Текст книги "Учитель истории"

* * *

– Дядя Малхаз, дядя Мазхаз!

Шамсадов вскочил, в одних большущих синих трусах, с перетянутой в узел резинкой на боку. Дверь его жилища по распорядку Степаныча не запирается. Перед ним Андрей – красивый, высокий, в белой сорочке, в светлых штанах. Со спины Андрея, из дверного проема яркий свет высветил на лице юноши доселе незаметную мужскую поросль.

Вслед вошел Степаныч; и хоть ступает осторожно, а как медведь – тяжело, и вонь перегара, табака. Пришла и Зинаида Павловна; она не вошла, так бочком лишь одной ногой переступила избитый порожек.

– Папа, выйди, выйди, папа, – доселе неслыханные Малхазом мужские нотки прорезались в голосе Андрюши. – Папа, я прошу тебя, выйди. Я уже взрослый человек и могу иметь свою собственную гражданскую позицию.

– Ваня, Ваня, ну, иди сюда, … выйди, – дернула мужа Зинаида Павловна.

– Какой Вы худой, одни кости, – первое, что сказал Андрюша, когда дверь затворилась, и как бы исправляясь. – А Вы, дядя Малхаз, выпрямились. Вам уже лучше?

– Лучше, спасибо твоей маме, – широко как обычно улыбался Шамсадов. – А кости мясом обрастут, … жить если будем.

– Будете, будете, – увлажнились глаза юноши. – Дядя Малхаз, здесь паспорт не выдают, только в Петропавловске-Камчатском, и я расписку не дал. Ведь у Вас есть друзья, родственники, знакомые, кому бы я мог сообщить.

– И не смей, – оборвал его Шамсадов. – Ни слова об острове, ни о чем, тем более обо мне. Я-то что, но и тебя за три секунды уберут. Понял? Ни слова, – тряхнул он юношу за руку. – А подарок для тебя есть; на память, – только сейчас искрой пришла ему эта мысль в голову.

– На, – вынул он из дешевой рамки картину Аны, быстро свернул в рулон, – это не простая картина, береги ее… А просьба есть, если сможешь. В Москве сними с картины фото, сканируй на компьютере и, только посредством интернет-кафе, отправь послание на этот адрес, и оставь свои координаты в Москве, – и он по памяти назвал электронные данные Давида Безингера. – Если все будет удачно, к тебе наверняка прибудет высокий взрослый человек, говорит по-русски и по-любому. От него тебе вреда не будет, он очень влиятельный человек во всем мире, особенно в Москве… И главное, где я – не говори, мое имя не называй, об острове – ни слова, любое движение извне – мне конец. Военные президентам не подчиняются. Только одно для меня попроси – спасательный жилет Томаса Ральфа… Твое дело, если сможешь и захочешь, это жилет до меня как-нибудь доставить… Все запомнил? Повтори. Ничего не записывай, картину запрячь, и здесь, и на Камчатке – обязательно все обшмонают… Ну, спасибо, не получится – не горюй, только учись, ты наше будущее, будущее России!

С отъездом Андрея и его матери на подсобном хозяйстве – гнетущая пустота. Степаныч запил, точнее был в состоянии вечно пьющего человека без присмотра жены. Голодные свиньи, особенно их приплод, дико визжали.

– Нечего их кормить, – махал рукой Степаныч. – Все равно скоро все уплывут.

А Шамсадову жалко своих собратьев по предстоящему эксперименту, он заботится о скотине и поражается – сколько ж остается пищевых отходов? И если, как говорил Андрей, и на другом конце острова еще одно подсобное хозяйство, с собаками и другой морской живностью, то под землей ежедневно пребывает не менее тысячи человек. И вроде там шесть ярусов, док для подлодки и несколько шахт для ракет. Что только люди не придумают, чтобы школу, больницу и дорогу не строить?

И как ни странно теперь Малхаз с удовольствием рисует; вот-вот короткое северное лето закончится, а искусство – единственная отдушина, врата в спокойствие и миротерпимость.

С утра из отходов позавтракает Малхаз, тем же свиней покормит, а потом весь день никто ему не мешает лицезреть природу, этот бесконечный, необозримый, прекрасный даже на севере, удивительно щедрый мир. И так бы и жил он, отображая на холстах эту земную прелесть; и уже свыкся, вроде так и будет до конца его дней, и иного, да черт бы с ним, и не надо, видимо, Кавказ и Европа были во сне, в прошлой жизни, когда он был мал, а теперь он взрослый, и в соответствии с годами и климат ему предназначен. Ну, и живи, любуйся, познавай и твори!

– Тчамсадов, Тчамсадов – тревога, тревога, – вновь появились в жизни военные.

Хоть хмельной, а галопом бежит в убежище Степаныч. Смерти ждет, а не менее резвей за ним помчался Шамсадов. В сыром подвале обрешеченная красная лампочка мигает, не дает Степанычу сосредоточиться, не может он код бронированной двери сходу вспомнить. Наверное, с пятого раза правильно набрал, а Малхаз из-под мышки глядит – запомнил – 425К8560С, два оборота по часовой, четверть – обратно; толкай.

– Здесь раньше был командный пункт, – важно сев напротив окна, затарабанил пальцами Степаныч. – Проклятые жиды: направо-налево всяким проходимцам звезд понадавали, в Москве, небось, генералов не счесть, а мне, заслуженному офицеру, все полковника не дадут. А я – двадцать пять лет! И все на севере.

Шамсадов этот брех не впервой слышит, занят иным, его глаза рыскают вдоль стен. – «Нашел», – на шурупах силовой щит, однотонно закрашен; наверняка обесточен, а может, и нет, – чем черт не шутит. И Малхаз уже обдумывал, как все это проверить, как вдруг, прямо под ним все зарычало, и такой взрыв – его буквально подкинуло и бросило на пол, и на него всем весом опрокинулся Степаныч. И пока они пытались встать, второй взрыв – еще мощней, все содрогалось, вот-вот железобетонная плита упадет, и так они даже не посмели встать, а разбуженное чудовище с морского дна дважды, вновь сотрясая мир, рыча, требуя жертв, приползало на остров, и не насладившись лакомствами «полигона» поползло дальше, оттого на бронированном стекле бункера не просто щедрые брызги, как в предыдущий раз, а толща воды, будто бесцветный, голодный язык, дважды облизал он стекло, Степаныча и Малхаза унюхал, может, приползет вновь?

– Фу, ну, гады, совсем оборзели, – тихо сказал бледный как мел Степаныч, когда замигала зеленая лампочка отбоя.

А из бункера вышли – то же самое, будто ничего и не было. И лишь вечером, пойдя на свой «полигон» рисовать, Малхаз, как обычно любовался природой; птенцы совершали первые полеты, а он неожиданно, на знакомом месте споткнулся, упал: уже не трещина, а значительная расщелина сквозь монолит скалы поползла в океан, и она еще узка, с ладонь, но видно глубока, как морщина на лице матери, схоронившей сына…

– Гады, сволочи, жиды, всю страну узурпировали, – на следующий день кричал Степаныч, возвратившись из гарнизона; и вечером, уже изрядно поддав, со слезами на глазах. – Андрюша не поступил, на место восемь человек, по конкурсу не прошел, своих протащили. А платный – пять тысяч! Не рублей, а их, жидовских, долларов стоит… Ух! Гады! Всех потопим, всех взорвем. Эти волны для них готовим, на них океаны погоним, устроим им новый вселенский потоп! И ни одного Ковчега не оставим, досочку не дадим, всех утопим, коммунизм расцветет!

А наутро, обеими руками обхватив больную голову:

– Андрюша в армию пойдет, как я, всю жизнь бедствовать будет, … а иного не дано; нет у Андрюши денег, нет у него жилья… Горе, столько лет служил, а даже крыши над головой для сына не дослужился. Зинку жалко, плачет дура, меня клянет. А я чем виноват? Служил верно, по Уставу!

Потекла жизнь в прежней колее, а тут, как-то поутру, побежал Степаныч в комендатуру. Вскоре вернулся; возбужденный, вроде радостный, а Шамсадова вдруг за ухо схватил:

– А ну, выкладывай, жиденыш, – что у тебя с моей Зинкой? Что?.. Ну, да ладно, в честь праздника – пока милую, – он отпустил ухо Малхаза, и еще пребывая в похмелье, смешно продекламировал: – «Как там Малхаз? Как там Малхаз?» – дважды спросила. А про меня: – «Еще пьянствуешь? Всю мою жизнь пропил, и сына хотел» … Ну, да ладно! Новость-то какая! Поступил Андрюша, поступил! Двадцать пять тысяч за пять лет сразу заплатили! … Слушай, Тчамсадов, а откуда у них двадцать пять тысяч? Может, где нашли? Да нет; это ведь мой сын, умница, гений! Ты ведь сам это говорил. Умные люди сразу распознали и заплатили!

– Небось, жиды, – не без язвительности.

– Сам ты жид порхатый. А ну, пошел вон, не порть мой кислород, засранец… А ну, стой, так что у тебя с Зинкой? Что ж это она так нежно о тебе интересовалась? … О! Сейчас не до тебя. То клялась, что сюда больше никогда не вернется, а сегодня уже срочно вылетает. Надо пропуск ей заказать, а то могут и не пустить на остров… Тчамсадов помоги, надо все постирать, порядок навести.

После обеда примчался бледный Степаныч из комендатуры:

– Пропуск Зине не дают.

У Шамсадова сердце больно екнуло.

– Ну, она ведь хочет видеть меня… Это ведь позор! Что, моя жена шпионка, иль предательница? Они забыли, чья она дочь? … Нет, я это так не оставлю.

Так бы Степаныч ничего бы и не добился, да, к счастью Шамсадова, кто-то, видать, подсказал, слег на сутки Степаныч в санчасть, поводов было много, и на этом основании дали Зинаиде Павловне допуск на остров. После этого Степаныч из санчасти сбежал, и счастье Малхаза оказалось под угрозой.

– Зинке рыбки надо наловить, надо попотчевать жену-красавушку, – побежал Степаныч в подсобку, и уже оттуда другим тоном. – Кто водолазный костюм трогал? – и злым выйдя наружу. – Ты – жид? Ты… Ничего, сейчас мне недосуг, но я с тобой разберусь, черномазая харя.

Как заправский конспиратор, первые сутки Зинаида Павловна даже не поздоровалась с Шамсадовым, а на вторые, ночью, в густой дождь, осень здесь уже наступила, она тихонько постучалась в дверь.

– Малхаз, я Вам так благодарна! Вот, не знаю, что это, на себя еле напялила, под кофтой пронесла. Досматривали, как шпионку, – она положила на стол пухлый пакет. – Я Вам так благодарна. Степаныч еще не знает, а этот человек, правда, я его не видела, для Андрюши купил и трехкомнатную квартиру в самой Москве.

– Вы и Андрей этого стоите, – своей неизменной широкой улыбкой сиял Шамсадов.

– Есть и плохая весть, – потупился взгляд Зинаиды Павловны. – Я знала, что эта картина не простая, глаз с нее не спускала, из-под носа увели.

– Я знаю, где она, – вроде важен Шамсадов.

– Послезавтра я уезжаю, … навсегда, – вместе с каплями дождя и слезы потекли по ее сочным щекам. – Я не знаю, что Вы замыслили, но поторопитесь… Я могу только еще на месяц отложить отставку Ивана, и вот, двести долларов, они везде нужны; здесь для Вас магазинов нет, но люди все на прилавках, все, везде продажны… А больше, не знаю, чем бы Вам помочь?

– Мне нужны аккумуляторные батареи для подогрева водолазного костюма, … пусть даже и подсевшие, вот такие, – Малхаз достал из-под кровати плоскую баночку, – или зарядное устройство.

– Не знаю, … завтра пойду в санчасть, в котельную… Если что найду – оставлю под крыльцом. Больше видеться не смогу, Степаныч подозревает.

– Ревнует, – усмехнулся Малхаз.

– Да ну, Вас! … А вообще, я поражаюсь Вашему самообладанию. Удачи Вам! Молю Бога, чтоб мы еще увиделись, только не здесь, – она крепко прижала щупленького Шамсадова, по традиции трижды поцеловала. – Храни Вас Господь!

И когда Зинаида Павловна уже выходила:

– Заберите у Ивана Степаныча все деньги, и спиртное слейте, ему же будет лучше.

И так совпало, что именно с отъездом Зинаиды Павловны, улетели все птицы, задули ветра, ветра, ветра, как обычно к зиме, будто со всех сторон, так что не укроешься. И круглые сутки дождь хлещет, океан бушует, ревет, у берегов пенится, слюнки пускает, «полигона» ждет.

Степаныч в тоске; то к свиньям пойдет, то к Малхазу пристанет, то пойдет в комендатуру – злой приходит, жена зарплату на сберкнижку перевела.

– Что-то картины твои не берут, халтуры лепишь, – недоволен Степаныч.

– А что рисовать, слякоть кругом. Да и надоели, видать, наши пейзажи. Мы могли бы авангардизмом заняться; вот что модно сегодня в мире, особенно в Японии пойдет.

– Так, займись, и побыстрее.

– Напылением надо, кислород нужен… Водолазный баллон подошел бы.

– Да? – зло мелькнули глаза Степаныча. – А заправить баллон – копеечка нужна.

– Деньги есть, – Шамсадов показал стодолларовую банкноту.

– Где взял? – вроде спокойно спросил Степаныч.

– Нарисовал, – натужно улыбнулся Малхаз, и он знал, что Степаныч как бык силен, но что такая у него прыть – не думал.

С удивительной проворностью Степаныч подскочил, скрутил Малхаза:

– Где взял? Где взял? Говори! – стал он его душить.

– Андрей, Андрюша, – успел выдавить Шамсадов.

– Что «Андрей»? – расслабил хватку Степаныч, но жертву не выпускал.

– Вы что думаете, – снизу, задыхаясь, еле выговаривал Малхаз, – оплата обучения и трехкомнатная квартира в Москве – все просто так?

– Какая квартира? – совсем освободил Степаныч хватку. – Ты о чем?

– Вы не в курсе? У вас квартира, шикарная, в самом центре столицы.

– Постой, постой, то-то Зинка проговорилась о мебели, телефон оставила… Ну, дела! … А ну, дай, – он выхватил купюру. – Еще есть?

– Последняя, – Малхаз достал еще одну зеленую бумажку.

– Знаю я вас, жидов, у вас всегда все последнее… Нас разграбили, подачки подаете.

Тотчас Степаныч переоделся, привел себя в порядок, со строгим видом ушел, таким же строгим, трезвым пришел, правда, в пакете стучала тара.

– Тчамсадов! – крикнул он, но не грубо, с оттенком уважения. – От Андрея привет… Говорит, тесть наследство оставил… Врет, тестя и похоронить-то не на что было, перестройка генерала нищим сделала.

А в тот же день, только ночью Степаныч вновь заявился, уже подвыпивший, с бутылкой и закуской.

– Ты что не спишь? Все мудришь? Давай выпьем, одному тоска, – и после первой рюмки, глядя исподлобья, – Я родил, я растил, а он, родной сын, десять раз о тебе спросил, а обо мне даже не побеспокоился.

– А что о Вас беспокоиться? У Вас все, как в сказке, обустроилось, – наверное, впервые, с вызовом, в упор глядел Малхаз.

– В этом ты прав, – почему-то тяжело вздохнул Степаныч, опустил взгляд, и подавленно. – Исполню я пожелание сына. Вопреки принципам, под конец службы, пойду на сделку, будешь «напылять» картины, но застану в момент… пристрелю, задушу… – тут он встал, и качаясь, тыкая пальцем. – И тебя, и развращенную тобой Зинку, и купленного тобой Андрюшу. Понял?! Всех придушу, всех! И не думай, никуда не побегу, не позову на помощь, сам, сам придушу вас жидов, вот этими руками.

На следующий день Степаныч был тих, даже пригласил Малхаза на обед, все расспрашивал, в каком районе Москвы квартира, далеко ли метро и прочее. Шамсадов этого ничего не знал, но врал, будто сам все натворил. И казалось бы, наступил мир, то ли сговор, по крайней мере, Степаныч абсолютно буднично передал баллон, наполненный кислородом, а выдал совсем сокровенное:

– На, – кинул он новую импортную аккумуляторную батарею. – Зинка там возилась с хламом. Знаю, ты под крыльцом забрал. Так той и на пять минут не хватит, выработалась… Эта с нуля, сегодня специально купил.

Малхаз даже спасибо не сказал, боялся лишнее слово сказать, в душе ликовал. Однако, в тот же вечер, как обычно хмельной вновь явился Степаныч.

– Что? Опять не спишь? Мудришь? Ха-ха-ха! Знай, я и мой сын – предателями не будем, нас не купить, понял? Что, хочешь уплыть, под водой? Ха-ха-ха! Идиот! Кислорода на полчаса, батареек – максимум на двенадцать часов. И куда ты доплывешь? Тысяча миль до земли. В ледяной воде, в вечный шторм? Ха-ха-ха, плыви, мне какая разница со свиньями ты или без них – все равно рыбки сожрут. Можешь сейчас плыть, плыви. Боишься? … А поплывешь, поплывешь, как миленький, … когда я захочу.

В следующие три дня Степаныч не выходил, и не от того, что пил, а от бушующей стихии. Сплошной, как прутья жесткий и холодный, непрерывно хлестал ливень, а ветер – не ветер, ураган, просто валил с ног, не давал вздохнуть, и Степаныч лишь высовывался из двери и давал команды Шамсадову – «разгрузи вагонетку с отходами, покорми свиней, принеси мне пожрать, шифер с крыши унесло, протекает, лезь, твою мать и хуже».

А у Малхаза самого в жилище окна повышибло, тряпками кое-как проемы забил, это мало помогает, холодно, и он пока ночует в свинарнике, простужаться ему никак нельзя, кое-как болезнь отступает, малейший рецидив, и его планы – насмарку, просто жизни конец. Но оптимизма он не теряет, ждет удобного момента, больше полагаясь на судьбу, … не вышло.

Только-только распогодилось, едва застенчивое солнышко появилось из-за небесной, молочной пелены и ветер стих, прямо как по заказу. Хотел было Малхаз с утра поскорее разобраться с собратьями по несчастью и заняться своими делами (это не только с аквалангом), да не успел, всего на день, точнее на ночь. Замигала красная лампочка, и он все еще раздумывал, надеясь на авось, да прибежал Степаныч: – Что не видишь горит, бегом за мной!

– «Все-таки жалеет меня», – думал Шамсадов, поспешая за огромным подполковником, ощущая застоялый перегарный смрад.

Вновь Степаныч не мог набрать код, а руки дрожат, и он уже сам был в отчаянии, Шамсадов не выдержал, нервы сдали, оттеснил офицера, играючи, бегло набрал шифр. У Степаныча водянистые, вдоволь залитые хмелем и кровью глаза полезли на лоб, даже рот раскрылся, лицо вытянулось. Но ни слова не сказав, он вошел в бункер и обмер; силовой щит раскрыт, вся компьютерная оргтехника Андрея здесь.

– Вот ты гад! – нет, не крикнул, а очень тихо, шепотом выдохнул Степаныч, медленно развернулся. Не только мысль, но и движения его стали вялыми, заторможенными. И пока он попытался было что-либо предпринять, начался знакомый хлопающий подземный гул, все затряслось. Этот момент самый противный. В оцепенении, затаив дыхание, на полусогнутых ногах ждешь, но не томительно долго. Взрыв, каких ранее не было, другой направленности и мощи, швырнул обоих к стене; тучный Степаныч застонал, сползая. А рот его все так же открыт, и взгляд туда же, на силовой щит, а мысль от удара, видать, прояснилась.

– Тчамсадов, Малхаз, спаси, беги, трибунал под старость – забыл тумблер вырубить!

Молнией выскочил Малхаз из бункера. До домов метров пятьсот-шестьсот. Бежал он, земли не касаясь, боясь упасть от повторного толчка. Потом споткнулся, чуть не упал на месте, где дважды ходит каждую ночь – уже не щель, не расщелина в ладонь, а полуметровая страшная трещина. Но любоваться некогда. Побежал он дальше. Степаныч тумблер не отключил, а дом запереть не забыл. Да у Малхаза есть ключ, Зинаида Павловна на всякий случай дала, вдруг Степаныч с похмелья пожар учудит; а таблетки с демидролом он сам в аптечке нашел, в огромную бутыль с мутным, вонючим самогоном щедро побросал, и за это сам может поплатиться. Так и случилось. Тумблер он успел вырубить, и даже мечтал до бункера успеть, но здесь наверху, почему-то гула не слышно, и тряски он не заметил, наверное, оттого, что сам в беготне. И тут, как швырнуло его, прямо под стол, дом резко дернулся, качнулся, хрустнули стекла. Бросился Малхаз к выходу, первым делом глянул на океан – все, вроде, спокойно, как обычно, слегка штормит. А его сердце странно, бешено колотится, вот-вот выскочит, давит в виски, дышать не дает, впервые он почувствовал тяжесть одышки, боль в горле, в предплечье, и сил бежать просто нет, все внутри горит, распирает, давит.

Знакомый, разъяренный рев заставил его жить, принудил бороться. От мощного глубокого подземного толчка происходит сдвиг, обвал или разлом морского дна, вода резко смещается, и от сильного перепада амплитуд, где-то недалеко в океане зарождается гигантская волна, которая расходится, как снежная лавина со склонов, в две направленные стороны. В открытом океане эта волна не страшна, и даже слабо ощущается кораблями из-за большого периода интервала, а встречая мелководье, волна резко вздымается, ее фронт кипит, пенится, злится, и с огромной силой и энергией обрушивается на природу, в данном случае на породившую ее островную скалу…

Издали увидел Малхаз несущуюся бешеную, как создавшие ее люди, беспощадную волну. Завороженный, наверное, с минуту наблюдал он за сдачей стихии. Чуть погодя вспомнил, что не в бункере, бросился туда, а сил почему-то нет. Зато по закону сохранения энергии – сколько киловатт люди взорвали, столько и в волне, обрушилась она стремительно со страшной неукротимой силой, с высоченной волной. Малхаз сделал шаг, второй, больше не смог, что-то внутри надломилось, от страха коленки подкосились, упал он навзничь, и лишь прикрыл несчастную голову руками. А рокот нарастал, все тряслось, вихрь воздуха, а затем и сама волна дотянулась жадно до Малхаза, цепким, леденящим языком хищника обдала его, лизнула, в свою бездонную пасть потянула с прожорливостью, да та расщелина, что морщина матери – спасла. Попал в нее Малхаз, да так глубоко и прочно – сдвинуться не может, застрял, и это вновь его спасло, от повторного, не менее голодного языка растревоженного морского чудовища.

Сам Малхаз никогда бы не выбрался. Отчаявшись кричать – умолк; океан рядом, штормит, любой стон глушит, будто специально на людей сердит. А тут и ранние приполярные сумерки наступили. Смирился Малхаз с судьбой и даже улыбнулся сквозь слезы – родная земля не отпустила, как положено, в своих объятиях хоронит его. И было совсем темно, когда луч фонарика забегал над головой, из последних сил он крикнул. Лица Степаныча он не мог видеть, но по голосу, и тому, как орошалось его лицо, знал – подполковник сквозь слезы, как родного спасал его. И отвел в свой дом, на свою постель уложил, и лишь потом, когда страсти, казалось, улеглись, без угрозы сказал:

– А ключ-то в дверях забыл?

– Зинаида Павловна дала.

– Я Зинку всегда дурой обзывал; дочь коммуниста-генерала, а набожной была. Теперь я понимаю – она всегда была права. Иди сюда, – он позвал Малхаза в комнату Андрея. Странное дело – одна плита полностью обвалилась и прямо на кровать юноши. – Если бы не поступил, приехал бы и спал бы Андрюша здесь…

– Нет, был бы в бункере, – логически пытался мыслить Малхаз.

– В том-то и дело, плита упала позже, когда наступила ночь, … и после этого, без особой надежды, я стал тебя искать… Фу, вроде, атеистом был, а в миг в Бога поверил, – и он обнял Шамсадова, – спи, отдохнуть тебе надо, бледный весь.

Наутро, после проведенной совместно ночи под одной крышей, Шамсадов встал первым, тихо хотел выйти.

– Малхаз, постой, дело есть.

Шамсадов насторожился, голос Степаныча, вроде, не груб, да и радости в нем нет.

– Ничего не спрашивай. Это вопреки положению. Исполнить последнее пожелание умерших, я три дня с собой ношу, – Степаныч достал пачку пронумерованных фотографий с 1431—1440, – Просили за упокой их душ помолиться…

– А что они так худы, скелеты?

– Сильное облучение… Юнцы, совсем юнцы, ровесники Андрюши, – схватился за голову Степаныч. – Что-то я ничего не пойму!

– А что тут понимать – у сильного всегда бессильный виноват.

– Ну, ведь были массовые казни, бандитизм и прочее-прочее.

– Было, все было, – взял фотографии Малхаз. – И пусть истина всегда где-то посередине… А из двух спорящих – виноват умный. И пусть независимый суд, а не кучка вооруженных головорезов с обеих сторон решают судьбы людей, тем более, заблудших несовершеннолетних.

– Не знаю, не знаю! – вскочил Иван Степаныч. – В последнее время в моей голове полный кавардак, ничего не пойму, – он жадно выпил полный стакан воды, и чуть отдышавшись, не глядя в сторону Шамсадова, твердо. – От принципов не отступлю: помогать тебе не буду, но и мешать не намерен… Как сказала бы Зина – все в Божьих руках!

И когда Малхаз уже был на улице, Степаныч вышел вслед, и очень тихо:

– Тчамсадов, у меня уже предписание на руках, через две недели уплываю, а до этого, … того… свиней.

– Спасибо, – так же тихо ответил Малхаз.

Этой информацией он уже владеет, и надо выяснить еще одно – самое основное; и хотя Степаныч нейтрализован, все равно времени в обрез, но сейчас не о себе надо подумать, а об убиенных юнцах.

Долго Малхаз совершал принятый религиозный обряд, слезы сами по себе текли, и одна печаль, а кто по нему молиться будет, и кто узнает, что он кончил жизнь здесь? От этих переживаний сердце, как и накануне, сильно защемило, так что он остаток дня провел лежа, вечером, в который раз полез в аптечку Зинаиды Павловны.

– Да-а, не сейчас бы твоему сердцу болеть, – выдавил Степаныч.

– Не болит, – свою улыбку постарался напустить Шамсадов. – Для профилактики, укрепляю.

– Ты лучше – сто грамм… Расслабься.

Впервые за много-много последних ночей он расслабился, демидрол помог. Лишь к восьми утра встал, за окном еще ночь, страшная непогода, ветер свистит в трубе. А что я мечусь, как рыба в сетке, что мне надо, если и юнцы, ничего в жизни не повидавшие, здесь погибли? – «Ноет мое сердце, я устал, больше не могу, боюсь, всего боюсь, жизни боюсь, борьбы боюсь, волны боюсь, даже просто от вида холодного океана – в дрожь бросает», – с этой мыслью бросился он в свою грязную, давно не стиранную постель, от озноба укутался, в калачик свернулся. – «Пусть последний день – я хочу спокойно пожить», – с этой мыслью он сильно зажмурил глаза; может, заснул, может – нет; да печальная, строгая Ана, как наяву открыла дверь, молчаливо вошла; лицо мокрое – то ли от слез, то ли от дождя; в упор долго свысока на него смотрела, и, ничего, совсем ничего не сказав, также печально вышла.

Вскочил Малхаз, а дверь, действительно, настежь, на улице непогода свирепствует, еще очень темно, а сердце, его выстраданное сердце бешено бьется, ноет, будто на высокую гору залез.

– Потерпи, потерпи еще немного. Дай свершить последний рывок, – поглаживал он левую часть груди. – Я тоже устал, тоже иссяк, но нельзя же сдаваться на полпути, вдруг сможем доплыть до Кавказа, похоронят нас, как положено, на родовом кладбище… А может, еще поживем? А? … Потерпи, ты сильное, потерпи, мое сердце, будь, как мой дух!

…Выбежал Малхаз на улицу, еще темно, только-только короткий северный день просветляется. Ветер свистит, хлещет дождь, океан в низине ревет, голодные свиньи визжат. А напротив свет горит. Подкрался Шамсадов, на цыпочки встал: разложил Степаныч на всю комнату водолазный костюм, что-то колдует…

Даже когда душил Степаныч, Малхаз ни на секунду не сомневался в прямоте его души, в его нравственности; знал, что Иван Степаныч – настоящий защитник отечества, вскормлен землей, человек от истоков, от сохи.

Правда, сейчас Шамсадову не до костюма, есть дело поважнее. Впервые не таясь, он идет в бункер, и идет не после обеда, не ночью, а с утра, открыто, как на работу, и от того, почему-то вспомнил он свое маленькое горное село, свою школу, что он человек самой мирной профессии – Учитель Истории, правдивой истории, той истории, какую другие не напишут, а напишут, наврут, себе в угоду сочинят, а может, так событие им видится, а для кого – гибель, порабощение, отказ от традиций, гонение; для кого – научный эксперимент, прогресс, роскошь и цивилизация, а для кого – хаос, разруха, смерть и нищета… – «Нет, не сдамся. И ты, сердце, терпи. Я обязан до конца довести свой урок Истории!»

…Уже с месяц, как Малхаз проник в бункер, со слабой надеждой проверить силовой щит. И к его удивлению, во всех гнездах питание есть. В тот же вечер димедрол полетел в самогон, а в ночь Малхаз вытащил из-под кровати всю оргтехнику Андрея, которую с увольнением Степаныча надлежало сдать; пустые коробки поставил на место.

Войдя в сеть, Малхаз ничего не предпринимал. Он просто параллельно присоединился к секретной системе и имел доступ ко всей входящей и исходящей информации. А эта информация заключается в том, что на экране одни лишь цифры, знаки, символы, вся корреспонденция зашифрована, ничего не понять. Из опыта Малхаз понимает, что используется современнейшая аппаратура, новейшие программы, в том числе и защитные. Связь через специальные военные спутники, и не один, правда, есть пробел; два раза в сутки, по двадцать-тридцать минут, когда спутники попадают в «тень» – связь «зависает».

Первая мысль – взломать защитную базу системы, проникнуть в программу. Но это не реально, тем более, в одиночку, да и средств для этого нет, а времени и терпения – вовсе. К тому же, сидя под носом у профессионалов – гибель.

Обучаясь в Лондонской лаборатории, Шамсадов проходил курс дешифровки, и хоть многое позабыл, все же некоторые элементы криптографии помнил. Вначале он попробовал самый простой вид шифрования – моноалфавитный, надеясь на русское «авось» – здесь не простачки. Потом нашел у Андрея на полке словарь русского языка и проверил систему одностороннего кода, когда каждому слову соответствует порядковая цифра, в пятизначной системе кодирования. Это тоже изначально было провальным. После этого он стал использовать двухстороннюю систему, пытаясь использовать обратный шифр. Потрачено уйма времени, да делать было нечего. Все бесполезно. В таких условиях, с такой защитной системой, с таким набором средств и времени – все бесполезно.

Малхаз был в отчаянии. И если вначале, на что-то надеясь, он всякий раз всю аппаратуру заносил, потом выносил, прятал в сооруженном рядом тайнике; то от разочарования даже перестал таскать – надоело, времени и сил на это уходит уйма. А по опыту, и оттого, что хотелось жить, а выхода нет, он знает, что нужно упорство, надо терпеть, в компьютер положено вслепую тыкаться, он подскажет, брешь всегда есть. И она нашлась, но совсем не там, где представлялось.

Дело в том, что на территории подсобного хозяйства был всего один туалет, общий, на улице, но, как положено, с удобствами, с подогревом, и это заслуга Степаныча, ибо он любил утром и вечером, иногда часами восседать в досужем месте, покуривая цигарки, почитывая газетки, в чем была его страсть. Понятно, свежих газет на острове не было и не могло быть, что ущемляло информированность Степаныча в новостях. Тем не менее, он ежегодно подписывался на все газеты, особенно коммунистического толка, и через месяц пришедшее «старье» читал от корки до корки, и когда Зинаида Павловна была здесь, она выкидывала эту макулатуру, а ее уже давно нет, и не стопка, а уже гора корреспонденции, и хоть у тощего, маленького Малхаза в туалете особых задержек нет, а плохое заразно, нет-нет, и он порой просвещается. И только сейчас, когда мучился с дешифровкой, он случайно обратил внимание на листы с набранным компьютерным шрифтом. Это свежая хроника событий из военной газеты «Красная Звезда». Взял эти листки, побежал в бункер. Боже! Как все просто! Ну, кто мог подумать, что расшифрованный самим компьютером газетный текст будет сканирован на листки для внутреннего пользования, и что какой-то Степаныч их вынесет, будет читать в туалете, а там их будет искать криптолог Малхаз?

Теперь, конечно, не все, но многое стало ясным. Как представляется Малхазу (а может, это не так), две ядерные супердержавы – Америка и Россия, несмотря на мораторий ядерных испытаний, полным ходом разрабатывают новые средства войны, и теперь для этого идут на любые операции, нещадно эксплуатируя потенциал стихий. Подземные ядерные взрывы позволили искусственно воспроизводить очаги землетрясений. Но от этого эффект мал. Ведь нелегко в стане неприятеля или неподалеку от него закладывать шахту для толчка, а на далекие расстояния землетрясение неэффективно, земная кора тверда, гасит разрушительные волны.