Читать книгу "Странствующий оруженосец"

– Не кажется ли вам, сир Арсуль, что такое утверждение чересчур смело? Не много ли вы на себя берете?

Арсуль заметно смутился, встретив несколько непривычное восприятие его любимой темы разговора. На сей раз собеседники оказались менее впечатлительными.

– Да я… Я вовсе не утверждаю… Лишь смею надеяться… – пробормотал он.

– У вас есть хоть какие-нибудь доказательства, кроме больного воображения вашей матушки? – продолжил Мишель, и Арсуль живо использовал эту не слишком учтивую фразу для того, чтобы выйти из неловкого положения.

– Я бы попросил вас не оскорблять мою несчастную мать! И потом… Анри, будучи еще графом Анжуйским, вполне мог видеть ее у Алиенор Аквитанской, и, может быть, даже полюбить, но, разумеется, безо всякой для нее надежды. А потом, спустя несколько лет, он мог вспомнить о ней, разыскать и…

– Ладно, сир Арсуль, – решительно сказал Гийом, хлопнув ладонью по столу. – Убедиться в правдивости ваших слов мы сможем только завтра, померявшись силами. Пока же оставляю все эти россказни про опальных баронесс и венценосных любовников на вашей совести.

Некоторое время все трое молча пили вино, не глядя друг на друга. Альмерик тихо уснул, свернувшись калачиком на полу. Трактирщик Этьен вышел в зал и принялся расталкивать купца-суконщика, который долго не просыпался, потом с трудом сообразил, где находится, а, вспомнив, что к чему, немедленно принялся торговаться насчет оплаты выпитого и съеденного. Наконец, расплатившись и не забыв предложить Этьену посмотреть «оборзцы» тканей – это слово как-то особенно трудно давалось его расслабленному языку, – купец, цепляясь обеими руками за перила, с трудом поднялся на второй этаж, в свои комнаты, где, судя по звуку, рухнул на пол, не добравшись до кровати. Проверив засовы на двери, Этьен недвусмысленно посмотрел на благородную троицу. Заметив его взгляд, Мишель сказал:

– Этьен, ты можешь идти спать. Мы никого сюда не впустим.

– И не выпустим, – добавил Гийом.

– Спасибо, сеньоры, только будьте любезны не устраивать здесь поединков, – добродушно усмехнулся трактирщик.

– Да, вот еще что. Разбуди нас троих завтра утром в одно и то же время.

Этьен поклонился и вышел через боковую дверь рядом со входом в кухню, где кто-то еще возился с посудой. После его ухода разговор уже больше не клеился: красноречие Арсуля быстро увяло, натолкнувшись на недоверие слушателей, а Мишелю с Гийомом трудно было спокойно внимать сомнительным речам. К печальному и прекрасному образу всеми гонимого странствующего бастарда то и дело примешивалась фальшь и холодный расчет на доверчивость. Когда Арсуль вышел во двор, Мишель обратился к Гийому:

– Ну, и что ты про все это думаешь? Почему-то во всех злоключениях и подвигах, про которые рассказывал нам здесь этот Арсуль де Маркуоль, мне жалко не его, а тех, кому удалось удачно задурить голову и надавить на жалость…

– Да вот, попались ему не такие простачки, как обычно, вот он и скис, – поддакнул Гийом. – По-моему, ему больше хочется поесть-попить задарма да похвастаться, а не делами доказывать свое благородство, раз уж случилась с ним такая беда. У барона де Небур я видел рыцарей с похожими историями молодости, которые добыли себе и славу, и богатство, и земли, а ведь были младшими сыновьями каких-то безызвестных баронов.

– И подвиги его вымышлены, а происхождение сомнительно… Впрочем, завтра все прояснится. Если этот тип покажет истинную доблесть, владение мечом и бесстрашие, значит, каждое его слово правдиво, а если нет?

– Что ж, тогда выбить из него лишнюю спесь будет не так трудно…

Когда прокричали первые петухи во дворе трактира, где у Этьена было свое хозяйство, благородная троица, наконец, решилась разойтись по своим комнатам и выспаться.

* * *

– Ну и где же наш неизвестный королевский отпрыск? – Мишель с Гийомом в полном вооружении уже давно сидели за пустым столом, ожидая Арсуля. Этьен клялся, что разбудил их одновременно, однако, он до сих пор еще не появлялся, хотя Гийом успел уже сходить к оружейнику и забрать из починки свой шлем и щит.

– Могли бы уж и поесть, – проворчал Гийом, поводя плечами, обтянутыми тонкой кольчугой, – к тому времени, когда этот трус появится, животы у нас были бы опять пусты. Он уже собрался заказать Этьену какой-нибудь легкий завтрак, как Мишель толкнул его локтем и молча указал на лестницу. Первым спускался Альмерик, торжественно держа перед собой обеими руками огромный меч в истертых до белизны ножнах из грубой кожи без каких-либо украшений. Вслед за ним, высоко поднимая тонкие длинные ноги, выступал Арсуль де Маркуоль. Он был облачен в слишком широкую, спускавшуюся рваной бахромой до коленей, кольчугу, ржавую и потемневшую от времени, из-под нее виднелся засаленный и продранный акетон с торчащими в прорези клочками шерсти, талию украшал широкий потертый пояс, а грязные желтые волосы были спрятаны под старый шлем в виде стальной конусообразной шапки. Наброшенное поверх неопределенного цвета сюрко онемевшие от изумления Мишель и Гийомом видели минувшим вечером. Казалось, что свое вооружение Арсуль добыл из каких-то затерянных уголков своего замка, заваленных разным древним и никому не нужным хламом, куда лет сто никто не заходил. Бросив взгляд на начищенные, новенькие доспехи своих соперников, на сверкающие поножи, наручи и окованные щиты, которых у него в помине не было, легкие удобные мечи, не в пример его дедовскому двуручному оружию, Арсуль вспыхнул от стыда и зависти и с опущенными глазами подошел к столу, немелодично скрежеща ржавыми звеньями кольчуги.

– Я к вашим услугам, сеньоры, – проговорил он, наклонил голову, и ему тут же пришлось поправить съехавший к носу шлем, свободно сидевший на его маленькой голове. Мишель порадовался за то, что эль за ночь успел выветриться из его головы, иначе торжественность их приветствия перед поединком была бы нарушена его неприличным хохотом. На язык просился естественный вопрос, сможет ли Арсуль поднять свой меч, который его «оруженосец» с трудом удерживал, сгибаясь от тяжести, но Мишель стоически промолчал.

– Где же мы будем биться? – поинтересовался Арсуль. – Если мне не изменяет память, первый поединок с вами, сир де Бреаль?

– Да, – ответил тот, поднимаясь и не без щегольства проверяя не слишком ли туго затянут ремень на левые наручи. – Предлагаю померяться силами на заднем дворе трактира. Места там предостаточно, да и любопытных поменьше.

– Зеваки меня не смущают, – гордо ответил Арсуль. – Что ж, пойдем.

– Сеньоры, – сказал им в след Этьен. – Будьте осторожны…

– Не беспокойся, Этьен, – с усмешкой обернулся Мишель. – Мы тебе заплатим за все, что будет сломано, разбито или убито.

Альмерик с мечом забежал вперед, и когда все трое вышли на широкий двор, увидели, как он, под громкий хохот работников, разгонял кур, которые с громким кудахтаньем бегали перед ним, сыпля пестрыми перьями, вместо того, чтобы спрятаться в курятнике, как хотел этого Альмерик. Вокруг него, заливаясь лаем, носилась рыжая остромордая собака, еще больше раздувая переполох среди кур. Мишель с Гийомом тоже не смогли удержаться от смеха, а на лице Арсуля отразилось жалостливое умиление. Кончилось это тем, что из кухни выскочила жена Этьена, сильная женщина с внушительными формами, и поймала Альмерика за ухо.

– Что ж ты мне несушек пугаешь, песий выродок? – закричала она, встряхивая его на каждом слове.

– Мой хозяин желает драться здесь на поединке, – заверещал в ответ Альмерик своим пронзительным голосом, вызвав этим очередной всплеск насмешек у собравшихся посмотреть на бой домочадцев и прохожих зевак. Женщина перевела суровый взгляд на благородную троицу, двое из которой сгибались от смеха, отпустила Альмерика и угрюмо бросила:

– Только этого мне еще не хватало… – после чего загнала послушных ей птиц в курятник и заперла его на засов. То же самое она проделала и с закутком, откуда слышалось похрюкивание свиней, и, не скрывая недовольства, ушла в кухню, громыхнув дверью. Кто-то из работников поймал и придержал собаку.

– Ну и дубина у него, – шепнул Гийом Мишелю, глядя, как Альмерик вынимает меч Арсуля из ножен. – Такими рубились во времена Гийома Завоевателя… Не кажется ли тебе, что у нас немного неравные шансы?

– Сомневаюсь, что он сможет поднять свой меч, – усмехнулся Мишель. – А если и поднимет, то пока он сделает одно движение, ты успеешь совершить десять. В общем, развлекайся! А потом – я…

Мишель уселся на пустой бочонок из-под вина, взяв на себя обязанности судьи, а Гийом с обнаженным мечом и Арсуль вышли на середину двора. К тому времени Альмерик подволок меч к своему хозяину. В наступившей тишине он ухватил обеими руками рукоять и, расставив ноги пошире, поднял его вертикально. Все вокруг затаили дыхание, а кто-то даже потихоньку начал вести счет – сколько тщедушный сеньор продержит в руках свое несоразмерное оружие.

– Встаньте так, чтобы обоим досталось одинаковое количество поля, ветра и солнца, – величественным тоном произнес Мишель, подражая главному распорядителю судебного поединка. Проследив, чтобы ни Гийому, ни Арсулю ничего не мешало, он спросил:

– Желаете ли вы забыть вашу размолвку, или полагаетесь во всем на справедливость Господа?

– Нечестивое обращение, которое причинил мне сир Гийом де Бреаль, не может быть прощено! – срывающимся от волнения голосом выкрикнул Арсуль, и тяжелый меч его качнулся, словно в знак согласия. – И к нему я присоединяю оскорбления, которые вы наносили за моей спиной!

– Это какие же? – удивился Гийом, с трудом припоминая события прошлого вечера. Он и «нечестивое обращение» не мог вспомнить толком.

– Мой верный Альмерик все мне рассказал, – ответил раскрасневшийся Арсуль. – Вы и ваш приятель сир Мишель позволили себе сомневаться в правдивости моих рассказов, чистоте моих намерений и обвинили меня в стремлении к дармовщине и чуть ли не воровстве!

– Клянусь всеми святыми мощами, я после поединка отрежу язык вашему лизоблюду! – прошипел Гийом, ища взглядом Альмерика, предусмотрительно спрятавшегося за спинами зрителей.

– Если останетесь живы или хотя бы в состоянии держать в руках оружие! – язвительно и звонко расхохотался Арсуль, оглядываясь в ожидании ответного смеха, однако, собравшиеся во дворе лишь переглянулись, пожимая плечами – слишком уж нелепо прозвучали эти кичливые слова в устах прыщавого долговязого юноши в рваных и грязных одежках. Гийом задохнулся от ярости, но нечаянно поймав упреждающий взгляд Мишеля, проговорил все, что висело у него на языке, про себя, качая головой и кривя губы.

– Хватит оскорблять друг друга словами, – сказал Мишель, поднявшись. – Пора уже показать свои способности на деле. Сходитесь, после того, как я махну рукой.

Гийом, по всем правилам выставив вперед меч и укрывшись щитом, стал медленно подходить к противнику пружинистым шагом, а Арсуль, держа меч прямо перед собой, стоял на месте, согнув в коленях широко расставленные ноги. Среди зевак нашлись двое знатоков, которым довелось повидать немало всяческих поединков, и прямо за спиной Мишеля они принялись лениво и обстоятельно обсуждать происходящее. Слушая их, Мишель с трудом сохранял серьезность, подобающую его обязанностям судьи.

– Длинный стоит, не шелохнется, – говорил один.

– Поджидает. Когда этот беловолосый подберется к нему, он махнет своим мечом и разрубит ему щит одним движением, – отвечал ему второй.

– А быть может, он просто шагу сделать не может – меч-то вон какой тяжелый…

Случилось нечто среднее от их предположений. Гийом уже собрался возмутиться неподвижности своего противника, как тот неожиданно сделал широкий шаг вперед и одновременно опустил меч, громко гаркнув от усилия. Одной только тяжести меча хватило бы на то, чтобы, как и предполагал местный знаток поединков, разрубить щит, а вместе с ним и самого бойца, но движение падающего клинка было настолько медленным, что Гийом спокойно отступил в сторону, будто бы вежливо уступая дорогу уважаемому оружию. Клинок вонзился в землю на добрую четверть, а крепко державшийся за рукоять Арсуль подпрыгнул кверху, едва не кувырнувшись через голову, и упал, глухо брякнув костями оземь. Зрители покатились со смеху, все та же собака зашлась в лае, а Альмерик, забыв страх перед Гийомом, бросился к своему хозяину и помог ему подняться.

– Со мной все в порядке, мои верный друг, – Арсуль, стараясь не морщиться от боли, потрепал Альмерика по голове и отправил его прочь с «ристалища». После чего он ухватился за крестовину и попытался вытащить меч из земли, но клинок нисколько не сдвинулся. Несколько отчаянных попыток добыть свое оружие не увенчались успехом. Гийому уже стало скучно.

– Послушайте, сир Арсуль, – сказал он, опустив меч и отведя в сторону руку со щитом. – Теперь мой черед нанести удар, но, я вижу, вам нечем даже защищаться, а ваш меч застрял в земле, точно, хм, Эскалибур в камне. Вы не король Артур, не вытащите меч единым движением, так что предлагаю прекратить наш бессмысленный бой…

– Нет, это не годится, – перебил его Мишель. – Давайте сделаем так. Я одолжу сиру Арсулю свой меч и щит, и вы продолжите поединок. Потом ты, Гийом, одолжишь ему свои доспехи, и мы с сиром Арсулем будем биться.

– Благодарю вас, сир Мишель, вы истинно благородный человек! – воскликнул Арсуль, прижав руку к сердцу и склонив голову.

Пока Арсуль перетягивал ремни на щите, приспосабливая под свою руку, несколько работников вытащили его меч и разровняли землю. И вновь, после отмашки Мишеля, Гийом двинулся навстречу Арсулю, а тот стоял на месте, подняв щит до подбородка и выставив наружу острые колени. «Так, мне это уже надоело. Пусть стоит, как дерево, а я буду драться по-настоящему!» – подумал Гийом и сделал выпад. Он мог бы запросто перерубить Арсулю обе ноги, торчавшие из-под щита и ничем не защищенные, будь это истинный бой на смерть, а не дурацкое размахивание мечами по не менее дурацкой причине. Но калечить ни в чем не повинного человека, христианина, как бы неприятен он ни был, Гийом не мог, поэтому честно ударил Арсуля в щит и тут же приготовился отразить ответный удар. Но его не последовало. Неловко взмахнув мечом, Арсуль не удержался на ногах и повалился на спину. Шлем слетел с его головы, покатился по земле, и к нему тотчас же с неистовым лаем подскочила рыжая собака, которую кто-то до сих пор удерживал за обрывок веревки, болтавшейся на ее шее.

– А ну тебя к дьяволу! – прорычал Гийом и с силой швырнул свое оружие на землю. – Все, хватит с меня этого шутовского представления! Мишель, едем в Небур!

Вместо ответа, Мишель подошел к чуть не плачущему от досады Арсулю, отобрал у него щит и меч, и со вздохом произнес, стоя над ним, как над убитым оленем:

– Что ж, сир… кхм, просто Арсуль, сказки твои нам понравились. Если будешь проезжать мимо замка Фармер дождливым зимним вечером, всеми покинутый и забытый, заезжай туда и потешь его обитателей своими сочинениями, а твой Альмерик пусть попрыгает через прутик, принесет палочку, да смотри, чтобы не гадил по углам. Тогда, быть может, вы оба заслужите хороший кусок мяса и кружку эля – мой отец, барон Александр, человек нежадный и гостеприимный. Да не забудь всем и везде рассказывать о великодушии и милосердии Мишеля де Фармер и Гийома де Бреаль, которые, вместо того, чтобы сдать тебя городским властям как подозрительную личность в краденой одежде и с чужим благородным оружием, отпускают на волю целого и невредимого.

– Гийом де Бреаль не только великодушен и милосерден, но и справедлив, – с этими словами Гийом крепко ухватил за шкирку потерявшего бдительность Альмерика, крутившегося возле Арсуля, – и воздаст по заслугам этому гаденышу, посмевшему клеветать на благородных!

Он потащил отчаянно сопротивляющегося Альмерика на конюшню, не обращая внимания на протесты Арсуля.

– Это нечестно! Не справедливо! – закричал он, поднявшись, наконец, на ноги. – Я не виноват, в том, что обессилен голодом и длительным переходом! Я умею драться, просто так случилось…

– Нечего было тогда вызывать на поединок неравных тебе противников, – мирно сказал Мишель, перетягивая обратно ремни на щите. – Надо рассчитывать свои силы, и не брать на себя слишком многого. К тому же, тебя не так уж сильно и оскорбили. Я, например, не обижаюсь, когда кто-нибудь мимоходом пнет моего пса Саладина, если он крутится под ногами или лезет, куда не следует.

– Вы… вы… сытые и равнодушные! – Арсуль, задыхаясь, ткнул пальцем в грудь Мишеля. – Вам не понять мук страждущей души, истязаемой лишениями физическими и моральными! Для вас главное – сила, а разум и душа могут спать спокойно, прикрывшись холодным железом! Вам не понять преданности и любви несчастной души, заключенной в уродливую оболочку! Ваша красота только снаружи, а внутри – пустота! У вас нет души, нет!…

Бросив щит на землю, Мишель скрутил ветхую, расползающуюся под пальцами ткань сюрко на шее Альмерика, притянул его к себе и, глядя в широко раскрытые глаза, полные слез, проговорил:

– Ты кто такой, чтобы судить есть у меня душа или нет? Ты получил по заслугам, потому что словоблудием и хитростью хочешь достигнуть того, что положено добывать потом и кровью! Пусть твоя история с баронессой правдива, пусть даже ты действительно королевский бастард, но Анри Плантагенет умер бы со стыда при одном взгляде на тебя. Да, я вырос в сытости и довольстве, и иного быть не могло, потому что и отец мой, и дед, и прадед не задарма получили земли и богатство. Дед мой погиб в войне с неверными, отец получил раны, из-за которых не может более сражаться в Святой Земле и где бы то ни было. Я сам ушел из дома, чтобы доблестью добыть себе рыцарские пояс и шпоры, хотя мог бы получить их в срок просто потому, что старший сын крестоносца. А такие как ты, могут только хныкать и жаловаться на судьбу, обвинять трагические обстоятельства и жестоких людей в своих несчастьях, надеясь на то, что кто-то сжалится и выложит все сразу на золотом блюде. Да, так бывает, но позор ляжет на головы как дающих, так и принимающих незаслуженное. Легко полученное легко и теряется – так часто говорил мне мой отец, и теперь я истинно понял его слова, живой пример я держу сейчас…

Мишель невольно посмотрел на свои руки, сжимавшие одежду испуганно молчавшего Арсуля, и увидел, как по побелевшим от напряжения костяшкам ползет крупная платяная вошь. Он сейчас же отпустил Арсуля и отряхнул руки. В этот же момент из конюшни послышалось щелканье кнута и истошные вопли Альмерика, услышав которые Арсуль опустился на колени и, закрыв лицо руками, разрыдался. Обойдя его, Мишель зашел в конюшню и увидел Альмерика с задранной рубахой, привязанного вожжами за руки и за ноги к лавке, возле которой валялась сброшенная сбруя, и Гийома, хлеставшего его ремнем недоуздка по исчерченной кровавыми полосами спине, что-то назидательно приговаривая. Альмерик орал так оглушительно и натужно, что Мишель почувствовал легкую тошноту.

– Хватит, Гийом, еще дух из него вышибешь, – проговорил Мишель, перехватив занесенную для очередного удара руку.

– Ладно, – Гийом перевел дух, оттер ладонью выступивший на лбу пот и отшвырнул в сторону ремень. – Хотя даже если бы я и забил его до смерти, жалеть нечего… Поехали, сколько уже можно тянуть.

– Ты хоть развяжи его, – буркнул Мишель, стараясь не глядеть на окровавленную спину Альмерика. Он никогда не боялся кровоточащих ран, совершенно спокойно переносил свои и чужие случайные ранения на поединках и охоте, видел и загрызенных волками крестьян, и поднятых на кабаньи клыки егерей, и повешенных браконьеров, но почему-то ручейки крови, стекавшие со спины взъерошенного, стонущего Альмерика, вызвали в нем непонятную дурноту. Убитый Жан и рыжий мужичок с отрубленной рукой не были так жалки и противны одновременно, как этот по-собачьи преданный своему хозяину уродец…

– Обойдется, конюхи развяжут, – махнул рукой Гийом.

Когда они в сопровождении Жака и Поля выезжали со двора трактира «Морской змей», Арсуль сидел на том же месте, где его оставил Мишель, перед ним лежал на животе Альмерик, и безвестный королевский отпрыск, обмакивая принесенную кем-то сердобольным тряпицу в миску с водой, промывал своему слуге исполосованную кнутом спину. Мишеля при виде этой сцены опять затошнило, и закралось смутное сомнение в своей правоте. Должен ли он был остановить Гийома и не дать ему избить Альмерика, поверить Арсулю и не унижать его? Но тут же успокоил себя. «Им воздалось по заслугам. Один лгал, а другой доносил на благородного, пусть и из любви к своему хозяину. А я и Гийом стали лишь оружием в руках Господа. И если случится мне нарушить в чем-либо заповеди Господни, то пусть найдется человек, который и меня покарает должным образом, став орудием справедливости. Вот так».