Текст книги "Учитель истории"

Другое дело на воде. Вот где простор, маневр, успех. (Но не будущее! А кто об этом, кроме как о деньгах, думает?) На необъятных пространствах Тихого океана испокон веков ежегодно случаются десятки разрушительных цунами и так называемые сейши, не менее страшное колебание воды вследствие мощных землетрясений. И как ни странно, если, допустим, землетрясение случается где-то в Андах, в Южной Америке, или на Аляске, или где угодно на морском дне, то цунами можно ожидать за много-много миль от эпицентра, скажем, на Гавайях, в Малайзии, или в Японии и на Камчатке, и при этом мощь волны, пройдя столь значительные расстояния, остается значительной.

Вот и решили ученые, военные, политики, словом, грамотные цивилизованные люди, то же самое искусственно воспроизвести. Уже десятки лет опыты идут с обеих сторон Тихого океана; успехи налицо, иногда по телевизору на весь мир показывают. Однако, как читает Малхаз по секретной переписке, и проблем чисто технологических (нет, только не морально-этических, ведь в интересах своих стран, своих народов, в общем, патриоты!) немало.

Первая. Почему-то с расстоянием мощь волны, не в пример природной, сильно угасает, разрушительный эффект очень мал, чересчур гуманно, так и уважать перестанут. Деньги на испытания не дадут.

Вторая (самая тяжелая). Как ни стараются, а строго направленного взрыва не получается, азимут распространения велик, и вроде целились в Аляску – попали в Чукотку, били по Японии – пострадал Сахалин (за это пожурили, да на дурную стихию списали); а вот целились на Гавайи – потоп в Калифорнии, вот это маневр, воинская доблесть, научная мысль! Посыпались звания, премии, чины!

И, наконец, третья проблема… Хотя какая это проблема? Лес рубят – щепки летят… Ну, понятное дело, взрыв на собственной, хоть и островной территории, без ущерба не бывает. Еще хуже с обратной волной. Вот у американцев ее вроде нет, или совсем мала, а у нас пока не получается; ну, понятное дело, у любого оружия должна быть отдача, наука требует жертв. А сколько у нас и сколько у них денег выделяется?

В итоге. Стратегия верна – только вперед. В то же время проблемы есть, да все они решаемы, превалирует прежнее мнение – еще больше увеличить мощь заряда, … по примеру «условного» врага, для борьбы с общим врагом – международным терроризмом…

Малхазу Шамсадову до этих военно-политических тусовок, иль разборок, дела нет, для кого-то он очередной статист, спутник свиней, и до его трагедии дела никому нет – его итог ясен, он попадет в волну. И хотя его идея в принципе не реальна, да других вариантов нет, и он хочет использовать этот, вроде бы тоже утопический шанс, – попасть не под волну, а на ее уходящий гребень.

Примерный срок следующего, последнего для Ивана Степановича, Малхаза и свиней «полигона», известен, и сам Степаныч это подтвердил, да проблема в другом – в какую сторону попытаются направить волну.

Если на северо-восток, в сторону Аляски, то конец: аккумулятора надолго не хватит в приполярной ледяной воде, тем более, что зима практически наступила. Если «пульнут» в направлении Японии – тоже беда, и что еще страшнее – застрянешь где-нибудь возле Курил или Сахалина в территориальных водах России и туда спасатели не сунутся. А вся надежда на них, на спасательный жилет Томаса Ральфа, на котором при промокании срабатывает спутниковый маячок.

Счастье, если удар направят в сторону той же зажравшейся Калифорнии, и еще лучше – на Гавайские острова. В той стороне и вода потеплее, и океан ничейный. И будто все остальное ерунда – главное, вектор удара ждет, как жребия, Шамсадов информацию из Москвы, гадает, куда ляжет курс. А ее все нет, или он не может распознать, ведь не все раскодировать у него получается.

А эти последние дни, в отличие от остальных в неволе, просто летят; Малхаз нервничает, сердце болит, да Степаныч рядом:

– Ты когда-нибудь таким костюмом аквалангиста с подогревом пользовался? … Надо потренироваться, ночью, чтоб не заметили.

Две ночи подряд вместо бункера в океан Шамсадов погружается. И конечно, тренировка нужна, полезна, но и до, и после страх перед водой, перед этим бездонным леденящим мраком не прошел, наоборот, еще больше усилился. А Степаныч не отстает, по-воински, на время заставляет Шамсадова костюм самостоятельно надевать, и снова и снова погружаться.

– Да-а, – защищаясь от ветра, пытается прикурить Степаныч, – Костюм уж больно велик… Пожалуй, это к лучшему… Напялим на тебя побольше моих шерстяных вещей, обмотаем полиэтиленом, а сверху костюм… А то батарей всего на двенадцать-пятнадцать часов хватает, в лучшем случае… И на голову хоккейную каску Андрея надо надеть, на первом этапе не помещает. Лишним весом не будет, твой спасательный жилет на сто двадцать килограмм, ты сам и полсотни не весишь. Придется от берега с грузилом плыть.

Иван Степанович не меньше Шамсадова занят, вдруг какое-то чучело из тряпья стал шить:

– Твой муляж на «полигон».

Мурашки поползли по телу Шамсадова, все в натуре представляет он, все больше и больше нервничает, боится, и главная напасть, сердце еще сильнее болит, и никакие микстуры не помогают, расслабиться не удается. А в сети полный кавардак, и, как понимает Малхаз, сами военные против столь резкого увеличения мощности заряда, а откуда-то издалека поступает команда – «исполнить». И даже в сеть заходить не надо – над самим островом витает дух беды, та высокая степень напряженности, готовая разрушить этот хрупкий мир. И вроде остались считанные дни, а Малхаз по исходящей информации догадывается – командир гарнизона неожиданно отбывает с острова. Степаныч подтверждает это:

– Крысы бегут.

– Тоже жид? – не сдержался Масхадов.

– Хуже, перерожденец – из комсомола в дерьмократы. Папа в Генштабе, а сынок – сопляк, в тридцать четыре года генерал-майор. Еще один успешный «полигон» и, небось, маршала получит… На подлодке уплыл. Гад.

– Худо дело, – озаботился Шамсадов. – Степаныч, Вам надо того, к семье.

– Надо, а на чем? … Мое дело хуже твоего. Я на службе, и бежать с поста не имею права, не привык… А твое дело иное – будь начеку. Я в комендатуру.

Было очень темно, хоть по часам и утро. Уже вторые сутки дул свирепый, пронизывающий северный ветер, неся с собой колкий, хрустящий мороз. Остров уже в снегу, белый, и на фоне беснующегося мрачного бесконечного океана, этот кусочек земли кажется праздником, чистым, уютным, родным! И настроение у Малхаза в это утро было отчего-то приподнятое, даже в груди не ныло; ведь первый снег всегда радость, новизна, и шел он в свой бункер, представляя, что идет в родную школу преподавать детям добрую историю. И почему-то ему представлялось, что сегодня компьютер даст ему добрую весть – удар на юг, на Гавайские острова. И тогда у него останется одна лишь проблема, за час до «полигона» нахально войти в сеть, воспользоваться ею, направив открытое послание Ралфу и Безингеру об ожидании в определенном месте Тихого океана, маячок наведет.

Как обычно нежным светом засветился экран, и Шамсадов сразу же насторожился. Постоянно перегруженный нужным и ненужным для Малхаза хламом секретный канал, за последнюю ночь почти пуст, всего одно короткое сообщение, и его он расшифровать никак не может. А потом, неожиданно, хоть в это время ранее такого не случалось, компьютер совсем завис, и как назло какая-то картинка с живописным пляжем, точь-точь Гавайские острова.

Сыро, холодно в подземном бункере, а Малхаз вспотел, и сердце вновь заныло, застучало; тыкает он, тыкает по клавиатуре – бесполезно, и вдруг за спиной замигала красная лампочка – сигнал тревоги. Нет, так невозможно, он должен знать курс, он должен передать информацию о начале. – «Что же делать? Что?» – весь он дрожит. – «Нет, не смогу, боюсь! … Это даже к лучшему! Это спокойствие, может, спасение?! Меня простят, отпустят! Ведь они люди, человеки! Умные, грамотные, управляют океанами и островами! А что я им сделал?! Я ведь тоже их, россиянин, был и буду им всегда! Я остаюсь! Я на земле! Я боюсь, боюсь этого чудовищного океана, я не свинья, … хочу жить, просто существовать, даже без зарплаты учительствовать…»

– Ты что, не видишь – тревога! Тревога! – даже грузного шага Степаныча Малхаз не услышал, или не хотел слышать.

– Я не смогу, не хочу, – вставая, сторонясь, залепетал Шамсадов, – и компьютер завис, курс не знаю, сообщить не могу… Утоплюсь.

– Что ты несешь? Все готово. Курс – на юг… Да и срок им известен – я Зинке звонил, … – и другим, осипшим голосом, – хоть ты постарайся спастись, – и он рванул Шамсадова за руку.

Океан буйствовал, рычал, будто знал о предстоящем. Частые неугомонные волны в непрекращающемся неистовстве бились о камни, острыми сосульками, словно белоснежными клыками, порождали у прибрежья зубастых чудовищ, пытаясь огородиться от оголтелых людей. А снег все шел, и казалось, только на остров, тоже стараясь обелить разум тех же людей. А люди торопились, всюду мигали лампочками, где-то, у маленького, уже опустевшего поселка, выла сирена – люди сами создают тревогу!

– Никогда в Бога не верил, а вот несколько дней молюсь за тебя, и Андрюшу… Зине сделали операцию, все хорошо, – свист ветра и рев волн заглушали Степаныча, он за последние дни резко сдал, сник, сморщился лицом, и голос стал другим – покорным, тихим, так что только по движению синюшных губ Малхаз понимал, что говорил старший по званию товарищ. – Бог тебе в помощь, Малхаз! Терпи, держись, расскажи Андрюше об этом шторме, – он его крепко обнял, трижды поцеловал, и толкнул…

Не будь за спиной Ивана Степановича, никогда бы Малхаз не посмел бы в эту бешеную тьму войти. И даже вспомнил о свиньях – с ними было бы легче. А так, назад шагу нет; с болью в сердце, с неописуемым страхом, с дрожью, он сквозь свирепые волны еле продвигался в громоздком костюме навстречу этому бесконечному мраку, ударяясь о камни, падая и еле вставая. И вот океан учуял его, очередная волна легко сзади лизнула, потащила в ледяную глубь. Кругом жуть, лишь всплывающие пузырьки видно. Груз в руке и океан тянут ко дну, жилет и его страх – к поверхности. Не раз он всплыл, обернулся – Степаныч требовательно махал рукой – уплывай, быстрее. А сам на самом берегу, на самом опасном месте находится. Только позже, подумав о нем, Малхаз прощально махнул рукой и, больше не всплывая, зажмурив глаза, быстро замахал ластами. Он от страха куда-то двигался, ничего не соображая, изрядно устал. Вдруг его что-то снизу толкнуло, вроде огромной спиной чудовище подперло. Выпустив груз, он с еще большим страхом всплыл. Беленькая земля, как игрушка, уже далеко, и как она к себе манит, там люди и свиньи! – «Нет, назад!» – он сделал несколько взмахов, любуясь землей, мечтая о жизни. И прямо на его глазах, словно от пинка по елке, снег с вершин острова резко спал, сделал их черными, и та расщелина – морщина на материнском лице, припудренная было снегом, вдруг разошлась, оголилась, как пасть мачехи, на все лицо, через весь остров, с кривым оскалом, так что Малхаз не смог туда плыть, застыл в неведении. А океан закипел, зарокотал, завыл пробужденным монстром, разъяренным дьяволом, встряхнулся во всю необъятную ширь, в неукротимую жалким человеком мощь. Закружило Малхаза в коловерти, засосало ко дну. И ничего он не помнит, не соображает, все кувырком, давит в ушах; лишь о твердь ощутил удар, тесануло его по зубастому дну, и вновь все кувырком, только зубы сжал, шланг чуть не перекусил, полетел обратно, … это миг на вершине горы. И вновь его взор на остров; как молотом по камню на много частей разбит, что-то внутри горит, взрывы как фейерверки вспыхивают, то ли люди, то ли свиньи, как муравьи в растревоженном муравейнике бегают, и все равно, там земля, там праздник, там свет; туда он хотел поплыть, да волна по-другому решила, как с горы, скатился он в другую сторону, в сторону бесконечной мрачной пелены, и в ужасе закрыл глаза, и долго-долго он больше ничего не делал, сдался стихии, только часто дышал…

Дыхательный спазм, удушье и кашель заставили его встрепенуться, открыть глаза, машинально сорвать маску, и только тут он почувствовал – левая рука почти не повинуется, и острая боль – тоже в левой ноге. И наверное, от этой боли мысль зажглась, дернула импульсом жизни, борьбы.

Его цель – добраться до нейтральных вод. Но он не знает, сколько проплыл: то ли милю, то ли тысячу; по крайней мере, острова не видно, и ничего не видно. Вроде еще светло; небо тяжелое, низкое, серое, но осадков уже нет, зато океан такой же хмурый, чужой, качает его с гребня на гребень, а когда летит в падину, кажется – больше он не всплывет, страх, что снизу чудовище зубастое его караулит, не проходит, давит в грудь.

И все-таки дух и сознание – великая сила! Первым делом он освободился от ненужных теперь тяжестей – кислородного баллона и шлема Андрея, спасших ему жизнь. Были бы видны небесные ориентиры, плыть бы, может, не плыл, хоть стал бы в сторону юга смотреть, там, может, тепло. А ему уже невмоготу, кисти, стопы и лицо, обдуваемое ветром и брызгами, уже коченеют. И он сделал попытку плыть, чтоб согреться – не смог; левая часть атрофирована.

…Страх – коварное зло… И когда стемнело, весь мир стал мраком, как могильная яма, и все мирно гудит, как заупокойная песнь, и, желая из этого вырваться, он изо всех сил закричал, и стало ему еще страшнее. Как жалок, одинок человек в процессе мироздания!

От бессилия, холода и страха он прикрыл глаза, и только тогда заметил – что-то на плечах мигает. Этот спасательный сигнал вновь вдохнул в него жизнь, он задергался, пытаясь согреться. А следом еще один символ жизни – кое-где заблестели звезды, и лунный свет стал сочиться сквозь небесную дымку. Но это уже мало его беспокоит, сознание затуманилось: то он что-то ощущает, то впадает в беспамятство, и лишь изредка, уже с трудом раскрывает глаза… И все ж он дождался, уже светлело, когда чудовище, вдоволь наиздевавшись, тихо всплывало, и он в блаженстве от приближающегося покоя, сам себе умиленно улыбнулся, обмяк.

…Страшная боль пробудила подобие чувства – какие-то существа, то ли люди иль звери, ломали его ногу. Он хотел, было, дернуться, но его пригвоздили, и словно исчезающее эхо он что-то еще слышал, как морской гул в ушах, и вновь приятный мрак.

Еще раз он, было, очнулся, когда его переносили, но это тоже окончилось приятным мраком под тот же океанский гул. А потом гул исчез, и непрекращающаяся качка исчезла, и откуда-то донесся женский голос и знакомый приятный баритон. – «Давид Безингер?» – Малхаз раскрыл глаза.

Просторная светлая каюта, красивая девушка-медсестра со шприцем, а рядом стоит высокий холеный Безингер, в белом костюме, гладит его единственно не перебинтованную правую руку, и на его пальце огромный старинный, вроде простой, перстень, может быть, Зембрии Мниха.

– Только не дергайся, не шевелись, – ласково на английском попросил Безингер. – Это все ерунда, заживет, – указал он на гипсы. – Хуже другое: ты перенес «на ногах» сильнейший инфаркт… Ничего. Все позади. К утру будем в Японии, туда уже слетелись лучшие кардиологи мира… Поседел, – погладил он волосы Малхаза. – А знаешь, о чем ты все время говорил в беспамятстве? Ха-ха! Ну, на чеченском – Богу молился, смеялся, с кем-то ругался, какого-то Степаныча, на русском, с собой звал, … а главное, главное, ты не раз четко кричал: – «Ана, спаси, спаси, и я спасу тебя!», и это на чеченском, на русском, на английском. Вот что странно?!

Учитель истории широко улыбнулся, и на родном:

– Чеченский выучили? … Тогда скажу. Знаете, почему охранники-иудеи из Хазар-Кхелли все разом померли? От облучения. Значит, в пещере с сундуком – сильная радиация, оттого там люди, особенно мужчины, никогда не жили, это место, как проклятое, испокон веков обходили… Нам, точнее Вам, нужен лишь датчик…

– Боже! Как просто! Как гениально! … Малхаз, ты чудо, ты гений, ты талант! – здоровенный Бесингер стал неуклюже обнимать больного, целовать, и, вдруг, резко бросился к телефону…

* * *

Лечащий врач, высокий крепкий мужчина с рыжей бородкой, по говору американец, второпях оставил историю болезни (его куда-то отозвали), и Малхаз, воспользовавшись моментом, полистал свое досье – на латыни и почерк дурацкий, да кое-что выяснил. До Токио он побывал в клиниках еще двух городов на севере Японии, дальше он и сам знает – беспосадочный перелет на небольшом частном самолете до Дюссельдорфа в Германии, а теперь его лечат в живописных швейцарских Альпах, где-то под Цюрихом; и вроде это частная клиника, да глаз Шамсадова наметан, многое повидал – безусловно, это очень старое, великолепно ухоженное владение приватно, охраняется от мира как тюрьма, но никак не клиника, хоть и масса современнейшего оборудования и медперсонала.

Сам Малхаз чувствует себя прекрасно. В новогоднюю ночь, вопреки возгласам врачей, даже лезгинку станцевал, и не просто так, а чтоб знали – темпераментно, азартно, с огоньком. Правда, после этого сутки встать не мог – все болело, и сейчас хромает, да это пустяки – сами врачи утверждают – время вылечит. Другое дело с сердцем. Вроде, не болит, и даже позабыл Малхаз, где оно находится. Однако, сейчас все внимание только к нему, замучили с исследованиями, прибывало масса врачей, в том числе и из Китая – целитель.

Как понимает сам больной, рекомендации уже готовы – кого-то, для утверждения решения – ждут, и это тоже очевидно – ждут Давида Безингера. Самого Безингера Малхаз после Токио не видел. Однако каждый день и по нескольку раз Безингер ему звонит, здоровьем интересуется. У самого Шамсадова позвонить возможности нет – аппараты «клиники» работают на прием, у персонала лишь местные рации, и даже компьютера с выходом в интернет здесь тоже нет – тщательно изолировали от нежелательных контактов.

– Ну, потерпи чуть-чуть, все не так просто, – по телефону успокаивает его Безингер. – Вот я прилечу, и все ты получишь.

– «Красивая, да для меня тюрьма» – весь день поглядывая из окон на заснеженные Альпы, думает Малхаз.

От Безингера он ожидает чего угодно, и ждет его самого. А тот то беспрерывно звонит, вроде праздно болтает, а то неделю вовсе пропал (это было еще в Токио); объявившись – тон иной, чуть недовольный, встревоженный; сейчас вновь пропал, уж две недели на связь не выходит.

У Безингера более десятка мобильных телефонов (и как до этого люди жили?), личный помощник за ним их носит. И если он не звонит, значит, в том месте сотовой связи нет – на Земле лишь два таких места – Антарктида и Чечня. Безингер сундук ищет! И в подтверждение этого первый звонок; голос злой, усталый. Разумеется, Безингер только о здоровье спрашивал, сказал, что в Нью-Йорке, вылетает к нему, и тут же фон женского голоса на русском: «Уважаемые пассажиры, предупреждаем…»

– В Россию не летите, – продолжил Малхаз, когда связь уже оборвалась.

Шамсадов думал, что Безингер появится через день-два, но тот объявился сразу же, поздно ночью, прямо из аэропорта, усталый, похудевший, насупленный.

– А Вы загорели, обветрились, – не без поддевки заметил Малхаз.

– Да, был в горах, … в Андорре, на лыжах катался.

– А я, грешным делом, подумал, кавказский.

– С чего ты взял? – встрепенулся Безингер.

– По оттенкам пороха и гари, – теперь голос строг.

– М-да, Шамсадов, – Безингер встал, подошел к окну, постучал пальцами по толстому стеклу. – Ты меня всегда удивлял… Да, я был в Чечне, и даже дважды, – Безингер подошел к больному, заложил руки за спину и, глядя вызывающе, в упор. – Тубус нашел, … а вот другую пещеру не найду. Нет там такой радиации; так, кое-где повышенный фон. Я все горы облазил…

– Под эгидой миротворца, – перебил Малхаз, – под опекой ГРУ, массад, ЦРУ? Ха-ха-ха! Так Вы Ану еще тысячу лет искать будете, и не найдете. К ней надо с чистым сердцем, с доброй волей, с душой.

– М-да, ты по-прежнему несносен, – вновь Безингер отошел к окну, – А впрочем, там, оказывается, уран вроде нашли, и шахты были, просто неперспективно, будто бы не в промышленном масштабе, и разработку месторождения закрыли.

– Брехня! – чуть ли не закричал Шамсадов. – В двадцатые-тридцатые годы в мире точно узнали, что такое радиация. И по моей версии, может, я и ошибаюсь, Ваши предшественники, а может, и конкуренты. Ведь, наверно, не только Вы этот сундук ищете? Так вот образованные искатели двадцатого века, как и я, поняли – охранники Хазар-Кхелли погибли от неведомой до этого болезни – радиации. И одна из причин выселения чеченцев в 1944 году – эта. Чтоб спокойно заняться поисками, используя достижения науки и техники, пробуривая бесполезные шахты. За тринадцать лет ничего не нашли – убрались.

– М-да, – исподлобья, поверх очков уставился Безингер. – Твоя фантазия бесконечна. Но доля правды и логика в этом есть… Я с дороги устал, да и поздно, пойду спать, завтра поговорим.

– Дайте мне маме позвонить, – вслед закричал Шамсадов.

– Завтра, все завтра, мне надо подумать. Ты, как всегда, меня вновь озадачил, – прикрыл Безингер дверь.

Как раз в эту ночь на одном из каналов Шамсадов случайно стал смотреть боевик с побегом, и сам об этом задумался, подошел к окну, как Безингер, постучал пальцем – бронированное, наверняка, всюду камеры, охрана – на сей раз вряд ли убежишь, надо искать другие варианты. – «А в принципе – что ему от меня надо?! Тубус нашел, картины и схему забрал. А сундук? А может, никакого сундука и нет, и не было в помине?» С такими безрадостными мыслями он долго ворочался в роскошной кровати, лишь под утро заснул, … и вновь она, божественная, красивая, грациозная Ана, с распущенными золотистыми волосами, будто сквозь окно к нему вошла: – «Ты прав – с чистым сердцем, с доброй волей, с душой!», – и она погладила его грудь, дольше там, где сердце, а потом по голове, и сказочно, обворожительно улыбаясь, – «Живи, как и прежде, с улыбкой! … Я рада, я жду!»

Хотел Малхаз об этом сне поведать Безингеру, да тот ни через день, ни через два не появился, только звонил. А когда, наконец, появился, Шамсадов был очень зол, начал с другого.

– Вы что, меня в рабстве держите? Дайте хоть матери позвонить!

– Боже! Какая ужасная терминология! И это двадцать первый век!

– Век, может, и двадцать первый, а нравы те же, – уже бесился Малхаз.

– Ну, не волнуйся, тебе нельзя, – теперь вновь очень заботлив Безингер. – Пойми, вокруг тебя все не просто. Может быть, еще сильнее скандал. Ты просто всего не знаешь – это политика… А мать твоя в курсе, что ты живой. Потерпи маленько, ведь ты не на острове – все у тебя есть.

– А остров есть? А Степаныч? – воскликнул Малхаз.

– Что? Кто? … Ах! Да, Андрюша замечательный парень, а отец, – без эмоций, – то ли погиб, то ли пропал – дальше с пафосом, – «при исполнении служебного долга, в наведении конституционного порядка и в борьбе с международным терроризмом».

– Это Вы путаете с Чечней.

– В данном случае – путаешься ты. А у нас в этом плане все четко.

– Да-а, четко, – подавленно выдавил Малхаз, и понурив голову. – Эх, Степаныч, Степаныч! А юнцы?!

– Ну, как говорится у русских – судьба… А ты не переживай, тебе нельзя… Вот, лучше почитай и подпиши эту бумагу.

– Хм, – злобно улыбнулся Шамсадов. – Правильно. Двадцать первый век! Донорское сердце. Может, у юнцов, что пропадают бесследно в Чечне?

– Глупости, не говори глупости! – замахал руками Безингер.

– Говорю, как есть! А мне мое сердце оставьте.

– На нем страшный рубец.

– Да, это рубец, это узел на память, на страшную память! – закричал в гневе Малхаз, аж задрожал, весь посинел и внезапно упал.

– Повторный инфаркт он не выдержит, – вбегая в комнату, кричал в тревоге лечащий врач.

– Я вас всех задушу! За что вам плачу! – орал Безингер.

До потери сознания напичкали Шамсадова уколами, вновь ставили капельницы… И вновь явилась она, сияющая Ана.

– О прошлом не забывай, но и не сожалей. А в настоящем думай только о будущем. Живи с улыбкой, с улыбкой живи! С чистым сердцем, доброй волей, с душой, – как и в тот раз, погладила она его грудь, голову.

И из виду исчезла, а из памяти – нет. С той ночи Малхаз, как в былые годы со своей широкой лучезарной улыбкой не расстается.

– Молодец, молодец, Малхаз, и врачи удивлены, – теперь все время рядом Безингер. – Пусть не донорскую, а операцию делать надо.

– Не надо, мое сердце теперь не болит, – всему миру улыбается Шамсадов.

А врачи шепчутся, не понимают. Под усиленной охраной повезли Шамсадова в Цюрих, в настоящую клинику, с супераппаратурой.

– Не может быть, твое сердце зарубцевалось, почти ничего не видно! – после осмотра воскликнул Безингер.

– Нервы стали в порядке, – констатируют врачи.

– Дайте позвонить маме, – с улыбкой просит Малхаз.

– Что там «позвонить», – Безингер тоже улыбается, но странно, по-своему. – На днях вылетим в Америку, и весь мир увидит тебя по телевизору. Станешь всемирно известным, будешь разоблачать Россию, ее зверства в Чечне, испытания на острове, и еще тебе подскажут.

– Никого я разоблачать не буду, – улыбка сошла с лица Шамсадова, – я гражданин России, и там живут мои мать, братья, жена, родственники и друзья. В своей драке сами разберемся.

– Ты что, с ума сошел? Ты знаешь, какая тебе уготована жизнь в Америке? … Только, что есть, скажи.

– Что было, что есть, и что будет? Там лучше меня знают, все расписано, как хотят – повернут, – и вновь улыбаясь. – А я в Чечню хочу, в свою школу, преподавать.

– Кому преподавать, там никто не учится!

– Не учатся – учителя нет. А мы должны знать свою историю, сохранять свою культуру, свой кавказский дух.

– Да, там война, варварство, дикость! Нет там культуры…

– Замолчите, – грубо перебил его Малхаз. – Уж, кто-кто, а Вы-то знаете, что даже тысячу лет назад там была культура на уровне Византии, и она еще будет!

– Малхаз, – наверное, искреннее сочувствие появилось на лице Безингера, – может, ты где-то и прав. Но в наше время губить себя в глухих горах, где не только света и дорог, но даже тишины от бомбежек нет – просто глупо… Ну, оставим политику, оставим бизнес. У тебя ведь дар, ты художник, ты осилишь любую науку.

– Наука, не считающаяся с традициями и историей, может породить только технократов. Таких несчастных людей, как Вы, которые, вроде бы имея все, не имеют главного – счастья, свободы, будущего.

– Малхаз, – насупился Безингер, – намекать на мою бездетность – как минимум – бестактность.

– Я не об этом, сам бездетный, – виновато улыбнулся Шамсадов.

– Ну, о тебе… – что-то хотел сказать Безингер, но Малхаз ему вновь не дал продолжить, будучи маленьким и шустрым, он, наверное, впервые за столь много лет знакомства нырнул под огромную руку Безингера, ласково обнял и, глядя преданно в лицо:

– Давид, у нас иная судьба, общая, единая. Нас Ана ждет.

Эту мысль Шамсадов хотел выдать давно, да никак не подворачивался момент, и он не решался, ибо теперь был твердо уверен, что Ана, сундук и все прочее – плод его чересчур богатого воображения и фантазии. Что все это не научно, сказки, слухи, вымыслы. А у Безингера это хобби, он так богат, одновременно одинок, и других забот нет, что в этом ищет развлечение, смысл жизни и даже свое особое предназначение. А Малхаз уже не юн, не очень здоров, не свободен; беглый чеченец, без паспорта, без денег, без очага, без наследников, но есть у него горы, школа, жена, и к ним он должен любым путем добраться, а легенда об Ане и сундуке ему в этом, действительно, могут помочь, надо Безингера на Кавказ завлечь, а там горы свои, пусть поищут.

– Ана нас ждет, – повторил он, глядя снизу своими карими проникновенными глазами. – Я ее почти что каждую ночь во сне вижу, это она мое сердце вылечила. И нас одних зовет, одних, – это он фантазировал. – чтоб у нас не было плохих помыслов, а было – чистое сердце…

– Добрая воля, с душой, – перебивая, продолжил Безингер, и взгляд его поверх очков устремился в никуда.

С застывшей мимикой, как от чего-то поразительного, Шамсадов отпрянул, а Безингер, уже тихо, шепотом, будто сам с собой, продолжал:

– Раньше я ее и ничего такого во сне не видывал. А вот сейчас, после последней поездки, я вроде окончательно разубедился, поставил крест на всей этой идее, а тут, просто наваждение. – Безингер перевел встревоженный взгляд вниз на маленького Малхаза, сам его обнял, и также тихо, будто по секрету. – Я даже хотел, было, обратиться к личному психологу, и знаешь, в ту же ночь, Ана вновь явилась, – он посмотрел под потолок. – Она здесь витает… На этом месте изначально стоял первый дом, куда несчастный Зембрия Мних, вместо гор Кавказа, привез Остака, сына Аны, в горы Альп. И…

Неожиданно свет замигал, вдруг погас, зажегся, вновь погас.

– Боже! – прошептал Безингер, он весь дрожал, и то ли от него, то ли сам по себе, Шамсадов тоже задрожал, испугался.

– Включите генератор! Дайте запасной свет! Такого никогда не было, у соседей есть свет. Где лампы? – послышалось из соседних комнат, по всему замку.

– Ничего не предпринимайте! – громко сказал Безингер, и вновь шепотом Малхазу, – Это Ана! – и крепче его прижав, – Она нас ждет.

– Пах! – будто бы с щелчком свет включился.

Одновременно с испугом, они посмотрели по всем сторонам, и также будучи в обнимку, все еще помаленьку дрожа, очень тихо:

– Знаешь, что она мне в прошлую ночь сказала? … – «Зембрия Мних, я жду тысячу и ради тебя еще пятьдесят лет, 1050 лет! До весны ничего не осталось. Стань человеком, с Остаком приди».

По сравнению с ультрасовременным, всемогущим Безингером, Шамсадов пуританин, в Бога строго верит, но к суевериям относится скептически. И хоть мечтает он любым, даже обманным способом на родной Кавказ попасть, а сейчас ему Безингера стало искренне жаль.

– Может, действительно, Вам надо бы к психоаналитику обратиться?

– Что ты несешь? – возмутился Безингер, отстранился от Шамсадова, и все еще глядя по сторонам. – Уж кто-кто, а ты, один из немногих на этом свете знаешь, что меня, почему-то именно меня из сотен наследников, нарекли Зембрия Мних… И много говорить не буду, а знаю, когда ты был взаперти в Лондонском доме, ты нашел древние записи Зембрии Мниха, и их читал.

– Я на иврите читать не умею.

– А тебе и не надо было это читать, ты и так все это знал по преданиям стариков… Тебе достаточно было просто полистать, посмотреть.

– А где схема? Где тубус? Картины? – всколыхнулось прошлое в учителе истории.

– Пошли, – махнул рукой Безингер.

Они прошли по длинным мраморным коридорам «клиники», спустились в полуподвал, и это стал подземный замок, а потом еще на лифте, тяжелые двери – галерея, но не такая, как в Лондоне, более современные вещи, и отдельный вход в зал, на трех стенах всего по одной картине – все ее – Аны, последняя написана на острове.