Текст книги "Учитель истории"

Правда, на этом неприятности не кончились, а вышли в иной оборот. По столице прополз слух – главный врач империи, врач царя Никифора, предатель Зембрия Мних задержан в Никомидии, доставлен во дворец и лично царь его пытает, допрашивает. И вдруг, буквально через несколько дней, всю столицу плотным кольцом окружили войска, императорские гвардейцы и наемники Византии обыскивают каждый дом, каждый закоулок, никого в город не впускают, не выпускают, в Босфор и по Черному и Мраморному морям кораблям ходить запрещено – главный преступник Мних умудрился бежать. И снова слух: сам бежать он бы не смог, уже был бессилен, замучен – кто-то прямо во дворце, из особо важных персон помог, и вновь все взоры на царицу, а она божится, плачет, сама угнетена, страшно испугана от этого происшествия. Оказывается, во дворце еще один тайный подземный ход был, прямо в море выходит. И побег полбеды – в царскую кухню отраву подбросили, благо, что повара на ходу попробовали. Так и это не все: началась во дворце паника, в десятки раз увеличили охрану, каждую щель стали обследовать и обнаружили в двух шагах от спальни Никифора скрывающегося мужчину: не исполнив убийство, сам себя заколол.

Видать, сам Мних о побеге и не думал, в перерывах между истязаниями Никифора он за огромное вознаграждение попросил знакомого охранника исполнить последнюю предсмертную просьбу – передать записку некоему Иехуде бар Меир, богатому византийскому купцу. Буквально перед самой облавой бар Меир вместе с семьей куда-то бежал, бросив все имущество, так что даже разлитая в тарелки еда была еще теплой. А записка попала в руки Никифора – на иврите завещание Мниха, всего два предложения: «Где „Мессия“, знает только Астарх – найдите его. Свою долю завещаю Остаку – сыну Аны и Астарха. Зембрия, сын Лазаря Мниха».

Быть может, это завещание и послужило непредсказуемому продолжению перипетий драмы. В одну как обычно в последнее время тревожную ночь на дом Аны напали неизвестные люди в масках, немногочисленную охрану из преданных Ане кавказцев – перебили, Остака увели… Уже прошла пара суток, Ана в истерике, и единственное что изменилось – домашний арест с нее вроде снят. В отчаянии мечется она по Константинополю – никаких следов, сын исчез. Сама Ана обвиняет во всем Мниха, утверждает, что он в свою Европу бежал, прихватив любимого Остака. Другие считают, это – дело Никифора, выманивает того же Мниха и Астарха – полумифическая «мессия», действительно, существует, обнаружилась, всем нужна!!!

* * *

Не все ночи плохи. В очень темную, дождливую, напоминающую о приближающейся осени ветреную ночь не из двери, не из запасного выхода, а из проема окна Ана покидала свой дом, и сквозь собственный палисадник двигалась чуть ли не ползком – шла к Астарху. Трагическую эмоциональность их встречи описать невозможно. Первым овладел собой Астарх, и он предложил план дальнейших действий.

– Больше здесь оставаться нельзя, пора сворачивать дела, как можно быстрее перебираться на Кавказ, в Аланию, в Хазарию.

– Так я это давно знаю, – сквозь слезы рыдала Ана, – уже много лет туда я переправляю все свое, а теперь наше добро. Ты ведь знаешь – около трех с половиной тысяч кавказцев из неволи я здесь, и не только в Византии, но и в Персии, в Сирии, с Крита и из Египта выкупила. Каждого не только одаривала, но и давала золото, чтоб доставили моему дяде, двоюродному брату отца, Дагоберту. Конечно, не все оказались настоящими кавказцами, а может, просто не дошли, но большинство честно выполнили поручение. И я достоверно знаю не только от своих посыльных, но и от знакомых купцов и послов: теперь у нас огромный дом с парком на берегу Сунжи в столице Алании Маасе, такой же на берегу Терека в Самандаре и загородный, высоко в горах, на Аргуне – на родине моей матери – Варанз-Кхелли. Между этими и другими поселениями я где улучшила, где новые построила дороги. Заложили четыре фабрики по изготовлению ковров и тканей, мыла, пряностей и оружия. В Маасе построила на арабский манер общественную баню и больницу. И в том же Маасе, и в горах, в Варанз-Кхелли – во все дома проведен, как и в Константинополе, водопровод. И на том же месте, в Алдах, военная база с полуторатысячным войском сплошь из кавказцев.

– Неужели это так? – воскликнул Астарх. – А я все думаю, сколько же ты работаешь, и где все богатство?

– С самого первого дня только о возвращении думаю, свои первые деньги – приз от олимпиады – тайно в Аланию переправила, все мечтала скорее туда уехать, и вот уже два десятка лет прошло, а я все здесь: то Аза, то Бозурко, то еще что, а теперь Остак… неужели здесь и помру? – и вновь заплакав: – Мой весет4949
  Весет (чеч.) – завещание


[Закрыть] – похорони на Кавказе, в Варанз-Кхелли, у самого Аргуна.

– Перестань, Ана, успокойся, не говори об этом, – сам чуть не плакал Астарх. – Найдем мы Остака, и Бозурко освободим, вот только в Самандаре зря ты дом построила. Небось, тудум Язмаш там еще жирует? Ничего, настанет и его час, я еще вернусь…

– Хе-хе, – сквозь слезы усмехнулась Ана. – С знакомыми купцами Мниха и ушли в Хазарию первые деньги. От многих источников известно – в одну лунную ночь со вспоротыми животами Язмаш и вся его семейка полетели в Терек, поплыли в Хазарское море рыбешек кормить… Что ж ты думаешь, зря меня родители родили, чтоб безнаказанно нас предавать, убивать, из собственного дома в рабство продавать? Нет! Не получится! На том же месте, помнишь, где стоял дом отца, Алтазура? Там же еще больше дворец построила… О, Дика5050
  Дела (чеч.) – Бог


[Закрыть], увижу ли я все это?

– Увидишь, увидишь, – успокаивал ее муж. – Скоро, вот увидишь, скоро мы отправимся на Кавказ.

Так оно и случилось. Кто-то гораздо бдительнее, чем императорская охранка, следил за домом Аны, а может, и за домом Радамиста. Стуком в дверь хозяин встревожил свидание супругов.

– К Вам неизвестный гость, – от такой неожиданности уже постаревший, сутулый Радамист совсем побледнел, был испуган, будто сам в чем-то провинился.

И пока супруги пребывали в растерянности, незваный гость без приглашения сам спустился вслед за Радамистом в подвал. Это был крупный высокий мужчина, плотно укутанный в грубую шерстяную мантию на монашеский манер, так что выпирала крепкая грудь и видны были только блестящие, смоляные, чуточку выпуклые, как у Мниха, глаза и орлиный нос.

– Иехуда… бар Меир? – узнала Ана одного из своих торговых партнеров.

– Простите, Ваша честь! – низко склонился один из богатейших купцов Византии да и, наверное, всего Востока. – Время торопит, не до церемоний. Вам, лично в руки, с возвратом, – он второпях вытащил из-под плаща плотный конверт.

«Ваше сиятельство – Ана Аланская-Аргунская! Особо распространяться не могу. В курсе происходящих событий. К похищению Остака абсолютно не причастен, не менее Вас скорблю. Правда, знаю, где он; там же, где и Ваш брат Бозурко – в темнице Большого дворца, и это дело изменника, самозванца Никифора.

Я немощен, измучен. И даже будь я здоров, повлиять пока ни на что не могу, так сложились обстоятельства. Нам надо срочно бежать. Остались считанные часы. Только будучи живыми и на свободе, хоть и в чужой стороне, да на твоей родине, мы сможем выправить положение, спасти Остака и Бозурко. Поверьте мне, я не пожалею ничего для этого, верну вам сына и брата. А сейчас, пожалуйста, очень прошу, выполни вместе с Астархом пожелание подателя сего послания.

С глубоким поклоном, твой искренний друг Зембрия».

– Без Остака я и шагу отсюда не сделаю! – нервно закричала Ана, в сердцах бросая на пол послание.

– Что там написано, что? – на чеченском спросил Астарх.

Рыдая, сумбурно, на родном пересказала содержание Ана, и они на том же, вроде непонятном для остальных языке стали о чем-то эмоционально говорить, со стороны – спорить.

– Вам возвращаться в Константинополь, в Ваш дом – нельзя, – словно понимая смысл, вмешался гость. – Арестуют. Путь Астарха уже выследили, наши люди в сыске до утра смогут сдержать ситуацию, а там – всем более спасения нет. Надо немедленно, прямо сейчас, уходить, только до зари Босфор в нашем распоряжении.

– Без сына никуда не пойду, – упрямо заартачилась Ана.

– Мы теряем время, – вроде бесстрастен голос купца. – И лучше по-доброму. – Потом угроза. – Мних очень слаб, его жизнь под вопросом… Только Астарх знает место затопления, и только Вы, сиятельная Ана, насколько нам известно, можете глубоко нырять.

– Вы о чем? – удивилась Ана, даже перестала плакать.

– Ах! – декларативно воскликнул бар Меир. – Значит, супруг Вам ничего не рассказал. Похвально, Астарх, похвально. Мних не ошибся в Вас!

– Люди! Какие-то страшные вооруженные люди окружили наш дом! Они всюду, – чуть ли не кубарем спустилась в подвал очень испуганная Артемида.

– Это наши люди, – будто успокаивал всех, важно сказал гость. – Вот утром появятся другие, которые тоже – на этом слове он сделал многозначительное ударение и выдержал паузу, – вас, Ана и Астарх, не пощадят.

– А моя сестра, Аза? – за последнее жалобно уцепилась Ана.

– Она уже здесь, – будто волшебник, все решает купец. – И все наиболее ценные вещи мы прихватили… Скоро светает… Ни у меня, ни у вас, хоть Мних категорически против насилия – выбора нет… Лучше подобру. Ведь едем в Хазарию…

На пенящемся в темноте бурливом сыром берегу, предчувствуя, что навсегда, пока не оторвали друг от друга, трогательно прощались с породненной семьей Радамиста. Вскоре мрачный силуэт Константинополя, с плененными сыном и братом, остался позади, растворился, как сон, в волнистой черни, будто его никогда в судьбе и не было. И лишь когда на востоке чуточку прояснился небосвод, в стороне, словно чудовище, из толщи воды появилось двугорбое очертание.

– Помнишь этот остров? – тоскливо шепнула Ана сестре. – Остров Басро Бейхами, где были в рабстве.

– Боги, – заскулила Аза. – Столько лет прошло, а словно один кошмарный день, в непрекращающейся никогда тоске…

– Да-а… Как тогда расстались с родными, так и сейчас. – Ана вновь тихо заплакала. – Неужели мы больше не увидим Остака и Бозурко? Неужели наш род иссякнет?.. Я думала, что со смертью Басро и Язмаша больше нет на земле плохих людей, а оказалось… как прибыли в неволе, так и убываем по нужде.

– О-о! Дела! Сколько мы с тобой вместе, и врозь, мечтали об этом дне, дне возвращения на родину, на Кавказ. И как он печален, невыносим… Чужбина то же рабство – отбирает свою дань!

Две сестры, уткнувшись в плечо друг другу, чтоб никто не слышал, тихо-тихо заплакали, а потом что-то тоскливое, ноющее на родном языке запели, и может, от этого, Ана не выдержала, бросилась к борту. Астарх и еще много пар сильных рук буквально уже на лету ее успели схватить. А Ана все извивалась, металась, свирепо кусалась, рвалась назад и очень долго душераздирающе кричала:

– Остак! Золотой Остак! Моя последняя кровинушка, мой маленький О-с-та-а-ак!!!

* * *

Когда справа по борту, на востоке, обозначилась тоненькая сизоватая, но уже четкая линия горизонта, маленький кораблик стало сильно трясти, и Ана с горечью поняла, что они в открытом Черном море, что Босфор и Константинополь с ее сыном и братом позади; может быть, навсегда, и больше она сюда никогда не вернется, никогда…

На рассвете испарений еще маловато и еще виден берег Азии, а потом солнце, уже не так нещадно, как в разгаре лета, но еще жаляще ослепило мир, в мареве сузило линию видимости; и если раньше, в любой, даже самой рабской ситуации Ана как-нибудь постаралась бы защитить свою все еще шелковую белоснежную кожу от жгучих солнечных лучей, то теперь на все наплевать, ее жизнь позади, мысль лишь о маленьком сыне.

Вскоре по курсу показался с виду торговый, да напичканный оружием большой корабль. Не раздумывая, Ана выполнила общую команду – перебраться.

– Вас хочет видеть Зембрия Мних, – первое, что услышала Ана на этом борту.

До сих пор она всегда видела и представляла себе доктора толстым, холеным, вальяжным, а перед ней лежал тощий, обросший старик с посиневшими губами.

– Ана! – слабо блеснули его глаза, на лице подобие улыбки. – Ваша светлость! Простите, что лежу пред Вами, – все еще большой, теперь костлявой прохладно-слизкой грубой рукой он обхватил ее кисть, поднес к губам, и вновь переходя на «ты», – Ты святая, святая!.. Как я рад, теперь с нами будет удача, ты наше божество…

Слабый, болезненный, долго непрекращающийся кашель сбил его речь и дыхание, так что он не мог продолжить, однако руки Аны не выпускал, и отдышавшись, потянул к себе, и сбивчивым шепотом на ухо:

– Больше просить некого, прошу тебя, … кха-кха-кха, прошу, похорони меня на своей родине, и хоть иногда посещай могилу.

– Чего? – грозно выпрямилась Ана, в недовольстве, в полный глас, – О какой «могиле» Вы мечтаете? А кто Остака будет спасать? – и мягче, – Зембрия, дорогой, Вам умирать нельзя, без Вас сын пропадет. Кто с императором Византии справится?

– Боже, Боже! Ты как всегда права. Ведь я нужен Остаку… Я должен, я обязан жить, я должен бороться до конца… Ана, со мной нет моего чемодана. Позови бар Меира, надо зайти в Никомидию, там мой ученик, доктор, у него есть снадобье.

Мних не знал – из-за его болезни, уже не он был главным на корабле и далее по миру; и самый богатый человек – Иехуда бар Меир, хоть и остался в тайной роли заместителя, но теперь заместитель не Мниха, а сообщество решило: новый лидер – бывший главный евнух Византии, всезнающий Самуил.

– Никаких отклонений, – сухо постановил Самуил, безсочувственно глядя на доктора. – Ты, Зембрия, пока еще живой, лучше посмотри-ка, правильно ли указывает курс твой любимец Астарх? – и далее на иврите, думая, что его не поймут, да Аза позже перевела. – Как поднимем сундук, этих безбожников за борт.

На что Мних, пытаясь привстать и придавая своему голосу твердость, на том же диалекте ответил:

– Безбожники – скорее, ты и я. И за борт полетят не они, а вначале ты или я, – и чуть позже, видимо понимая свое положение, просящее, – Ана с нами, она приносит удачу.

– С нами должен быть Бог! – пафосно постановил Самуил, уже не глядя на больного, а прищурившись, оценивая курс.

– Ха, – противно усмехнулся Мних. – Бога с нами давно нет, и не могло быть ввиду всех наших деяний.

– Что? – резко обернулся Самуил. – Замолчи, гад! – и он, несмотря на возраст и хилый вид, так ладонью хлестнул, что больной свалился с лежака, а Самуил, широко расставив над его головой ноги. – Из-за тебя, из-за твоей Аны и твоего тайного бегства в Константинополь все это произошло! Понял? Понял, свинья?

– У-у-г, – простонал Мних, и все же, усмехнувшись. – Что, и за тысячу лет до этого, что не могли взять сундук, тоже я виноват?

– Замолчи, замолчи, свинья! Тебе ближе не мы, а эти язычники. Думаешь, не знаю, на кого ты завещание написал? Тьфу, – полетела смачная слюна. – Как найдем сундук, там же скинем тебя, тебя, предателя, изменника, безбожника!

С этими словами, наверное, вконец пытаясь унизить и посрамить при всех бывшего лидера, Самуил замахнулся, чтобы ударить ногой Зембрию, да Ана, еще не понимая, но догадываясь о смысле перепалки, лишь слегка толкнула, и стоящий на одной ноге евнух, теряя равновесие, полетел, ударяясь о борт.

– Ты?! – еще не встав, заорал Самуил.

– Не «ты» – а Ваше величество, – подбоченившись, встала над ним Ана. – И не забывайся – ты евнухом был, им и останешься.

Страсти только начали разгораться, да вмешался здоровенный бар Меир. Он бесцеремонно оттолкнул не кого-нибудь, а евнуха Самуила, что-то едкое ему сказав. Несколько незнакомых Ане людей первым делом позаботились о Мнихе, с упреком глядели на Самуила.

В полдень, в зной, когда весла безмолвно болтались в морской волне, эти же люди, теперь уже у лежака Мниха, о чем-то долго спорили, видимо, к общему решению не пришли, правда, команда – «грести», – повторилась. И вскоре, еще задолго до заката появилась на горизонте гряда искомых скал.

Как и в ту, бушующую ночь, забилось сердце Астарха. Вот одна, вот вторая, нависшая громадная глыба, мимо которой их пронесло, а вон уже виден не только маленький остров, но даже корма затонувшего корабля: то покажется, то исчезнет в волне, и там уже какая-то маленькая лодка, уже ныряют люди в поисках сокровищ.

При виде быстро приближающегося большого корабля эти кладоискатели стали спешно собираться; уйти не смогли, перехватили, связанную троицу из местных бедняков бросили на камни острова.

Тут же, пока еще солнце не село, несколько человек, в том числе и Астарх, стали нырять, – сундук, хоть нечетко, (вода уже помутнела), но виден – на месте, до утра, приходится переждать.

Обнаружение, хоть и на дне, мессии всех возбудило, подняло настроение, восстановило пошатнувшийся было авторитет Мниха. А сам Мних кое-как присел, и пытаясь тоже смотреть за борт, не раз повторил:

– Ана с нами, значит, все будет хорошо, она приносит только добро.

В густых сумерках, после обильной трапезы образовалось несколько групп по интересам. Астарх, его жена и Аза сели возле Мниха – у них общее горе – Остак, помочь ему может только Мних, а сам Мних нуждается в помощи – из окружающих никто помочь не может, вроде замкнутый круг. И тут, когда уже совсем стемнело, и вроде море угомонилось, тоже утихло ко сну, к лежаку Мниха тихо подошел бар Меир, и шепотом:

– Зембрия вам, а более нам нужен… Астарх, ты уже проделал этот путь. Лодка есть, двух помощников дам. Не мог бы ты до зари сбегать в Никомидию, по адресу, и привести доктора, ученика Мниха, или хотя бы от него лекарств?

– Сможет, – вместо мужа резко ответила Ана, – и я с ними пойду.

– Ты не иди, – оказывается, Мних не спал. – Если я был хорошим наставником, то доктор Земарх сам придет, а упрашивать, тем более вести насильно – не надо.

С зарею не получилось; солнце уже было высоко, когда доставили лично доктора Земарха с лечебным чемоданчиком. Сам Астарх лишь пару часов поспал и тоже присоединился к ныряющим. Ныряли почти все, даже евнух Самуил и здоровенный бар Меир. Использовали грузила и без них, и все божились – сундука коснулись, да зацепить крючком ручку, а тем более узел завязать дыхания и сил не хватает.

После полудня, когда уже все в конец выдохлись и стали отчаиваться, а Самуил нервно кричать, у Мниха, после первых процедур и долгого отхаркивания с кровью даже голос прорезался:

– Не мучьтесь, зря время не теряйте – только Ана сможет дотуда нырнуть.

То ли это был совет, то ли приказ, то ли просьба. Во всяком случае женщина стала готовиться, попросив всех мужчин, кроме мужа, убраться. В первый раз Ана прыгнула для разведки, даже веревки с собой не взяла. Во второй раз нырнула, долго не выплывала, не удалось. Перед третьим разом, будто ныряя за сыном, она тщательно настроилась, вооружилась грузилом, и так долго ее не было, что Астарх уже дергал веревки и хотел было вслед нырять; но как русалка все еще стройная, белая, гибкая, она довольная вынырнула из пучин, а Астарха сундук не интересовал, он впервые заметил другое и пытался, чтоб жена об этом не догадалась – волосы, те роскошные золотистые волосы, изрядно поредели, и даже, не как в том вещем сне, не стали серебряными иль белыми, а стали пепельно-сизыми, будто вовсе не ее…

– Ана! Ана с нами, она святая! Все будет хорошо, – уже громко кричал Мних о своем; от последних процедур он был явно во хмелю, так что и язык слегка заплетался.

К вечеру, то ли с севера, то ли, как на море бывает, отовсюду нахлынули тяжелые тучи, вода стала мрачной, грозно шипящей у бортов; но сундук уже вытащили из морских глубин, и только он коснулся палубы, бар Меир сразу же отдал команду – навстречу тучам – на север, и доктор Земарх с ними.

Через двое суток, преодолев уже немалый путь по штормящему Черному морю, на горизонте, словно призрак, неожиданно увидели большой, как и их, корабль, идущий встречным курсом.

– Приготовить огонь, – отдал было команду бар Меир, да, к облегчению, вскоре выяснилось – свои, тоже купцы.

Касаясь веслами, два корабля стали друг против друга, и очень долго, споря с ветром, кричали с борта на борт, и все на своем, а Аза шепотом Астарху переводит: на Дунай, и даже на Крым идти нельзя, там их всюду ждут; за Мниха и его подельников Византийским царем обещаны царские посулы, за пособничество – казнь; словом, любой сдаст, и ища мгновенного обогащения, многие не рыбу ловят, а высматривают корабль Мниха.

Встречный корабль ушел, а на их корабле более суток за весла не брались, не знали, в какую сторону плыть. Юг, запад и север – под стойким влиянием Константинополя, и в те части плыть опасно – взяли курс на восток – в сторону Хазарии, где верхушка каганата по вере вроде своя.

При появлении величественных заснеженных вершин Главного Кавказского хребта кавказцы, наверное, впервые за много дней счастливо улыбнулись, молчаливо переглянулись, завороженные родным пейзажем.

Эти места всем известны, только ночью подошли к берегу севернее хребта, стали напротив Тмутаракани, в порт не вошли, в поселение адыгов поплыли на небольшой лодке – во главе с бар Меиром и тут же Астарх, как-никак, а местный, тоже с Кавказа. У бар Меира всюду знакомые купцы, от них узнали мало утешительного.

Фактически Хазария распалась на две части. Северная – со столицей в Итиле, где большинство населения тюркуты, и южная, со столицей в Самандаре, где живут исконные кавказцы, и куда входят Дагестан, Алания и адыгские земли до Саркела и Крыма. Здесь с распадом арабского халифата вновь усилилось влияние Византии, кругом миссионеры Константинополя, всюду люди Никифора, известно, что корабль Мниха отплыл в северном направлении – на всем побережье их ждут.

Вновь ушли в открытое море, вновь долго думали, совещались, и теперь, все вокруг Зембрия Мниха кучкуются; он значительно окреп, даже порой, нетвердо, но ходит по палубе, он снова лидер, от него ждут мудрого решения – им надо прорываться на запад, а туда пути нет. И тогда, как-то утром, когда уже совсем по-осеннему мелко моросил дождь, был туман, и море, навстречу северным холодным ветрам, не на шутку разыгралось, закидало в волнах корабль, подозвал Мних Ану и Астарха.

– Слава Богу, я крепчаю с каждым днем, и думаю, пора подумать об Остаке, – ловко начал доктор. – Вот только сундук надо на время, пока уляжется, где-либо, в надежном месте схоронить… Ты, Ана, мне как-то давно рассказывала, что твоя бабушка-амазонка жила в неприступных горах, где мужчины жить не могут, те места обходят стороной, и что там есть таинственная, мало кому известная пещера на отвесной скале, прямо над озером.

– Да, – от упоминания своего сына возбудилась Ана. – Только раз в году, в день весеннего равноденствия от озера отражаются солнечные лучи и освещают эту вечно мрачную, безжизненную скалу и маленький вход в пещеру. Даже Аза туда не ходила. А я была более взрослой, и бабушка пару раз меня водила к сказочной пещере по единственной тропе горных коз. И она говорила, что в этой пещере долго пребывать нельзя – от злых духов кровь из тела высасывается, человек на глазах иссыхает, быстро умирает и…

– Не шуми, – перебил ее Мних со сверкающими от жизни глазами. – Как туда дойти?

– От Тмутаракани или Фанагории – двадцать дней пути до Мааса или Самандара, – вмешался в разговор Астарх, – а там, родина, еще пару дней в горы по Аргунскому ущелью.

– Зачем? Так опасно. Мои посыльные использовали иной, более короткий и безопасный путь, – выдавала свои тайны Ана. – По реке Кура через Грузию и, не доходя до Тифлиса, на север, там уже наша родня; и не надо идти по Тереку через Дарьяльское ущелье, а восточнее, по руслу Аргуна и при слиянии Аргуна и Маистихи – наш родовой город Варанз-Кхелли, и от моря весь путь за десять-двенадцать дней, а от Варанз-Кхелли до пещеры Бойна-тIехьа – рукой подать!

– Тише, не шуми! – вновь ее осадил Мних, он теперь никому не верил.

Видимо, информация Аны возымела решающее значение; в тот же день, правда, после горячих споров, корабль взял курс на юго-восток. Отныне вся ответственность опять легла на плечи выздоравливающего Мниха, и твердя, что это лечебная процедура, доктор все время ходил по палубе, выполняя некие упражнения, и как сумасшедший периодически полушепотом повторял:

– Ана с нами – это удача! Она святая, нам повезет!

В принципе так и произошло. Лишь у устья Куры они еще в чем-то сомневались, спорили; правда, выбора не было: трое кавказцев, Мних, евнух Самуил и еще четверо мужчин, как носильщики, сошли на берег, а корабль, под руководством бар Меира поплыл вновь на север, вероятно, это был отвлекающий маневр.

А та небольшая группа, вместе с сундуком, быстро отыскала в местном порту знакомых купцов, идущих в Хазарию и далее на Урал, на север, присоединилась к ним и, затерявшись в многочисленном охраняемом караване, продолжила путь по маршруту Аны. Однако, при подходе к Дарьяльскому ущелью, сославшись на торговые дела, группа от каравана отстала, и ввиду морозов и ранних снегопадов в высокогорье не без труда преодолела несколько перевалов, пока не достигла Аргунского ущелья. А там дорога под уклон, и в пологой, очень широкой пойме реки – завораживающая глаз красота пестрого густого горного осеннего леса – где сквозь красно-желто-бурые соцветия колоний березы, граба, дуба и каштана чернеют вечнозеленые сосны и тис. И после каменистой Передней Азии здесь такое разнообразие, изобилие, жизненная мощь; что попавшие сюда впервые разинули в удивлении рты, а Мних не выдержал, и воскликнул:

– Вот это красота! Действительно, Хаз-ари!

– Некогда нам любоваться: снег выпадет, наследим, – о главном беспокоился евнух Самуил.

И как ни рвались кавказцы к родному очагу – не пустили. В брод перешли обмелевший по осени Аргун, стороной обходя Варанз-Кхелли и другие поселения, пересекли несколько перевалов голых альпийских гор, на вершинах которых уже лежал свежий снег, а потом, в отличие от остальных гор, странная гряда мрачных каменистых кряж, только местами, в лощинах, да у подножия поросших редким подлеском и кустарниками.

– Будто из другого мира принесли эти камни, – удивлялся Мних. – А места, действительно, дикие, даже и следа человеческого не видно.

– После распада царства амазонок, видимо, сюда никто не ходит, и все тропы и дороги за эти годы заросли, засыпались, – беспокоилась Ана. – Я даже не узнаю многого, может, позабыла.

– Ты так не шути! – чуть ли не угрожал евнух Самуил, все время был недоволен, зол.

А в горах заблудиться несложно. Вроде все рядом, и все горы разные, а ходят они, ходят, оказывается, по кругу, и вновь, свои же обнаруживают следы. И все устали: голодно, холодно, ягодами на ходу питаются, всего боятся.

– Где твое озеро, где твоя пещера? – выходит из себя евнух Самуил. Он самый старый, быстрее остальных устает, все чаще привалы устраивает, чтобы не своровали прошлое, настоящее и будущее избранного народа, на сундуке калачиком отдыхает, но не спит, боится глаза сомкнуть, на всех, даже на Мниха недоверчиво косится. А сам Мних с виду не унывает, из последних сил, но держится.

– Ничего, ничего. Это даже лучше. Места и впрямь дикие, недоступные, лучше не придумать, – бодрит он остальных, а с Аной совсем ласково. – Ты не волнуйся, не торопись. Осмотрись, вспомни.

Ана не вспомнила… Осенью, да еще в горах, сумерки наступают скоро, а потом, очередная, хоть и на родном Кавказе, да мучительная ночь под открытым небом. И это родное небо, то ли на радость, то ли наоборот, несказанно расщедрилось: всю долгую, холодную, ветреную ночь впервые падал крупный, еще тяжелый, мохнатый снег, да так, что красочные листья быстро опали, и казалось, словно неведомый всесильный художник закрасил весь мир в чистый белый цвет, и для праздности внес на этот холст, вперемешку, мозаикой, множество иных, очень красочных, но, увы, уже безжизненных цветов; навевая на весь мир с зимой, однотонную тоску, печаль, сонливость.

Поутру снег валить перестал, да погода, под стать настроению путников – грустная, пасмурная, хмурая, и пока не раскричался опять евнух Самуил на Ану и Мниха, в одиночку побежал Астарх на самую высокую вершину в округе.

В стороне, где накануне особняком мрачнел оголенный, скалистый, остроконечный горный кряж – белым-бело, погода помогла – меж выступов, как хвост дракона суживаясь, чернеет сквозь ущелье, еще не замерзшая водная гладь.

– Нашел! Видно озеро! – закричал Астарх.

Вначале Ана и следом лишь Мних и евнух Самуил направились по еле ощутимому заснеженному выступу, и если, все еще гибкая горянка, может, от того, что когда-то бывала здесь, шла более-менее уверенно, на ногах, то преследующие ее, уже пожилые люди, с трудом волочились, поскальзывались, пока совсем не пали, и тяжело дыша, боясь смотреть в пропасть, поползли на четвереньках.

Издалека, со дна ущелья, на фоне заснеженной скалы, вид этой тропы был одновременно смешон и трагичен. А когда они вдруг резко исчезли, будто провалились, стало даже страшно, по-волшебному загадочно. И вновь, первой на скале появилась Ана, и значительно позже Мних и Самуил. Обратный путь они проделали весьма энергично, и судя по виду мужчин, по тому, как весело бегал кадык на испещренной морщинами шее Самуила, место их просто поразило.

Более ничего не обсуждая, лишь перебросившись парой фраз на своем, шестеро хранителей великой тайны понесли эту тайну в недоступное мрачное подземелье. Они вернулись только к ночи, когда вновь зарядил крупный, увесистый снег.

– Это хорошо, заметает наши следы, – был несказанно блаженен евнух Самуил.

Мних, напротив, был очень усталым, опустошенным, вялым; лишь глаза его недоверчиво на всех косились, и упав на очередном крутом перевале, он скатился вниз, зовя на помощь Астарха, и, улучив момент, жарко прошептал:

– По идее, вас троих мы должны умертвить, – и за шиворот крепче прижимая. – Однако, пока я живой …, и все равно будь начеку, женщинам ничего не говори.

Дойти до Варанз-Кхелли было немыслимо; сквозь ночь и снег, они пытались найти виденные накануне две большие скирды сена на одном из альпийских склонов. Скудную походную еду поглощали, как и раньше – вместе, а вот ночевать, не говоря ни слова, стали раздельно. Мних вместе с кавказцами зарылся в теплом, пахнущем летом и страдой, дурманящем сене, и одной фразы Астарху было достаточно: – «Первым сплю я».

Настроился было Астарх не спать, но пьянящий аромат альпийских гербарий сознание мутит, и горная трава, вроде и сухая, а стремится выпрямиться, все у уха шелестит, как мать в колыбели убаюкивает, а еще, мыши иль иная живность потревоженные все ерзают, недовольно возле снуют, глядишь, в храпящий рот заползут – да на все на это он уже вяло реагирует; глаза давно блаженно сомкнулись, и не может он уже противиться сну, и только на крик сестер: – «Все трясется, земля гудит, землетрясение!» – он едва-едва очнулся, еще пытался не то, чтобы высунуть голову, а открыть глаза, да жалящий окрик Мниха: – «Сами вы трясетесь, спите!» – как команда; и чуть позже, уже сквозь сон он слышал, как свистит в вершинах первая ночная зимняя пурга, и от того еще глубже хотелось залезть в сено, еще сильнее хотелось спать и не просыпаться. И все же от следующего женского визга он мигом из скирды: уже яркое, свежее утро, легкий мороз, безветрие, голубое-голубое чистое небо, солнце уже высоко, и весь мир блестит – глаз не раскрыть, как на родине, как на празднике. А сестры все встревожено кричат, и только тут Астарх заметил, что второй скирды-то нет, к зиме их на полозья ставят, – то ли от веса мужчин скатилась, то ли вовсе опрокинулась, словом, скирды нет, так, лишь местами, будто вылезшая из-под снега сухая трава, дорожкой, да еще один свежий человеческий след – туда и обратно, может, Мниха, а сам Мних последним из скирды вылез, как пугало весь в сене, спросонья все озирается.