Текст книги "Учитель истории"

А Мних на следующий день, будто ничего не бывало, заявился, и когда охрана его в дом не впустила, послал Ане записку: «Я привез подарки Остаку и хочу его видеть. Дом возьму штурмом. Не устраивай скандал и повод для сплетен. И вообще, знай свое место, не забывайся».

От злости сжав голову руками, Ана долго мучилась – выбора не было, угроза реальна, и все в ней верно. А сейчас ей надо еще немного перетерпеть – удобный момент – и она в принципе готова к побегу.

А что делает Зембрия Мних? Мних бросается на колени перед Аной и, жадно целуя ее руки:

– Ана, дорогая, прости, прости старого лысого дурака! Ну, не могу я без тебя, без моего внучонка!

Брезгливость на лице Аны, рук она не отнимает, терпит, может, боится, да умолчать не может:

– Остак Вам не внук, да и никто он Вам… и я тоже.

Будто это не про него, Зембрия в самом хорошем расположении духа пошел по лестнице вверх, и еще не видя ребенка, ласкал:

– Ах, ты, мой золотой, мой беленький, мой синеглазый бутуз! Вот какие подарки я тебе принес! – И неожиданно развернувшись у дверей в детскую. – А ты испортилась, ой, как испортилась, особенно характер… Это все Византия, с ее прогнившим, имперским климатом.

– Ничего, недолго осталось, – как молитву про себя шепотом произнесла Ана.

– Что ты сказала?.. Ах! Ты уже и сама с собой говоришь? Печальный диагноз… Слава Богу, вовремя я картину твою заказал. Ты на ней в полном соку, прелесть! Я ею каждую ночь любуюсь – ты на ней как живая: то строгая, то добрая, и всегда моя!

– А Вы и с Остака картину нарисуйте, а нас оставьте в покое.

– Хе-хе! Картину Остака я тебе вручу.

– Негодяй, дрянь! – тяжело задышала Ана.

– Ана! Прости, прости дурака! – Зембрия, несмотря на свою тучность, словно клубок, быстро сбежал с лестницы и вновь на коленях, вновь обслюнявливая кисть. – Прости, я твой раб, раб! Ты ведь знаешь – я твой раб!

И как ни странно, в ту же ночь в доме Аны появился редкий гость – брат.

– Ана, это ужас! Наши дела пойдут под откос, – буквально с порога кричал Бозурко. – Он ни в чем не виноват. Все знают – это дело рук Никифора.

– Ты о чем? – удивилась Ана, крепче прижала к груди сына. Так же встревожилась Аза.

– Ах! Какие вы счастливые, ни до чего вам дела нет! Эмир и наш жених бежали к своему родственнику – могущественному эмиру Алеппо, нашему заклятому врагу.

– Чьему врагу? – сух голос Аны.

– Врагу Византии, нашему врагу, – очень встревожен главный казначей империи. – Все знают, это организовал сам Никифор и его армия, а по доносу Астарха лишили сразу же должности, и более того, заключили под стражу, до суда. А мы знаем, какой здесь суд!.. Ана, спасай, спасай нас всех. После Астарха и за меня возьмутся, а следом и за тебя.

– А что я могу поделать? – теперь она тоже взволнована.

– Срочно скажи Мниху; он теперь всему господин, и все знают – твой раб.

– Ох, этот Мних! – простонала Ана, ничего объяснять и доказывать брату сейчас не хотела, и несмотря на ночь уже собиралась послать за доктором, как явился неожиданно освобожденный Астарх.

– Меня освободил лично евнух Самуил, – рассказывал родным Астарх. – И вот, вручил новый приказ – я теперь командующий особым экспедиционным корпусом.

Что такое «особый экспедиционный корпус», Ана не понимает, и не хочет понимать, она рада, что Астарх не во дворце и теперь будет постоянно с ней. И даже когда Зембрия Мних, все так же регулярно пропадающий у них, заявил: «Как я буду жить без моего золотка в экспедиции?», Ана не обратила на это внимания, и даже еще больше обрадовалась – Мниха не будет, ей легче бежать. А потом выяснилось – в этой сверхсекретной и сверхважной поездке лично император Роман II, оказывается, поручил дворцовому доктору Зембрии быть полевым врачом в отряде Астарха. И это не все – почему-то и Бозурко включен в состав экспедиции, он обязан что-то считать.

«О хитрый Мних, вновь обставил меня», – горестно думала Ана; ведь без мужа и брата – куда она денется?

* * *

Весна была в самом разгаре. Все давно расцвело, благоухало. Дни стояли погожие, теплые. Остак еще неуверенно, но уже топал и постоянно рвался на улицу. Заботясь о ребенке, Ана и Аза почти каждый день возили его на морской берег.

Аза моря боялась, а Ана, наоборот, каждый раз омывала руки и ноги в морской воде, и в один почти по-летнему жаркий день не выдержала, вопреки просьбам сестры вошла вначале в воду по щиколотку, потом по самое колено, а легкая рябь так и лижет, манит, ласкает заманчивой прохладой ее точеные, после родов еще более соблазнительные, пополневшие белоснежные ноги. И она не выдержала, думая, что еще молодая, бросилась в море, и ей стало так хорошо и приятно, что она далеко бы заплыла, если бы не отчаянные крики сестры и внезапный плач сына.

Хоть и было тепло, а вечером Ана потребовала затопить печь в своей спальне, укрылась двумя одеялами и лишь далеко заполночь, почувствовав тяжелую хворь, крикнула сестру и прислугу. К утру от жара она уже срывала с себя сорочку, просила открыть настежь окно.

Пригласили врача, однако сутки спустя ситуация еще более ухудшилась: жар стал сильнее, и Ана уже бредила, истекая холодным пóтом. По чьей-то весточке о тяжелой болезни узнал евнух Самуил и лично явился с еще двумя, якобы лучшими врачами Константинополя. Это не помогло. После нескольких бурных суток в бреду, в борьбе, видимо, организм сдался; Ана сникла, утихла, буквально сохла на глазах. И Аза, случайно услышав меж врачей: «Бесполезно, обширная пневмония», в истерике упала, клочьями стала выдергивать волосы, биться головой о пол, крича:

– Ана, не умирай!.. Помогите же, сделайте что-нибудь, или убейте вначале меня! Ана-а-а!

…Ана не умерла. Как было и прежде, очнувшись, открыв глаза, она первым увидела над собой обросшее, обмякшее, изможденное лицо доктора Мниха, его залитые кровью усталые глаза.

– Твоя болезнь остановила ход истории, и может еще повернуть ее вспять, – широко улыбнулся он, и теперь расслабившись, ноги его подкосились. Упасть не дали, тоже уложили в постель.

Однако Мних только два-три часа в доме Аны поспал, в тревоге проснулся, да встать не смог – все тело отбито. Вызвал он Астарха.

– Кризис миновал, – будто их подслушивают, заговорщицки шептал доктор. – Я здесь быть не должен, должен быть там. Верхом больше не смогу… Отвези, срочно.

– Рано утром тронемся, – по-военному четко отвечал Астарх.

– Не утром, а немедленно… помоги мне встать… о-о-о, все болит.

Позже, когда Ане стало значительно лучше, Аза со страшным изумлением пересказывала рассказ Астарха. Особый экспедиционный отряд, якобы под руководством Астарха, а на самом деле самого Мниха, в количестве ста человек, тайком пробрался на территорию, граничащую с Сирией, и в каких-то труднодоступных скалистых горах, с вершины которых в хорошую погоду было видно море, оказалась огромная, ранее обжитая, уже знакомая Мниху устрашающая пещера, где отряд и расположился лагерем, что-то выжидая. Костры жгли только в пещере, и дым по привычным щелям уползал ввысь. По периметру горы выставлен дозор, и только по ночам лично Астарх меняет караул.

– Ана тяжело больна, – как-то вечером с печалью заявил Мних, и как он об этом узнал, Астарх до сих пор понять не может, разве только птица, а человек, и даже зверь в лагерь не проникали. Или может, в пещере был еще один, только Мниху известный лаз?

В холодную ветреную горную ночь, вглядываясь то в близкое звездное небо, то в сторону черни далекого моря, Мних очень долго, мучительно выбирал, и под конец вслух заявил:

– Лично для меня – Ана важнее, и Остаку мать нужна. – И обращаясь к Астарху. – Выбери двадцать лучших всадников, возвращаемся в Константинополь.

– К утру будут готовы!

– Не к утру, а немедленно, подавай коня!

Тот путь, от Босфора, что отряд, правда, под конец таясь, проделал за четырнадцать суток, обратно проскакали за трое, выделяя на сон лишь четыре часа. Ели, пили на ходу. В каждом населенном пункте, не торгуясь, выкупали лучших скакунов, загнали не один десяток. Толстый неуклюжий Мних до крови стер промежность, и все равно подстегивал яро всех. И на корабле, переплывая на европейский берег к Константинополю, он не мог терпеть и сам взялся грести. А те несколько суток, что он выхаживал от смерти Ану, Зембрия ни разу, разве что по нужде, не отошел от постели больной, и если валился от сна, то ненадолго и только рядом, на полу, прямо на подстилке из барсовой шкуры…

«Так кто же ты, Зембрия Мних?» – в очередной раз задавала себе вопрос Ана, и так, склоняясь то в одну, то в другую сторону, она не смогла однозначно ответить, а мысль побежала далее, и она другое точно определила – Мних ныне отправился за своей сверхжизненной идеей – «мессией»; и эта операция наверняка очень сложная, сверхсекретная; по крайней мере, доктор к ней очень долго и кропотливо готовился. «Что-то страшное будет», – инстинктивно догадывается Ана. А следом мысль о брате. Почему-то Бозурко, совсем не военный, а отправился тоже на восток, правда, в свите главнокомандующего Никифора. От Бозурко вестей нет, зато из тех областей Византии тысячами бегут беженцы, доносят ужасные вести.

Со времен становления арабского халифата с востока на Византию не раз обрушивались огромные полчища, и значительные земли перешли под власть сарацинов. После свержения династии Оймеядов халифат распался на множество не совсем дружественных княжеств, и хотя с тех пор на Византию не оказывалось глобальное нападение, тем не менее, сарацины изредка совершали набеги на приграничные территории, правда, далеко вглубь империи в последнее время проникать не решались.

А тут происходит что-то страшное. Могущественный эмир города Алеппо ад-Даум обрушился на империю с тридцатитысячной конницей. И вроде в те области выдвинулась византийская армия во главе с самим Никифором, а города и крепости одна за другой покоряются, то ли просто сдаются, и по слухам, проводником у сарацинов служит бежавший «жених» – Эмест.

От этих ужасных слухов уже и в Константинополе царит хаос, все твердят, что византийская армия, не сумев оказать сопротивление, то ли разбита, то ли рассеяна, а сам Никифор трус и неизвестно где прячется. В этих панических условиях все гадают, когда сарацины подойдут к Босфору и осадят столицу.

К счастью византийцев, этого не произошло. Сарацины свободно и вдоволь награбив в городах империи, повернули обратно, отягощенные добычей и множеством пленных. И почему-то, видимо, по подсказке проводника, на пути из Киликии в Сирию ад-Даум повел свои войска не в обход по открытым степям, а на радостях напрямую, через узкое утесистое высокогорное ущелье – так называемые Киликийские ворота.

Вот тут-то, при подошве Тавра, практически на территории самих арабов, и поджидали Никифор и его войска, устроив за каждым утесом, перевалом и даже кустом скрытые многочисленные засады. По условному знаку – звуку трубы – внезапно началась атака. От неожиданности уже расслабившиеся от близости дома войска ад-Даума впали в смятение, началась настоящая бойня. Вся захваченная арабами добыча попала в руки Никифора, большинство было перебито, а сам предводитель – ад-Даум едва избежал плена, и с большим трудом, лишь с несколькими конными воинами спасся в родном Алеппо.

Враг был обескровлен, и оставалось только добить его в собственном логове. А Алеппо очень богатый город. Никифор окружил его и начал осаду при помощи стенобитных машин. Гарнизон города стал просить пощады и переговариваться об условиях сдачи. Никифор предоставил городским жителям свободу выйти из города и разрешил каждому взять с собой, что он мог унести. Однако это условие не было выдержано, и мусульмане подверглись беспощадному грабежу и убийствам.

Дворец эмира – редчайшее творение архитектуры – наполненный несметными богатствами, был опустошен, разрушен. Три дня в городе шли беспощадная резня, убийства, пожары и расхищения. В плен брали только красивых женщин и детей, пленных мальчиков отбирали в царскую гвардию. Богатства и дорогих предметов было в городе столько, что казалось, невозможно всем завладеть, все захватить и вывезти – многое просто сжигалось и уничтожалось.

Разнузданные византийские войска еще долго неистовствовали в покоренном городе, а в это время другая, не менее ожесточенная схватка началась в ставке главнокомандующего.

В разгромленном дворце эмира Алеппо победитель Никифор приказал восстановить раскуроченный трон бывшего правителя и, восседая на нем, уже приноравливался, примерял безграничную власть, и вокруг него уже исполняя не приказы полководца, а поклоняясь как перед самодержцем, в ожидании скорых перемен застыл новый цвет империи; и лишь один человек, хоть и прожил здесь вроде немало, так и не понял до конца всех хитросплетений и традиций византийского двора.

– Я главный казначей империи, и приставлен к Вам по личному указу его величества – Романа Второго, для контроля, – насупившись, гневился Бозурко.

– А я знаю, – надменно говорил легендарный полководец, – для бестолочи Романа заниматься государственными делами – недосуг; от опия и юношей не отходит. Так я ему, напоследок, и то и другое в избытке послал.

– Что значит «напоследок»? – удивился Бозурко.

– Скоро поймете, – недвусмысленно улыбался Никифор. – А что касаемо Ваших полномочий, то они, как мне и всем известно, утверждены царицей Феофаной под диктовку евнуха Самуила, по подсказке Зембрия Мниха… Ха-ха-ха! Верно я говорю?.. Так вот, Вы не в курсе – произошли некоторые изменения, и вот последняя корреспонденция из столицы… Вам знаком почерк царицы?.. Хе-хе, знаком, знаком по любовным запискам… Нет, читать Вам не дам… и здесь даны иные указания, – более чем уверен голос Никифора. – Так что слушайтесь моего решения. Сопровождайте «жениха» Вашей сестры – предателя Эместа в Константинополь, и как вознаграждение оба берите богатств, сколько увезете.

– Что Вы несете? – возмутился Бозурко. – Я отвечаю за казну!

– Хе-хе. С каких это пор рабы империи отвечают за императорскую казну?.. Бросьте, Вы не умеете держаться за рукоятку меча, Вам сподручнее хвататься за женскую грудь… Хе-хе, и молитесь за царицу, она просила сохранить Вам жизнь. Так этой любви – тоже недолго осталось быть. Ступайте вон с моих глаз, пока я дарую Вам жизнь, и больше к Феофане не приближайтесь. Иоан, – теперь обращался Никифор к своему двоюродному брату, заместителю Цихимсия. – Выдели людей, чтоб сопроводили этого раба и того изменника до Константинополя. И чтобы глаз с них не спускали, до моего особого распоряжения.

От этой внезапной демаркации, от оскорблений и тыканья Бозурко был крайне ошеломлен, но понимая, что здесь теперь бессилен, хватаясь за последнее, выдавая тайну, тихо спросил:

– А как же быть с Мнихом?

– Ха-ха-ха! – теперь уже по-царски безмятежно засмеялся Никифор. – Значит, вот для чего ты был здесь! – и, встав, приблизившись, бесцеремонно тыкая Бозурко в грудь пальцем. – Чтоб иллюзии не строили – скажу: в самый ответственный момент этот Мних скрытно от всех бежал в Константинополь, якобы спасать от смерти твою сестру. А кстати, Иоан, – вывернул голову Никифор, – за этой красавицей, Аной Аланской-Аргунской, тоже установите надсмотр, и ее мужа Астарха найдите, он где-то скрывается с Мнихом. А Мних, этот «благочестивый» Мних! – Никифор вновь обращался к Бозурко, – бежал в столицу только для одного – он хотел все переиграть, обставить меня… Не выйдет… А впрочем, – Никифор надолго призадумался. – Это блестящая идея! Да, я сдержу данное слово, как-никак, а Мних мне родня – отдам я обещанную половину добытого… А это?! О, ужас! Этим богатством можно десять лет кормить весь народ Византии!.. Уберите их… Все, все уходите. – И когда остался один, он вновь уселся на трон и истерически захохотал. – Я гений! Гений! – сквозь смех, со слезами на глазах кричал бешено он, и от такого ликования аж сполз с трона и уже лежа на полу, беснуясь, в исступлении. – Во, тебе, Мних! А я гений! Я не просто император величайшей империи, я самый богатый человек на земле!

* * *

Лишь на закате седьмого дня достигли базового лагеря экспедиции. И если раньше из-за своего живота Зембрия Мних еле пролезал в скрытый проход пещеры, то теперь мешало иное – ноги не слушались.

Поддерживаемый Астархом, Мних, скуля, тяжело добрался до своей кельи – обособленного углубления внутри пещеры, где он обычно в одиночестве и в невидимости от всех проводил время.

– Появлялся ли кто? – задал первый вопрос Мних, и услышав отрицательный ответ заместителя Астарха. – Хорошо. До утра не тревожьте меня. Потушите факелы – дышать нечем.

Астарх и сам был страшно изнурен, однако он прирожденный воин, тем более командир, и ему нельзя расслабляться, надо проверить караул, свою дружину, подхлестнуть дисциплину. С этими мыслями он покинул пещеру, и после слизкой влажности убежища, несмотря на поздние сумерки, воздух еще раскален, дышать в высокогорье еще тяжелее. Солнце уже скрылось, а небосвод в той части еще горит, и отражаясь в далеком море, кажется, что и не вода, а раскаленная лава застыла на горизонте, и над ней плавучее марево с редкими проблесками устрашающих миражей. Кругом вся растительность давно выгорела, только в редких лощинах, едва показываясь на свет, еще темнеет что-то вроде зелени, и кажется, что в этом пустынном, каменистом крае, под этой палящей жарой не выживет никакое существо, даже насекомое.

Пока Астарх обходил дозор, быстро стемнело, с моря подуло влажным зноем, и вроде всюду пустыня, жизни нет, лишь едва-едва звезды мерцают и одиноко, над зубчатой скалой тоскливо зависла ущербная луна, и в отличие от родного, благодатного Кавказа – гнетущая тишина, разве что иногда проползет леденящая ядовитая змея.

Вернулся Астарх в пещеру, устало свалился на походную кошму – сон не идет, непонятная тревога им владеет, и почему-то, в отличие от прежних походных времен, кажется, что каждый камень в ребро впивается. И дышать действительно нечем: копоть факелов, обожженный мох на камнях, спертая, вековая сырость, и к ней добавилась смрадная вонь давно не мытых потных тел (воды очень мало, по ночам из далекого родника приносят), и это не все – дневные испражнения людей, круглосуточные – летучих мышей, а сколько еще невидимых тварей (крыс, пауков, тараканов) обитает в этой горной пустоте? И как они докучают, норовят залезть в рукав, еще противней – за шиворот. А тут и Мних, у кельи которого, охраняя, лежит Астарх, то охая и ахая, то вроде храпя, вдруг вовсе утих, будто помер, даже сопения не слыхать. Еще больше встревожился командир, взяв факел, вопреки запрету углубился в келью, а там никого – поразительно, как одним хилым доктором сдвинута каменная глыба, и под ней удушливый мрак лаза, и не то чтобы пролезть, даже руку с факелом не раз битый Астарх не посмел туда просунуть, а отравленным могильным сквозняком оттуда веет, аж в дрожь бросает.

Не на шутку испуганный и пораженный Астарх второпях вернулся к своей кошме – ужас галлюцинаций перед глазами, и все-таки усталость одолела – заснул, а проснулся от стонущего зова доктора. Кинулся Астарх в келью, глыба на месте, а Мних от боли корчится, даже одежда на нем истерзана.

– Подай мой чемодан, – с хрипом прошептал доктор. – Принеси воды. – Он плеснул в чашу несколько капель из мензурки, залпом, взахлеб выпил, а по келье разошелся дурманящий аромат. – Помажь мое тело этой мазью, – продолжал самолечение Мних.

Астарх осторожно потянул кверху рубаху, на теле ссадины, будто щипцами сдавливали, и он даже побоялся спросить, от чего или от кого и за что, а Мних, словно про себя, пояснил:

– Не должно быть у меня личной жизни, я раб «мессии», раб идеи, возчий будущих поколений… О-о-х, полегче… И все равно, ни о чем не жалею: Ана святая, благородная женщина!.. А ты впредь меня не ослушивайся: вот, посмотри, как ночью наследил, я специально полил жидкостью. Теперь дай мне поспать, только вечером разбуди.

Однако до вечера было еще далеко, когда Мних, пробудился, или его разбудили, словом, вновь он тревожно звал Астарха.

– Выбери самых лучших гонцов, – черкая пером на бумаге, говорил второпях Зембрия. – Это послание надо срочно, скрытно доставить в Константинополь, лично в руки евнуху Самуилу. Скорее!!!

Во всякой грамоте Астарх был слаб, а выведенные два-три слова Мниха на непонятном языке он вовсе не различал, и все равно подсознательно, может оттого, что многое уже знал, подумал – эти слова даруют кому-то жизнь. Гонцы ускакали, да, видать, не успели: через несколько дней Зембрия Мних вроде печально выдал:

– Император Роман Второй – умер.

(Позже по этому поводу знаменитый историк писал: «Некоторые худые люди, рабы сластолюбия и сладострастия, повредили во время юности добрый нрав его (Романа II): приучили к безмерному наслаждению и возбудили в нем склонность к необыкновенным удовольствиям… некоторые говорят, что от неумеренной верховой езды сделались у него в легких спазмы, но большею частью полагают, что ему принесен был яд из женского терема». )

А Мниха не интересовало, что говорят, он знал поболее других, и хватаясь за голову, болезненно шепотом причитал:

– Все не так, не так, я упустил вожжи из рук. Что я сделал? А мог ли я иначе? Не мог… Лично у меня теперь тоже есть бу-ду-щее! Есть мой золотой Остак, а Ана его мать.

Этого Астарх, конечно же, не слышал, он был поглощен иным – дозор доложил: в море показался очень большой, явно хорошо оснащенный военный корабль, каких в то время было всего два-три на всем мировом флоте. Эту новость Астарх доложил Мниху.

– Ну что ж, – тяжело вздохнул Мних, – переигрывать поздно, отступать некуда. Будь что будет; моя совесть чиста… Астарх, этой ночью я ухожу. Как? Ты уже знаешь. Только смотри, не смей этим лазом пользоваться, лабиринт страшный, запутаешься, задохнешься, выход будет замурован… И последнее, что бы ни случилось, ожидай меня здесь пять суток, не появлюсь – уходи в Константинополь… Ну, – он по-отечески обнял Астарха, – береги себя и родных. – И уже с блеском влажных следов на впалых скулах. – Надеюсь, еще увидимся. Ваш гонорар – здесь, – он указал на металлический ящик. – Спасибо! – в поклоне.

Совесть Астарха была чиста, и как он ни крепился, а все же крепко заснул, и как прежде, даже не услышал, как Мних ушел; однако лаз на сей раз не прикрыли, видимо, предполагали, что больше пещера не понадобится.

Какой-то далекий подземный гул пробудил Астарха, и была еле заметная тряска; даже порода слегка посыпалась.

– Землетрясение! – заорал кто-то из воинов.

– Эти твари бегут из пещеры, – подхватил другой.

– Без паники, – рявкнул Астарх. – Все остаются на своих местах.

Как командир он должен полностью владеть диспозицией на прилегающей территории, и внося существенные корректировки в указания Мниха, Астарх велел два поста перевести поближе к морю, так, чтобы быть в курсе творящихся дел.

Днем пустота, зной, марево, и корабль застыл, как скала, и ни души на палубе не видно. Зато ночью с берега в замысловатом ритме мелькнули огни, и лишь пересекая лунную дорожку на воде, воины Астарха заметили две тени, ползущие к земле, и до рассвета – обратно. Еще прошли сутки, и вроде никакого движения. А на третьи, задолго до зари в горах, когда небо только чуточку прояснилось, воины разбудили Астарха. Там, на берегу, прямо у моря человек двадцать-двадцать пять, все в черных фесках и лишь один лысый, видимо, Мних, то ли танцевали, то ли играли, то ли выполняли какой-то ритуал, то ли вовсе дрались; словом, что-то невероятное вытворяли. И как только первые лучи солнца озарили слегка небосвод, эти тени как по команде пали ниц в сторону юга, а потом гуськом потянулись к горам, слились, исчезли. И вроде крика тех людей невозможно было услышать, а как опытный воин, чисто интуитивно Астарх почувствовал в раскаляющемся поутру воздухе какое-то странное оживление, будто бы смердящий дух. В подтверждение этого, вскоре из ущелья, выходящего к морю, стал выползать бесконечный караван навьюченных верблюдов, мулов, лошадей, так что даже желтого песка не стало видно – сплошь буроватое месиво.

В это же время крыльями замахали множество весел на корабле. Вплотную к берегу корабль не подошел, просто, как позволила глубина, приблизился, и тогда спустили с борта более десятка лодок, которые беспрестанно сновали к берегу и обратно. А люди в черном всем руководят; что-то считают и проверяют, торопят рабов, махают руками, наверное, с плетьми.

«Надо побыстрее отсюда убираться», – правильно подумал Астарх, издалека наблюдая за этой процессией, да какое-то внутреннее превосходство и достоинство не позволили ему этот приказ отдать – он дал слово стоять здесь пять дней. И в это же время на и без того оживленный морской берег хлынули с гор толпы вооруженных людей. Особой резни не было, даже погрузка не прекратилась, просто людей в фесках связали и тоже погрузили на корабль.

Вот теперь Астарх пожалел, а уходить поздно, заметят, надо ждать ночи, а до этого схорониться в пещере. Он был уверен, что уйдет, их обнаружить невозможно; да кто-то сдал, навел.

Целая армия окружила гору, в узкий проход пещеры просто так не войдешь – стали брать измором. И тут же царственный голос Никифора:

– Сдайте командира – Астарха, остальным пожалую жизнь и службу в моей гвардии.

– Здесь есть секретный лаз, – не унывает Астарх.

В черную дыру мало кто смел спускаться, и все же первопроходцы нашлись. Целые сутки ожидали – никто не вернулся. Тогда вызвались еще двое – то же самое.

– Я полезу, – сказал Астарх.

– Тогда все пропадем, – легкий ропот в темноте.

– И воды совсем мало, – еще один.

– Понял, – зверем блеснули глаза командира. – Тогда я сдаюсь, но вряд ли это Вам поможет.

Кто-то и пытался Астарха остановить, многие предлагали помереть в бою; да какой бой, если по одному едва выбираешься из пещеры. В итоге Астарх добровольно сдался; связали его, бросили к ногам Никифора, а потом и его поредевший отряд ласками выманили, тут же обезоружили.

– Этого на корабль, – приказал полководец, небрежно пнув Астарха. – А этих всех на кол, под нежное солнце, ха-ха-ха, а то мухи и слепни проголодались, моему коню покоя не дают.

Не церемонясь, плашмя, как бревно, скинули Астарха в глубокий мрачный трюм, и оттого, что кто-то завыл, и ему было совсем не больно, он понял, что упал на человеческие тела. Вскоре убедился, что попал в компанию черных фесок, и в углу блестит лысина Зембрия Мниха. В его сторону и перевернулся связанный по рукам и ногам Астарх.

Трюм закрыли, стало совсем темно, а дышать нечем – жара, влажность, крысиная вонь. Их долго никто не тревожил.

– Пить, дайте пить! Воды! – то хором, то в разлад заныли узники.

У Астарха самого рот давно пересох, умирает от жажды, а держится, ему не впервой – был он в рабской неволе – эту самую, тогда ненавистную воду, подавал в высотные дома Константинополя.

– Воды! Воды! – все чаще, слабеющим сухим, с треском голосом молят узники, уже плачут, стонут, и, к удивлению Астарха только Мних, вроде и старше всех, а стойко держится, только учащенно через пересохший рот сопит.

А на борту до них дела нет, и как догадывается по звукам Астарх, погрузка вроде закончилась, идет опись драгоценностей, а до этого перерезали весь экипаж, скинули в море.

Астарх запутался, но на третьи или четвертые сутки умерло сразу несколько узников. Остальные стали на непонятном языке что-то причитать, может молиться, сквозь рев.

– Перестаньте орать, поберегите силы, – впервые послышался голос Мниха на греческом языке.

– О-о-о! Ты сволочь, предатель, это ты во всем виноват, – почти хором ответили ему на этом же понятном для Астарха языке, а потом еще очень много, видимо, противного, на непонятном.

Эти эмоции были последним всплеском жизненной борьбы, следом все сдались, обмякли, и даже дыхание еле слышно, и как ни странно, то же самое и наверху, не только голосов, но даже шагов не слышно, будто все покинули корабль, и лишь жирные крысы остались хозяйничать, теперь уже смело ползают не только по мертвым, но и по еще живым, обгрызая в первую очередь уши и пятки.

А потом началась качка, видно, море заштормило, но корабль большой, нагруженный, лишь слегка кренится, да этого достаточно, и уже Астарх теряет сознание, всякую волю жить, и казалось – конец, как вдруг послышались чересчур властные, твердые шаги. Люк раскрылся, хлынул поток хоть и раскаленного, но свежего морского воздуха, и вместе с ним нависла тень.

– Да они ведь дохнут! – возмущенный голос Никифора. – Они мне еще живые нужны. Быстро вытащить, воды.

Пятерых, уже мертвых, побросали за борт; остальных привели в чувство, напоили.

– Что, – перед полулежащим на солнцепеке, еще еле живым Мнихом, царственно подбоченясь, встал, расставив широко ноги, Никифор. – Византию разграбили, изнутри разложили и решили в Европу со всем богатством бежать, там с чистого листа спокойно веками жить! Не вышло и не выйдет! Не тебе, жалкий Мних, ставить, убивать и миловать царей и эмиров… Вот твое послание – не умерщвлять Романа. Поздно!.. А вот письмо царицы Феофаны – тоже твоей ставленницы: выдала она тебя, ха-ха-ха, а теперь меня любит, в мужья кличет – знает, кто достоин быть законным царем! Царем великой Византии, которая стояла, стоит и будет стоять вечно!

Видно, эти слова крайне возбудили Никифора, он в нетерпении сделал несколько шагов по палубе, любуясь даже своей тенью, и вдруг, вновь вернувшись к Мниху:

– Тьфу! – смачно плюнул он прямо на лысину доктора. – И эта жалкая тварь пыталась управлять миром, всеми помыкать… У-ух! Еще не раз ты пожалеешь, что не подох здесь от жажды! Очень медленной и мучительной будет твоя смерть. И будете ты и твои единоверцы неспешно истерзаны на всеобщем обозрении… Капитан! – рявкнул Никифор в сторону. – Вначале выгрузишь все, где я сказал, а потом этих в Константинополь, и чтобы все были живы. – И вновь глядя свысока на доктора, от качки широко расставив ноги, может, ощущая себя апостолом. – Зембрия, мой «дорогой» родственничек, а у меня еще разговор к тебе есть, – при этом Никифор присел и, хватая потными грязными пальцами подбородок Мниха, шепотом, да Астарх услышал. – Мне сейчас недосуг – трон пустовать не может. А где золотой сундук, всемирная мессия – мне лично расскажешь. Может, тогда и сохраню тебе жизнь, будешь еще лучше жить… А это что? – он схватил уже опухшую от пут почерневшую кисть, всмотрелся в перстень. – Мц, ну и скуп же ты, столько добра, а железяку на пальце носишь…

Еще пару дней корабль не трогался. За это время условия узников значительно улучшились: вода, хоть и горячая и вонючая, а пресная – есть, целая бадья; и еда, из объедков, в трюм бросается, так что и крысам достается; и руки свободны, вот только на ногах прибили кандалы, и общей цепью скреплены, так, как приковывают рабов-гребцов – до смерти.