Текст книги "Учитель истории"

* * *

Сквозь влажную пелену Ана с трудом различила расплывчатое сморщенное лицо Зембрия Мниха и одновременно, будто далекое эхо, его тоненько молящий, плачущий, как у ребенка, голос.

– Ана, проснись! Открой глаза, открой! Вот так… еще… Ана!!! Она ожила, выжила! Боже, благодарю тебя!.. Как я счастлив, как я счастлив!

Доктор еще что-то такое ласковое говорил, потом обнимал, целовал. И Ана хоть и не могла пошевелиться, да все это ощущала, и ощутила мерзкий вкус во рту от чего-то вливаемого, от чего она стала кашлять, отрыгивать и вновь потеряла сознание.

Повторное пробуждение было более зримым и странным: перед ней, улыбаясь, стоял высокий, смуглый, худой старик с жидкой бородкой с проседью.

– Она ожила, – старик толкнул дремлющего на стуле Мниха.

Тут же над ней склонились Зембрия Мних и Астарх, чуть позже появились Радамист и умиленная Артемида в слезах.

– Где Бозурко? – первое, что еле выдавила Ана.

– Пошлите в город за Бозурко, – скомандовал Мних.

– А Азу не нашли? – вторая мечта Аны.

– Ищем, ищем, – подобострастно склонился Мних.

– Чтобы не было рецидива, надо повторить инъекцию, – сказал смуглый старик.

– Да, да, все уйдите, – засуетился Мних. – Ана, потерпи… в последний раз.

– Готовьте анестезию, теперь чуть больше опия, – незнакомые слова говорил старик, – где антисептик?.. Возьмите себя в руки, Мних.

Вновь Ана почувствовала мерзкую жидкость во рту, вновь «уплыло» сознание, и когда она вновь пробудилась, с удивлением ощутила тяжесть и силу своего тела, утомленное, но ясное сознание и зоркость глаз.

– Ана! Ана, дорогая! – над ней склонился Зембрия Мних, и только голос тот же, а лицом сдал, постарел, обмяк. – Как мне повезло, как мне повезло, что великий доктор Хасан Син оказался здесь, у меня… Что бы я делал?.. Ана, как я рад, как я счастлив! У тебя абсолютно ясный взгляд, скажи хоть слово.

– Гм-м, – кашлянула Ана, во рту стоял мерзкий вкус. – Дайте воды. – И отпив несколько глотков. – Где Бозурко?

– Опять уехал… Молодой, на месте не сидится.

– А Христофора не оживили?

– Ты о чем? При чем тут это?

– Знаю о чем… В начале травите, потом лечите.

– Ана, – стало суровым лицо Мниха, – если не хочешь моей погибели – не говори об этом, и даже не вспоминай… Конечно, я виноват, не рассчитал, переборщил… Я многое от Лекапинов сносил и, наверное, буду сносить, но представить тебя в объятиях этого мерзавца – я не мог… Да и ты этого представить не могла. Я ведь помню, в каком ты состоянии была, знаю, как он был противен тебе… Случись свадьба – ты бы себя первой презирала бы… и вряд ли это пережила… Разве это не так? Скажи мне правду!

Ана долго молчала, а заговорила о другом.

– Я хочу домой, на Кавказ.

– А сестра Аза? А Бозурко? Ты думаешь, твой брат теперь захочет роскошный Константинополь на дикую Хазарию поменять?

– Я хочу домой, на Кавказ! – болезненно уперлась Ана.

– Хорошо, хорошо. Только вместе уедем, чуть погоди, дела.

– С Вами дел у меня нет, – глухим утробным голосом постановила Ана.

– Вы вольны, Ваша светлость, – учтиво склонился Мних.

Он еще что-то хотел продолжить, но Ана грубо перебила:

– Вы надо мной издеваетесь!

– Ничуть, – нервной сыпью зарделись шея и щеки Мниха. – Ана, признай, – дрожал его голос, – что бы я ни делал, как бы ни поступал, а в итоге я добра все-таки свершил больше, чем худого.

– Это еще не итог – поэтому я уеду.

– Куда? К кому? Кому ты нужна в Хазарии, где тебя в рабство продали и предали.

– У меня есть деньги, и я…

– Нет у тебя денег, нет, – кривя лицо, надвинулся Мних. – Ты знаешь, сколько твой братец задолжал?

– И сколько он Вам должен?

– Мне он не должен… Да ты знаешь, что спелся он с царскими сынками и по-царски гуляет, тебя уже практически полностью обворовал и всюду немало задолжал.

– Бозурко! Не может быть! – обхватила голову Ана.

– Говорю, как есть… – Зембрия Мних подошел к Ане, взял ее за руки. – Как это ни прискорбно, но не без твоей помощи Бозурко вкусил все мерзкие пороки Константинополя, вошел в раж, а опий, гашиш и женщины никого не отпускают – высасывают все до жил, сводят быстро в могилу, не говоря о деньгах.

– Что мне делать? – плакала Ана. – Мой единственный брат! Ведь больше никого у меня нет!

– Я могу его излечить… Правда, это непросто.

– Вылечите, избавьте. Все что угодно отдам.

– Я ведь сказал – тебе нечего отдавать, долги.

– А фабрика, дом, корабли?

– Кому это надо? Все недостроено, только в зачатке.

– Что мне делать? – еще горше зарыдала Ана.

– Все просто – делать то, что я скажу.

На похудевшем от болезни бледном лице зеленовато-лиловые глаза Аны стали еще больше, еще глубже, и столько в них было кротости, тоски и мольбы, что Зембрия Мних не выдержал, насильно обнял ее и на ухо жарко зашептал:

– Не волнуйся, я помогу, я спасу. Только будь всегда рядом, я не могу без тебя, я люблю тебя, люблю.

– Что Вы от меня хотите? – рыдая, противилась Ана этим ласкам. – Из-за какой-то мистической идеи Ваша жизнь отравлена, и Вы травите всех. В Вас добро и зло соединились вместе, и Вы не ведаете, когда творите добро, а когда зло… Идея порабощает дух, господствует над человеком!

– Ана! – доктор слегка отстранился. – Ты жизни не знаешь. А истина в том, что добро порождает зло, а зло порождает добро, и так они вместе и существуют… И так существовать будем и мы с тобой.

– И кем я буду при Вас?

– Не мучь, Ана… Не знаю. У тебя есть брат, земляки, родина, где-то сестра, которую, поверь, я ищу. А у меня ты одна.

– А мессия?

– И мессия у нас теперь одна – надо продолжать жить… Вместе.

Подавленная Ана молчала, тогда после паузы Мних вкрадчиво продолжил:

– Долги я погашу, Бозурко обуздаю. Впредь он не должен порочить твой легендарный образ… Пропаганда работает, и по Константинополю ходит слух – ты так любила жениха, что лишилась надолго чувств… Пора показаться в свете, во дворце, выразить соболезнование отцу Христофора, восстановить наше влияние. В общем, дел невпроворот. – И после паузы, как уже познала Ана доктора, с глубоко запрятанной хитринкой. – А Астарх удалой молодец. Правда, как ты взрывной, но толковый… А кавказцев ты не собираешься выкупать из рабства?

– На какие деньги?

– Найдем, нам нужна будет своя если не армия, то боеспособная дружина… Времена грядут жаркие.

К словам, да и к самому Мниху Ана относилась с недоверием и с подозрением, пока в тот же вечер не столкнулась с ужасным. По данным Астарха Бозурко уже который день гуляет в одной из самых дорогих бань Константинополя и никого слушать не желает, никого не признает. Несмотря на запрет доктора, Ана в сопровождении Астарха поехала за Бозурко и ужаснулась: отвратительный разврат, а брат ее и не слушается, отощал, почернел во хмелю, что-то несусветное несет, еще денег требует.

Хотела Ана брата силой увести, да хозяева не позволили: долг за Бозурко, который день он здесь как на пиру кутит. И без того слабая Ана почувствовала себя еще хуже, попросила отвезти домой, но теперь и ее не отпускают: из соседних злачных мест прибежали хозяева, требуют рассчитаться за брата, суммы называют сногсшибательные.

Только Зембрия Мниха вспомнила слабая от немощи Ана, спешно послала Астарха в загородный дворец. Вскоре примчался евнух Стефан с охраной.

С мечтой о постели и покое возвращалась Ана во дворец Мниха. И вновь, обихаживая больную, доктор вкрадчиво щебетал:

– Ты еще слаба. Надо делать – как врач прописывает, или жить – как хочется… Иного не дано – выбирай.

– Перед Вами я всегда слаба. Вылечите и меня, и брата.

И Мних со всей строгостью и серьезностью взялся за лечение обоих, а возле Аны вовсе часами напролет просиживал, и все говорил, говорил, и все такое интересное, душевное, заманчивое, о их будущей жизни в другой стране, в другой части света, где и люди податливее, и земли пожирнее, и климат помягче.

– Так что же Вы туда сейчас же не уедете? – удивлялась Ана.

– Сейчас не могу, обстоятельства не позволяют.

– Небось, идея, – издевалась Ана.

– Да, она, – делал вид, что не обижается, Мних, и вновь часами говорил, и если вначале Ана с недоверием и сомнением слушала доктора, подозревая в каждой фразе торг и подвох, то со временем умудренный Мних так искусно заговорил ее, что она стала доктору верить, приникла к нему душой. Тем более, что Мних говорил все в ее благо:

– Молодость, красота и здоровье быстро пройдут, и пока они есть, надо этим пользоваться.

«Да, надо, – про себя решила Ана, – и если другого нет, надо, как Мних меня, и его использовать. У меня тоже своя идея: вернуться на Кавказ, и не просто так, а с величием, чтобы достойно жить на родной земле».

– Ты уже здорова, так же румяна и бодра. Пора к царю пойти, в свете показаться, – торопит ее Мних.

– Нет, я еще слаба, – капризничает Ана; теперь она с удовольствием принимает различные ванны, вокруг нее кружатся массажистки, а питание ее – лучше в мире нет.

– Ты должна быть в трауре, чуть-чуть увядшей, – советует Мних.

– Никому не нужен мой траур, – по-своему, цинично мыслит Ана. – Свет нуждается во мне – пока я краса и можно мною грезить и любоваться.

Лишь почувствовав себя совсем хорошо и в зеркале узнав в себе прежнюю Ану, она решилась окончить лечение, но не поехала сразу в императорский дворец, как советовал Мних, а направилась в порт, где строились ее корабли, ее фабрика, где были вложены ее значительные капиталы.

Радамист трудился от души, и уже контуры кораблей обозначились. Однако Ану это не удовлетворило.

– Вот такие надо строить, – указала она на большие, мощные корабли, прибывшие издалека.

– Так это купцов-рахмадитов, – со вздохом отвечал Радамист. – Они секретами строительства не делятся. – И на ухо шепотом. – Очень богатые люди… единоверцы Мниха, его друзья.

– Хм, что ж ты с этого не начинал, – подбоченилась Ана. – А ну пошли – значит, и нашими они станут друзьями.

Имя «Зембрия Мних» оказалось магическим. Да и об Ане Аланской-Аргунской купцы-рахмадиты наслышаны. Показали они все, подсказали, посоветовали и даже посетовали: с тех пор как Лекапин дорвался до власти им чинят в Константинополе всякие препоны, товару хода не дают, а товар лучший, издалека: пряности и бижутерия – индийские;, чай и тютюн4545
  Тютюн (тюрк.) – курительный лист


[Закрыть] – цейлонские; шелк, косметика, фарфор, бумага, порох и лекарства – китайские; золото и меха – булгарские; икра, мед, клей – хазарские.

– А если я Вам помогу все это продать? – холодно-расчетлив голос Аны.

– Зембрия Мних нам помочь не может или не хочет, да и не нуждается он в наших деньгах, – так же расчетливо отвечают купцы. – Ну а если Вы, Ваше сиятельство, нам поможете – мы люди чести, по всему миру ездим с достоинством, лучше нашего товара и нашей цены нет.

Лишь после этого в прежнем блеске, да с новыми мыслями направилась Ана во дворец; встревожилась – первый царь, Роман Лекапин, для соболезнований ее и не принял, говорили – от смерти первенца потрясен. Зато Константин VII при виде ее просиял, целовал руки и глазами пожирал ее. А когда Ана, для приличия вспомнив Христофора, попыталась всплакнуть, теперь повысившийся в ранге четвертый царь небрежно махнул рукой, мол, зачем вспоминать, а вслух:

– Бог все видит!.. Вас горе миновало!.. Давайте-ка лучше я прочитаю Вам мои последние стихи.

– Очаровательно, бесподобно, какой талант! – артистично, а может, искренне воскликнула Ана. – Кто же на этом свете достоин таких слов из Ваших величественных уст!

– Как кто? Вы, Ана, Вы!

Ана осторожно взяла листок, манерно прижала к груди:

– Какое счастье! Как я Вам благодарна, Ваше величество! – с этими словами, будучи неграмотной, она вновь стала любоваться сочинением как завораживающей живописью, ее прекрасное лицо вдруг погрустнело, пышные ресницы стеснительно заморгали, даже алые губки надулись. – Вот только бумага… не для Вашей императорской руки: уж слишком темная, толстая… Ведь на ней вскоре все померкнет, а это историческая ценность, шедевр, наследие империи, Ваше имя… И на этом обворовывают, наживаются, – все это возникло спонтанно, прямо на ходу, и наступая, используя все свое очарование, она продолжала. – Ваше величество, позвольте мне позаботиться о Вас, – и тут пробудился в ней такой азарт, что глаза по-новому загорелись, обнажая природную страсть.

– Да, … да, … – на все согласен был император, озираясь, боясь, что вот-вот войдет жена.

Действительно, вскоре появилась Елена, и вот здесь Ана не только всплакнула, а, положив голову на плечо женщины, горько зарыдала, повторяя имя «Христофор»; ее пришлось утешать, даже вызвали врача. А потом была трогательная беседа, и обед, во время которого женщины обо всем секретничали, и стремясь утереть нос мужчинам-бездельникам, решили открыть совместное собственное дело – торговлю заморскими дарами.

В порыве умиления царица Елена и ее муж дали добро, а делать ничего не стали – им лень; так Ане их помощь и не нужна, лишь их согласие, их благословение, их имя и свой авторитет. И так наладила дело, так развернулась, что только через нее и поставляется дорогой товар для императорского дворца, сената и администрации. А потом армия, флот и охрана стали у нее приобретать продовольствие, одежду и обмундирование. Ане принадлежат самые лучшие и дорогие торговые марки, она законодательница мод, приобрести у нее вещь – престижно, значимо.

Со временем Ана сама уже не справляется с делами, и у нее собственная контора, большой штат работников, одних счетоводов с десяток, и не мудрено – ее капиталооборот составляет уже десятки тысяч золотых, и она давно за все рассчиталась с Мнихом и теперь сама крупные дела ведет.

Правда, наряду с доходами и расходы растут; и если бы это было личное или семейное потребление, а так непонятно в какую авантюру ее тот же Мних потихоньку втягивает.

А началось с того, что Ана вначале выкупила более сотни оставшихся в живых рабов-кавказцев, бывших воинов отца. Она хотела обессилевших в неволе и в тяжелом труде земляков немного подлечить, подкормить и отправить в Хазарию, как ей вдруг стало известно, что по совету Мниха, теперь уже осмелевший четвертый царь Константин VII возжелал создать собственную сотню охраны из кавказцев под командованием Астарха. И вроде сотня как наемная гвардия, а из казны финансирования нет, каждому воину обещано ежемесячно по два золотых, и это обеспечение, как государственный налог, легло на плечи Аны. Поначалу это было не так обременительно, да вскоре обнаружилось, что еще около тысячи пленных рабов из Хазарии томятся на каменоломнях Гераклеи. Астарху было поручено заняться выкупом этих земляков. Однако владелец каменоломни, якобы крещеный полуперс-полуараб, толстый Фихрист, очень богатый и влиятельный человек в империи, наотрез отказался продавать рабов-кавказцев.

Тогда, без особого энтузиазма, по настоянию Мниха, в дело подключилась сама Ана. И зная предыдущий опыт, не желая больше раскошеливаться, она поехала в такую глушь просто для галочки, а патриотизм уже мало ее будоражил. Да увидев непосредственно умирающих от непосильного труда, голода, жары и побоев униженных земляков – сердце ее защемило, стало ныть.

Предложила она хозяину каменоломни запредельную цену, а тот даже не слушает. Тогда Ана пошла на крайность – она взамен поставит других рабов и еще доплатит.

– Нет, – непреклонен Фихрист. – Кавказцы хоть и горячи, да после порки – сдаются; и сильны, выносливы, живучи, и один стоит трех рабов из Африки, Аравии иль Малой Азии.

– Не будешь ты более кавказцев пороть, – разгорячилась кровь в жилах Аны.

Пошла она иным путем. По заказу администрации Византии хозяин каменоломни строит из камня и щебня дороги в империи, поставляет гранит для строительства императорских зданий: будь то дворец, церковь, баня или иное общественно значимое сооружение. Словом, живет за счет обворовывания казны.

Уже освоив приемы Византийского двора, используя свои связи и влияние, всучив кому надо большие взятки и пообещав еще, Ана добилась, чтобы администрация Константинополя отказалась от услуг Фихриста.

Фихрист не последний человек в империи, какой-то инородной девчонке, пусть даже и очаровавшей дворец, ставить палки в колеса не позволит. Не раздумывая, грубой силой он попытался на Ану воздействовать, и тут ничего ей не оставалось, как прикрыться сотней Астарха. Да что такое сотня едва вооруженных, еще не окрепших людей, вчерашних рабов? У Фихриста собственной охраны до полутысячи человек, да и еще он привлек гвардейцев армии, благо у себя на родине все и вся знает.

Нависла над Аной нешуточная угроза. Бросилась она за помощью к своим царственным друзьям, а императорская чета – Елена-Константин – на словах все обещают, за спиной, она чувствует, посмеиваются, и доходит до нее слух – так и надо: позарилась на все, совсем обнаглела.

– Ну что, отреклись от тебя цари? Вот что значит политика, будут ждать – кто кого съест, – подливает масла в огонь Мних, с хитринкой, издевательски смеется.

А Фихрист Ану дожимает, и не то что дела – выйти из своего дома она уже боится, угрозу ждет, под усиленной охраной существует, никого к себе не пускает, да никто к ней и не ходит – к закату покатились слава и удача Аны. Вот только Мниху хорошо, ныне он может сколько хочет лицезреть Ану, а то все она была в делах, с ним очень мало общалась. Теперь, как и Мних, Ана взаперти, в свет выйти не может.

– Ну, что? – с издевкой сопереживает Мних. – Я-то к такой жизни привык, да и могу я маску надеть и куда угодно направиться, а ты-то, как такую внешность замаскируешь, или свои роскошные золотые кудри сострижешь?

– Я уеду… домой, на Кавказ, – выдала наконец Ана.

– А поиски сестры Азы бросишь? – за последнее цепляется Зембрия Мних.

– Где ее еще искать? – нервничает Ана, и как бы оправдываясь. – И из Хазарии я смогу оплатить эти поиски… Хотя, кажется, все напрасно, как в воду канула.

– Никуда ты без меня не поедешь, – сух тоненький голос Мниха. – Решим одну проблему, и вместе покинем эти края, и будем жить не в дикой Хазарии, а в спокойной Европе.

– В какой Европе? – опешила Ана, сжимая в гневе кулачки. – Да что Вы мною командуете! Что я Вам, законная жена?

– Ты мой самый любимый, единственный человек… и я повторяю – никуда ты без меня не поедешь.

Все-таки уже прижилась Ана в Константинополе и, что греха таить, не так, как ранее, ее Кавказ манит, да и не ждет ее там никто, и Бозурко вконец византийцем стал, от соблазнов империи не откажется, о Хазарии и думать не хочет и во всем винит Ану, мол, нечего было ей из-за каких-то рабов, вроде земляков, на рожон лезть: все, что угодно, было – ну что еще надо? И только Астарх до конца верен ей – твердит: как Ана скажет, так и будет. А что Ана скажет – она в прострации. И как бы жалуясь, отвечает она Зембрия Мниху:

– Я не «еду», я бегу, я пытаюсь спастись, а Вам дела нет до моих невзгод.

– Хе, «дело» есть, – сарказм в голосе доктора. – Только ты мне ничего не говоришь, у меня помощи и совета не просишь, а во дворец, к этим мерзавцам бегаешь… У царствующих особ – нет души, нет братства, нет человечности – ими овладевают лишь имперский дух, зараза власти, мания величия… И ты, моя дорогая, потихоньку подвергаешься этой же передающейся заразе. Да, я думаю, этот урок пойдет тебе впрок… А чтоб ты знала, кто я такой и что я многое могу в этой империи, я заставлю этого толстого Фихриста, – при этих словах Зембрия искоса с молодцеватостью глянул в зеркало, подтянул уже свисающий животик, – стоять перед тобой на коленях.

Конечно, богач Фихрист на колени перед Аной не упал, да она и не желала этого. А то, что случилось, и случилось скоро, – просто поразило Ану и даже многих во дворце. Мних виртуозно применил тот прием византийского двора, который, в частности, использовал Роман Лекапин против самого Мниха и его единоверцев: нещадная борьба с инакомыслием, с иноверием. И что было самым поразительным, именно младший сын Романа, царевич Феофилакт, в раннем возрасте провозглашенный патриархом Константинополя, обвинил Фихриста в связях с родственниками в других странах, иначе – с мусульманами. Хуже этого могло быть только одно – еврейский заговор.

Затравка была дана, «псы» будто только этого и ждали, и те, кто лебезил накануне перед Фихристом, получая от него взятки, теперь кинулись его проверять, обвинять. Обнаружились приписки, низкое качество и вообще вредительство, если не измена, и самое главное, обворовывание казны и неуплата податей.

Узнав, откуда ветер «дует», Фихрист послал людей с поклоном к Ане, она сжалилась, обратилась к Мниху.

– Нет, – отвечал доктор. – Занозу надо либо с адской болью выкорчевывать, либо терпеть боль всю жизнь.

– С Лекапинами-то Вы стерпелись, – не о своем, но «нарывающем» напомнила Ана.

– Не лезь не в свои дела, – вскипел Мних. И чуть погодя, с важностью, наверное, чтобы Ана знала. – Здесь большая политика, и идет тонкая, невидимая, но беспощадная борьба. И я живу с занозой, но терпеть ее всю жизнь не собираюсь.

– И в связи с этим Вы втайне хлопочете о моем браке со вторым царем, Стефаном Лекапином. Его черед настал? И может, мой тоже?

– Замолчи! Замолчи! – запищал Мних, почернели вздутые вены на его висках, нервно запрыгал мясистый подбородок. – Как ты смеешь! Чтобы я – тебя?!

– Смею. И доподлинно знаю.

Слово за слово, и Зембрия сказал, что Ана благодаря ему обогатилась, зазналась, позабыла о своем прошлом.

– Ни в прошлом, ни в настоящем – меня не в чем упрекнуть, кроме общения с Вами, коварным и подлым, как и Ваши подопытные змеи и крысы.

– А ты – заигрываешь со всеми мужчинами византийского дворца, всех соблазняешь.

– Не заигрываю, а выбираю достойного мужчину в мужья… и не такого, как Вы – неспособного извращенца.

Это было пределом, после которого Мних полез драться, и Ана в долгу не осталась. В итоге, они более чем серьезно поругались и очень долго после этого не виделись. И все-таки доктор не удержался, в конце концов, он первым явился к Ане с извинениями и поклоном. Ана особо не противилась, лишь держалась несколько отстраненно, если не высокомерно; и если честно – Мних, несмотря на жестокую обиду, не препятствовал ей в торговых делах, хотя мог; и ныне ей нужна его помощь и поддержка в новом предприятии: столкнувшись с Фихристом, она случайно узнала, какие капиталы вращаются в сфере государственного строительства, и загорелась новой страстью, или заразилась существующей издревле алчностью.

…А время, точнее годы, нещадно летели, и дела Аны так завертелись, в таком масштабе, что Мних, теперь очень редко видящийся с ней, как-то явившись в ее блистательный дворец в самом центре Константинополя, ревниво выдавил:

– Ты скоро станешь богаче меня.

– Ха-ха-ха! – залилась смехом Ана. – Как же я могу стать богаче Вас, если на ваши ссуды существую… Вы бы лучше, дорогой мой Зембрия, процент уменьшили.

– Куда еще уменьшать, и так одна фикция.

Ана была в приподнятом настроении, она явно куда-то торопилась.

– Если бы Вы предупредили о визите, я бы осталась с Вами обедать, но у меня назначена встреча в театре… к сожалению.

– Тебя предупреждай – не предупреждай, а меня ты избегаешь, только когда деньги просить – сама, как кошка ласковая, являешься.

– Ха-ха-ха! Ну, Зембрия, мой дорогой друг и покровитель, ну, зачем же так говорить, – она вплотную придвинулась к уже сгорбленному от возраста, еще более располневшему и окончательно полысевшему доктору, нежно взяла его массивную смуглую руку своими беленькими ухоженными ручками. – А Вы правы, кредит мне еще один, на двадцать тысяч, нужен.

– Не подлизывайся. Не дам, – все-таки податливее становится тон Мниха. – Нет у меня больше свободных денег. Сама знаешь, сколько я расходую на твоего Астарха и его армию. Могла бы тоже их поддержать.

– Что? – Ана выпустила кисть доктора, отошла, в момент став серьезной. – Астарх и его тысяча воинов-кавказцев – официальная наемная армия империи, и из казны получают по пять золотых в месяц. Я знаю, Вы им тоже приплачиваете. А они, нет чтобы копить, все проматывают в злачных заведениях. И я на это им по тысяче в месяц платить не собираюсь, особенно после того, что они учинили на свадьбе Бозурко… Мне просто Астарха жалко – мои земляки от безделья совсем распоясались, весь Константинополь запугали, и от них все шарахаются, и даже я их боюсь.

– Да, ты права; армия, тем более такая – в мирное время несносное бремя, но скоро начнутся такие дела…

– И они полягут на чужбине, – стала нервничать Ана.

– Никто их не неволил, – развел руки Мних.

– «Никто их не неволил», – передразнила Ана, – только Вы их на это ловко вынудили.

– Ана, ты уже по привычке все списываешь на меня.

– Да, – недобро усмехнулась Ана, – если бы я Вас не знала… А кстати, Вам небось известно, что царь Роман Лекапин собирается разогнать эту гвардию. А Ваш тайный друг Константин Седьмой, как обычно, в защиту лишь что-то невнятное промямлил, чтоб только перед Вами оправдаться.

– Ана, – уже и Мних стал вскипать. – Не говори лишнего! Что ты несешь? На императорский дом?!

– Ой, «дом»! Прогнившая, протухшая в пороках роскошь. Как те блестящие гетеры, что на проспекте вечером стоят.

– Хм, м-да, – ядовито усмехнулся Мних. – И ты в этот дом снова рвешься?

Ана оторопела, искоса, гневно взглянула на доктора:

– Вы и это «пронюхали»?

– А что?! Только об этом весь Константинополь и твердит… Когда я два-три года назад предложил выйти замуж за Стефана Лекапина, ты меня чуть не съела. А теперь… вот что значит большие деньги, им власть нужна – и тогда это богатство и влияние. Тем более что Роман уже стар и вся власть сосредотачивается в руках Стефана… Кстати, как ты, наверное, знаешь, страстного поклонника упомянутых тобою гетер.

– Все вы мужчины такие – пока возможность есть, – вяло парировала Ана, однако слова Мниха на нее угнетающе подействовали, и она, тяжело вздохнув, села на огромный расписной диван, погрузилась в невеселые раздумья, которые, видимо, страшно одолевали ее в последнее время.

А Мних своим тоненьким слащавым голоском все напирал:

– Значит, в день юбилея и празднования твоей победы ты обязалась дать ответ?

– И это Вы знаете? – еще ниже склонила голову Ана.

– Знаю… Про каждый твой шаг знаю.

– И что Вы хотите? – глядя прямо в лицо Мниха, вскричала Ана. – Я уже немолода, и должна же, в конце концов, выйти замуж, родить детей, иметь для этого настоящего мужчину рядом.

Зембрия понял – последнее относится к нему, и он с этим вроде смирился, но продолжил в том же тоне.

– А почему именно Стефан? Ведь вон сколько молодцов вокруг тебя увиваются, проходу тебе не дают!

– Гм, именно «увиваются», и все они «молодцы» – оголтелые отпрыски византийской знати… Так мне их титулы и богатства не нужны, сами об этом знаете. А Стефан, Вы правы, лучший среди худших. Но, по крайней мере, именно он, под моим влиянием, не дал расформировать гвардию Астарха, не дал посадить этих взорвавшихся моих земляков после недавно учиненного ими погрома, и… в конце концов, он овдовевший мужчина и, мне кажется, любит меня.

– Да, – так же язвителен голос Мниха. – Так любит, и такой «лучший», что, совратив свою племянницу, дочь покойного твоего жениха Христофора, он, дабы избежать скандала, выдал ее замуж за своего друга, твоего братца Бозурко, которого я зря излечил.

– Не смейте, замолчите! К этому и Вы причастны! – дрожа от ярости, вскочила Ана.

– Да, все плохое от меня, и может, я неправду говорю? – с пафосом продолжал Мних, тыкая в ее красивое лицо пальцем. – Ты-то вроде отказалась от брата, а видишься с ним. И продолжаешь его содержать, и он в благодарность – и тебя в это дерьмо толкает, за это сватовство у твоего уха по-братски шушукает, восхваляет друга Стефана, царской силой тебя стращает, а ты?

– Да, он царь! – совсем пунцовым стало лицо Аны, и от этого напряжения впервые заметил Мних разбежавшиеся мелкие морщинки вокруг ее, и в тревоге заманчивых, зеленовато-лиловых увлажненных глаз.

Мних вплотную подошел к ней и, осторожно тронув за локоть, совсем другим, заботливым шепотом на самое ухо:

– Ана, он не царь… скоро им не будет… И твоим мужем он, тем более, никогда не будет.

– Вы за этим ко мне явились? – уже навзрыд плакала Ана. – Вы не даете мне жить!

– Напротив, благодаря мне ты так живешь… и вообще, жива, – теперь он то ли по-отечески, то ли еще как, нежно обнимал Ану, гладил и с упоением, жадно вдыхал аромат ее золотистых волос, ее сказочно изящного тела.

– Что мне делать, как мне ответить? Ведь он царь, – не сопротивляясь, сквозь участившиеся всхлипы. – Ныне я повязана с ними в делах, и при отказе, ой, что будет?! … Ведь Вы правильно говорили: большие деньги – кабала; найдут, к чему придраться… даже посадить могут.

– Не волнуйся, не волнуйся, дорогая, – заботливо говорил Мних. – Как ни тяжело будет мне с тобой расставаться, а тебе срочно ехать надо; и не в ближний свет, в Египет… Вроде там нашлась твоя сестра Аза.

– Аза?! – позабытым счастьем блеснули глаза Аны, так это было лишь мгновенье, и вновь озадаченность отуманила ее взгляд. – Не могу, столько дел, да и за Бозурко пригляд нужен. … Велите ее доставить!

Зембрия отошел на несколько шагов, и, как он умел, ласково-внушающе:

– Ана, это непостижимо. Мы доставили тебе более сотни женщин со всех концов света. Думаешь, это просто и дешево?

– Зембрия, дорогой, – так же обходительна и Ана, – у меня ведь скоро юбилей, торжества, и…

– А сестра не важнее, – перебил ее Мних, и чтобы не было резко. – Тебе надо на время убраться. – И ставя точку в ее сомнениях. – Это последняя надежда – больше твою сестру искать не будем.

Как бы роскошь Константинополя ни повлияла на Ану, а любовь и память о сестре еще сохранились; правда, с трудом, но перевесили все остальное, уже кажущееся извечным, что называлось богатством, жизнью избранных и великих…