у нас теперь навалом… Так что не скупись, с тебя не убудет, а услугу помнить ведомо и добром по жизни отвечать. Вспомни, кем ты был до сегодняшнего дня? А сейчас вернешься в Константинополь триумфатором, героем, толпы людей и лично император будут тебя встречать, получишь высший воинский чин – и все это от кого?.. Не забывайся, от его превосходительства – Зембрия Мниха.

– А как же овдовевшая августа Елена Лекапин? – искал брешь в этих интригах византийского двора новый полководец.

– О-о! Я думаю, что новая царица Феофана, жена Романа, невзлюбит Елену и уже сослала ее и ее сына и дочерей на дальний остров в монашество.

– И Роман допустит, чтоб его родных…

– О-о! Позвольте Вас поправить!.. Не «Роман», а его величество – наш император Роман Второй!.. А родня у императора – претенденты на престол, значит враги… Так что, Ваше сиятельство – главнокомандующий войсками империи Никифор Фок, нам пора возвращаться, в Константинополе много торжеств, и все они для нас!

Этот невольно подслушанный разговор значительно умалил радость Аны от встречи с сестрой; ей все стало казаться подлым и омерзительным. И может быть поэтому, а может из-за своего положения она почувствовала резкое недомогание, настоятельно потребовала перевести ее на другой корабль, менее оборудованный удобствами, и отозвав с берега Астарха, не дожидаясь армады, ее корабль первым отплыл от Крита.

При подходе к Константинополю Ана предложила мужу:

– Может, минуем Босфор и отправимся прямо на Кавказ?

Однако Астарх ее, видимо, не понял, или сделал вид, что не понял:

– Я на службе императора, – браво ответил он.

– Императора вроде как нет, – из-за страха шепотом сказала Ана.

– Ана, нам лучше не лезть не в свои дела, – уклончиво ответил Астарх, давая понять, что тоже в курсе. И после долгой паузы. – Была бы империя, а императора найдут.

На этом их разговор оборвался, но не закончился, и вечером того же дня, продолжая тему, Астарх сказал:

– Просто так, бросив все и всех в Византии, возвращаться на Кавказ мы не можем… К тому же Мних нам это не позволит.

– При чем тут Мних? – вскипела Ана.

Астарх обвел взглядом людей на корабле, и шепотом:

– Здесь каждый третий – наверняка его человек. И так мне кажется всюду, там, где деньги в ходу.

Этот довод был не без оснований, и еще раз подтверждая это, к их изумлению, Мних, будто знал об их прибытии – встречал в порту Константинополя (капитан тайно голубей пустил).

– Ана! Астарх!.. О-о-о! Это Аза?! Какое очарование! Как я рад за Вас! Как я сам счастлив!.. Ведь вы моя семья! А как будет рад Бозурко! Ваш брат так переменился… О, Боже, сколько радости!

Первые часы по прибытии Ана еще гадала – кто для нее Зембрия Мних: скрытый деспот и губитель или искренний благодетель и близкий человек. Последнее определение явно превалировало – Мних всегда был рядом и во всем помогал, и посему остальное понемногу рассеялось.

В честь освобождения Аза получила из рук Мниха очень дорогие подарки, и в ее же честь, вводя ее в свет, Мних организовал пышное торжество, на котором присутствовал новый император – сын покойного Константина Роман II, тщедушный, неестественно, не по-царски, развязный юноша; его жена, властная царица Византии, повелительница Феофана, и почти все влиятельные люди империи, в их числе и Бозурко, недавно назначенный главным казначеем империи; и он постоянно рядом с царицей, и увидев Мниха, просто побежал навстречу, чем насторожил Ану. А когда брат, лучезарно улыбаясь, низко преклонился перед Мнихом, она вовсе в душе расстроилась. Правда, брат был не менее любезен и с сестрами и Астархом, из-за чего Ане вновь пришлось переменить отношение к Мниху, который вдобавок лично представил сестер императорской чете, и чуть позже на ухо Ане расшифровал следующее:

– Эта Феофана почти что та же Феофания… вторая жена этого придурка… достойная воспитанница евнуха Самуила… Впрочем, с иными неудобно дела иметь… Кстати, тебе нельзя так долго на ногах стоять, пойди отдохни.

– Я еще не устала, – светский каприз в голосе Аны, она за хозяйку этого торжества.

Самого же Мниха Ана впервые видела на таком многолюдном светском мероприятии. И Зембрия так скромно был одет, и так себя тихо вел, прячась за спины, что, казалось, он здесь случайный, даже никчемный человек, просто дворцовый доктор, а порой распорядитель, если не дворецкий.

На приеме тема одна – покорение Крита, и вопрос один – когда же прибудет национальный герой, полководец Никифор? И при этом вопросе все ищут глазами Мниха, что же он скажет по этому поводу? А Мних пожимает плечами, сторонится всех, вскоре и вовсе исчез, а прием продолжался до самого утра, и под конец, охмелев, разговор был о том же – да не о том; сколько богатств захвачено, как поделено, попадет ли что в казну, и как казной распорядится бывший раб империи Бозурко, ныне фаворит императрицы, явный ставленник Зембрия Мниха?

Сплетен, разнообразных и новых, было так много, что Ана, действительно, не рассчитала своих сил, и после приема у нее случилось недомогание. Отяжелевшая телом, она надолго слегла, и только став матерью, впервые встала.

Мних, и так завсегдатай в доме Аны, теперь здесь пребывал почти постоянно. Весть о сыне он встретил с ребяческим ликованием:

– Назовем как пророка – Моисей! – видимо, задуманное предложил он.

– Имя положено давать отцу, – урезонила Ана доктора.

Астарх дал сыну имя – Остак.

– На каком это языке? – возмутился Зембрия.

– На чеченском, – не без злобы отвечала Ана.

– Ну, да ладно, в этом уступлю, – радостно потирал ручки Мних, и следом жалобно. – Небось, уговор ты помнишь?

Ана низко склонила лицо, круглые капли слез стали падать на сына, крепко прижатого к груди.

– Пока кормлю – не отдам, – глухим голосом молвила Ана, еще на что-то надеясь.

– Конечно, конечно, – на все согласен счастливый доктор, – только позволяй и мне хотя бы понемногу с ним играть.

И какое там понемногу! Зембрия даже помолодел, до того он счастлив, все время с Остаком возится. А Ана ревнует, это вынести не может, и чтобы хотя бы этого не видеть, уезжает из дома, у нее и вправду много запущенных дел. А однажды Аза, побывавшая везде на Востоке и знающая многие языки, как-то удивленно сообщила:

– Ты знаешь, Ана, а доктор наедине с ребенком останется, только на иврите ласкает, и все время нескладную песенку поет – «вот-вот какую-то мессию заберем и отсюда навсегда уплывем».

– Я ему дам – «уплывем»! – бесится Ана, но самому Мниху так сказать не смеет. Правда, с тех пор пытается она доктора наедине с Остаком не оставлять и разговаривает с сыном на чеченском. А доктору вроде все равно, заражен он ребенком, только вот при матери ласкает на греческом:

– Ой, ты мой беленький, ой, ты мой синеглазый, ой, ты мой золотоволосый карапуз! Ну, просто чудо – весь в родителей!

– А в кого он еще должен был быть? – возмущается Ана. – Иль как Вы – смуглый, черноглазый?

Зембрию этот тон не задевает, и он, играя с ребенком, вроде о своем:

– Вот скажи мне, Ана, столько я к тебе молодцов-красавцев подсылал, а ты на своем Астархе уперлась. Почему?

И чтобы насолить Зембрия, она вызывающим тоном дерзит:

– Ласка женщины – в ушах. А ласки в жизни женщины – всего две: в детстве – от матери, и в ложе страсти – от мужчины; и только тот мужчина хорош, что шепчет на ухо – языком матери, – с этими словами она вырвала сына из рук Мниха, и не выдержав. – Более не смейте с ним разговаривать на непонятном языке.

– Это язык Бога.

– Да, только Вас Бог понимает?! – и чуть погодя, сильнее прижимая к себе сына, уже просящее. – А может, дочь? Ведь у Вас вроде по женской линии родство.

– Хе-хе, – с виду невозмутим Мних. – И по женской линии – тоже… А сын – есть сын, всегда…

– Не отдам! – впервые вслух взбунтовалась Ана.

– А я и не отбираю, – вроде отступился Мних. – Мы ведь почти вместе живем – как родня. – И чуть погодя, вновь забирая у матери ребенка. – И все ж – от договоренностей отступать негоже.

– Хоть убейте, а сына не отдам, – теперь уже прорвало Анну.

– А я и не отбираю, – вновь уступчив доктор, а Остак у него на руках. – У-у-х! Как ты похож на мать! Просто чудо мое, заменил он тебя. – И может, позабывшись, заигравшись, а может, нарочно. – А в Европе все такие светловолосые да синеглазые.

– Не нужна мне ваша Европа!

– Она еще не наша… будет, мы там все купим… А Богу они уже нашему молятся.

– Кто это «мы»? – аж дрожит Ана.

– «Мы» – это мы, – невозмутим Мних. И резко переводя тему. – Ой, чуть не забыл! Нам надо готовиться. Ты, Аза, Астарх и Бозурко, ну и я, все мы приглашены на ипподром в царскую ложу. Будет грандиозное чествование прибытия Никифора… Вот видите – вы, кавказцы, покорили Константинополь!

– Ха-ха-ха! – леденящим смехом натянуто засмеялась Ана. – «Покорили»! Уж Вы-то, Зембрия, знаете, кто кого покорил. Знаете, что именно по прихоти Константинополя, чтоб здесь кое-кому жилось жирнее, истребили всю мою семью, нас загнали в рабство, изувечили, растлили.

– Знаю, Ана, знаю, – грустно ответил Мних, – и моих перерезали, даже детей… А за что? За иную веру. А у самих вера одна – деньги, и идея одна – сладострастие. И сам я много лет даже из дому выйти не смел… Не-е-т, ты права. Нет никакой морали у империи, окромя как поедать окружающих, при этом сгнивая изнутри… И у нас не должно быть никакой моральной ответственности перед этим государством. Значит, надо их же методами бороться, иначе перережут и нас… и Остака… Мы должны присутствовать на чествовании Никифора, тем более, что нашей заслуги в этой победе немало, а поболее, чем всех остальных.

– Я не в форме, все костюмы малы, – еще пыталась воспротивиться Ана.

– О-о! Побойся Бога! – сразу же просияло упитанное лицо Мниха. – Поверь мне, ты стала еще очаровательней, скажем, женственнее… Да, и еще, я специально из Европы пригласил лучшего художника, чтоб нарисовать твой портрет.

– Зачем мне это?

– Это надо мне… и не только мне, – последнее он сказал вполголоса, и при этом Ана впервые заметила на лице Мниха какое-то отстраненное, тоскливое выражение – его мысли явно убежали далеко-далеко вперед…

* * *

В тот год зима в Константинополе выдалась на редкость суровая, затяжная, морозная, снежная. Как раз с началом весны прибыл к столице Никифор, а все дороги развезло, все раскисло, пообломалось, грязь по колено, не пройти, не проехать. По указу властей в городе собрали более десятка тысяч рабов, и они, без сна и отдыха, без еды и питья двое суток таскали от ближайшей каменоломни щебень и камни, все вычищали, выравнивали, буквально облизывали. И двое этих суток в городе в порту слышны были свист кнутов, ругань надсмотрщиков, и за эти сутки очень много рабов померло, и никто их не считал, и хоронить не хотели. Правда, была идея скинуть в море – корм будет рыбам, да вроде посчитали негуманным – приказали живым рабам собрать в кучу мертвых и поджечь, чтоб зараза не плодилась.

После этого город принарядили, всюду постелили ковры, понавешали шелковые занавеси, и как раз в этот момент прибыл Никифор в столицу. У Золотых ворот главный казначей Бозурко – украсил Никифора золотым венком. Затем триумфатор шел по городу, и всюду ликует, встречая полководца, народ. Главная церемония, как положено, на ипподроме. В царской ложе Роман II, его жена Феофана, окруженные пышным двором, многочисленной стражей.

Церемониальным маршем Никифор и его сослуживцы прошли перед царем, и после благодарности царя полководец с честью был приглашен в ложу, а по ипподрому продолжался парад, и каждый проходивший воин империи складывал на специальной площадке свой трофей в казну империи. Образовалась огромная куча из золота, серебра, драгоценностей. Здесь же ковры, шелка, слоновая кость, изделия из металла и дерева. И это лишь показательная часть, а еще есть кони и всякая живность, и под конец процессии длинная вереница пленников: и не только крепкие мужчины, зрелые женщины, много юношей, девушек и даже детей.

И здесь проявляется имперская заботливость. По заранее оговоренному сценарию эмир Крита и его сын Эмест не только помилованы, но даже названы почетными гражданами Византии, и старый эмир получает право совершать обряды своей религии.

К вечеру это торжество должно плавно переместиться в Большой дворец. Ана от толпы устала, и собираясь уехать домой, решила, хоть и натянутые у нее отношения с братом, а все-таки немного поговорить с ним, и было о чем. И в самом начале разговора к ним вальяжно подошла царица Феофана, более вольно, чем приличествует в свете, взяла под руку Бозурко.

– Ваше величество, позвольте откланяться, – Ана, быстро хотела ретироваться. – Мне уже пора кормить ребенка.

– О, Боже! – громко воскликнула царица. – Вы сами выкармливаете ребенка? Ужас!.. Позвольте, а как Вы сохраняете эту шелковистость кожи, эту статность, формы?

От присутствия брата Ана смутилась, а царица в том же капризном тоне:

– Раньше, говорят, Вы завсегдатаем были во дворце, в мое же царствование ни разу не засвидетельствовали свое почтение.

– Ваше величество, у меня ребенок, – извинялась Ана.

– Дети у всех есть. Я Вам рекомендую хорошую кормилицу. Ой, Бозурко, ну, стой на месте… какой ты нетерпеливый! – и вновь к Ане. – А Вы, между прочим, меня должны благодарить за этот брак. Эмест симпатичный мужчина – дали мы жениху жизнь. Хотя и говорят, что это сватовство – дипломатический ход. Так ли это, Бозурко? – Вылощенный брат Аны понимающе, как солдат, услужливо кивнул. – А Вы, – вновь к Ане, – обязаны быть на обеде, как никак, а Вы природный блеск нашего двора. Я Вам даже завидую, – и царица, замысловато скосив глаза, своей холодной липкой рукой не без страсти пожала руку Аны.

Теперь Ана вынуждена была идти во дворец. Она не могла понять, о каком браке шла речь? Теперь во дворце сплошь новые лица, так что Ане стало еще более несносно это светское торжество. И при Лекапине, и при Константине во дворце всегда бывало много женщин или женского персонала. Но то, что творилось сейчас, понять было невозможно. Не женщин, а юных, как чета императоров, девиц с развязными манерами и отуманенно-томными взглядами – просто кошмар! И что самое ужасное, впервые во дворце она увидела своего мужа Астарха, и вроде он на важной службе – начальник царской охраны, а вокруг него тоже увивается пара девиц.

Как ни гневись, а плюнуть на этикет двора невозможно. Разыскала Ана главного церемониймейстера евнуха Самуила.

– Мне давно пора ребенка кормить. Вот-вот потечет.

– О, да-да, понимаю… А Зембрия давно ушел, сказал, страшно по внучонку соскучился.

Примчалась Ана домой. Увидев сына на руках Мниха, пуще прежнего разгневалась. «Вы!» – только прокричала она, а далее, задыхаясь, не могла подыскать нужных слов. А Зембрия вскочил, не выпуская ребенка, и в почтительном тоне выдал совсем иное:

– Ана, не я, клянусь, не я. Браки на небесах заключаются. Пойми, это дело межгосударственное, сверхважное. – И жеманно искривив лицо. – И вообще – это от чувств, от глубоких чувств… спросите у Азы.

– Аза?.. Моя сестра?! – вконец была огорошена Ана.

В эту ночь ноющее недомогание овладело Аной: по ее разумению, долгая неволя исказила души родных – все они стали замкнутыми, недоверчивыми, всеми способами вели борьбу за собственную жизнь.

Чувства тоски и одиночества завладели сознанием Аны, и до утра пребывая в ознобе, она сквозь слезы и всхлипы прижимала к себе единственно родное существо – сына. Правда, наутро Ана сорвала злость на сестре; много нехорошего наговорила, и в конце:

– Знай я это, кто бы тебя выкупал, войну затевал?

– Все это не так! – со слезами оправдывалась Аза. – Я этого не хочу, не хочу быть сотой женой! Это сговор, меня принуждают!

– Сговор? Кто тебя принуждает?

– Бозурко, ваша царица… и все, кроме тебя.

– О-о-о! – завопила Ана. – Это Мних, его очередные козни, не позволю!

Будто ожидая этого, Мних в тот день не явился, зато явился сам евнух дворца Самуил и предупредил: к вечеру к Ане прибудет императорская чета, а вслед эмир Крита и его сын – будет помолвка.

– Дело государственной важности, – тонким голоском постановляюще заключил евнух. – Все должно быть чинно, благородно.

Фактически это царский указ, и Ане деваться некуда, более того, теперь и она успокаивает сестру, и сама рьяно готовится к приему.

– Его величество император Византии недомогает, – вечером объявил евнух Самуил.

Но с помпой прибыли сама царица и ее важная свита, в том числе и Бозурко и Никифор. Следом не менее торжественно прибыли сарацины. Церемония прошла быстро и незатейливо, с формальным соблюдением смеси различных религиозных процедур. И лишь к торжественному обеду незаметно объявился Зембрия Мних:

– Поздравляю, – прошептал он Ане, и заметив ее крайнее раздражение. – Ну, если ты недовольна?.. Это всего лишь помолвка. У тебя она тоже была.

Током прошибло сознание Аны, в ужасе она глянула на жениха Азы, а перед глазами всплыл образ Христофора Лекапина.

Через день жених Эмест и его отец соизволили вновь посетить дом Аны. И пришли не просто, а с роскошными подарками. С сестрами они лишь по этикету вежливо поздоровались, кратко пообщались, и в это же время, вроде бы неожиданно, появился Зембрия Мних. И доктор, вместе со сватами, к крайнему удивлению Аны, уединились в крайней, не обустроенной для таких гостей глухой комнате, и там о чем-то беседовали очень долго, и даже чай не позволили занести прислуге. Значит, скрытничают, что-то Мних вновь замышляет, думала Ана. И в подтверждение этого важные гости уходили столь озадаченными, что толком, как положено на Востоке, даже не попрощались, а в спешке пытались поскорее убраться, скрыться долой.

А Зембрия после их ухода, вытирая обильный пот с лысины, взволнованно твердил:

– Ох, какие жадные и коварные люди! Какие подлецы!

– Ха-ха-ха! – недобро рассмеялась Ана. – Вы смеете кого-либо уличать в коварстве?

– Не лезь не в свои дела! – завизжал Мних, и опомнившись. – Прости, Ана, прости… Просто все богатые люди подлецы и коварны.

– Это относится и ко мне?

– Хе, – простецки-глуповатая улыбка застыла на лице доктора. – Ты думаешь, что ты богата? Ты состоятельна, и это счастье… А богатство – ярмо. И богатый человек тот же нищий, забот не меньше, жизнь не в радость… И все же богатство манит, ой, как манит, словно опий или гашиш; от него не отстанешь.

Будто бы в подтверждение этого через пару дней, как и прежде с подарками и улыбками, с вежливыми поклонами явились восточные сваты. Мних вновь был в курсе, вновь так же явился, и так же они уединились. На сей раз тоже очень долго беседовали, правда, от угощения не отказались. По тихому уходу гостей Ана догадалась – коварный торг состоялся, остались нюансы.

Так оно и оказалось, троица встретилась вновь, и на сей раз обо всем, видимо, договорились; по крайней мере, стали смеяться, громко говорить, а уходя с восточными поклонами, с принятыми на Востоке поцелуями, с благодарностью и с любовью на устах.

Все это Ане надоело:

– Зембрия, – не выдержала она, – не устраивайте в моем доме тайные сборища. Всюду рыскает имперский сыск.

– Для нас, о будущем Остака забочусь.

– Извольте, об Остаке есть кому позаботиться… А в мой дом больше этот сброд не приводите.

– Какой сброд? Это ведь эмиры! К тому же все по-мирному, как сваты.

– Эти «эмиры» и «сваты» – нужны вам; у себя их и собирайте.

– Ана, позволь еще раз встретиться, – упрашивал Мних. – Официально они сваты, в гости пришли. Да и дом твой под тройной защитой: твоей личной, моей и императорской Астарха.

– Ладно, в последний раз, – сдалась Ана, и это потому, что подумала о своем: как бы Астарха без вреда уволить с этой должности.

В этом желании не только ревность, съедавшая ее в последнее время, а скрытый замысел. Службу Астарх бросить не может – почти постоянно во дворце. А уволившись – свободен: у Аны зреет план – бежать на Кавказ, кто захочет из родных – присоединятся к ней, но об этом только в последний момент, а сейчас, скрыто от всех, она сворачивает дела, кое-что распродает, собирает тайно капитал. Главное, чтобы Мних об этом не догадался. А Мних занят иным, и в продолжение просьбы Аны он вслух размышляет:

– М-да, такой пост Астарху оставлять – вроде глупо… А с другой стороны – надо ли этих развратников охранять? Вроде, теперь не надо… Да, ты умница, Ана! Из этого гнойника Астарха надо срочно убрать… М-да… К тому же он мне пригодится в ином деле.

– В каком «ином»? – зная Мниха, насторожилась Ана.

– Ана, дорогая, не волнуйся. Астарх мне дорог, как и ты.

– А я как верблюд в пустыне.

– М-да… Ты несносна… Завтра у нас здесь последняя встреча, будут еще гости… Ты ведь дала согласие?

Это согласие было условностью. А Мних собирал свои тайные сборища еще трижды, и теперь кроме сватов-сарацинов как бы втихомолку появлялись главнокомандующий войсками магистр Никифор и его двоюродный брат Иоан, теперь назначенный командующим войсками восточных фем, граничащих с давно утраченными провинциями Византии – Киликией, Сирией и Месопотамией, ныне принадлежавших арабским эмирам.

Эти встречи длились недолго. Как сходились, так и расходились гости, тихо, по одному. Вроде договорились, да, видно, не обо всем. В конце Никифор в одиночку стал наведываться к Мниху, и они долго что-то обсуждали, и однажды так повздорили, что Ана услышала знакомый по визгу нервный крик Мниха:

– Я из тебя сделал полководца, я тебя сделал главнокомандующим, и императором будет только тот, кто полностью исполнит это требование.

Перебивая Мниха, забубнил Никифор, и Ане ничего не разобрать, а потом вновь визжащий голос Мниха:

– Мне плевать, равно как прошлым, настоящим и будущим императорам, на эту империю, на этот народ, на эту казну. Впрочем, как и тебе тоже. А если слово дал, не трусь, держи, и, я клянусь, ты будешь императором.

Забубнил голос Никифора, только теперь совсем тихо и надолго, и вновь доктор своим фальцетом:

– Я думал, ты родня, такой же, как отец и дед, а ты?.. Молчи, и знай, носитель этой тайны – либо должен служить ей до конца, либо… ты и отсюда живым не уйдешь.

– О! – зажимая рот от страха, вскрикнула Ана. – Только этого в моем доме недоставало! – и она решительно бросилась к двери.

При ее появлении оба попытались застыть, как стояли друг перед другом, но по дрожащим рукам, мимике лиц чувствовалось, какое здесь зависло напряжение.

– Принести Вам чай? – нашлась Ана.

– Спасибо, я пойду, – натужно улыбнулся Никифор.

– Никуда ты не пойдешь, – угрожающе прошипел Мних, – пока не ответишь – «да» или «нет».

Щедрый пот, стекая со лба Никифора на густые черные брови, дальше блестящими полосками устремился вниз по скулам, так что казалось, будто этот молодой крепкий мужчина плачет, а может, это было и так, во всяком случае, вид у него был жалкий.

– Я жду, – уже тихо выдавил доктор.

– Да, Ваше величество, – полководец низко склонил голову, и из этой позы. – Можно я пойду, готовиться надо.

Как только Никифор ушел, Зембрия вмиг преобразился.

– А я чаю хочу! – счастливым был его тон, и вдруг резко закричал. – Стой! Не подходи к столу… Выйди… я сейчас приду.

Чай Мниха не ждал, а в столовой ждала свирепая Ана.

– Избавьте мой дом от своей отравы, избавьте мой дом от этих «богатых» людей, избавьте мой дом и меня от вида Вашей персоны… Вон! Вон, я сказала!