Читать книгу "Странствующий оруженосец"

* * *

Солнце стояло в зените, когда Мишель с Эмери подъехали к стенам аббатства Святой Троицы. Строгое одноэтажное строение с длинными галереями, увитыми виноградными лозами и плющом, окруженное невысокой, но толстой стеной, принадлежало монахам цистерцианского ордена. Аббатство было выстроено чуть позже Фармера на земле, пожертвованной прадедом Мишеля, и с тех пор не раз пыталось увеличить свои угодья за счет баронского фьефа. Каждый новый настоятель начинал с того, что зарывался в монастырские бумаги и хроники, пытаясь выудить оттуда хоть одну возможность разжиться плодородными Фармерскими угодьями. Некоторые придумывали различные фальсификации: якобы вспоминали всяческие устные договоры, обнаруживали внезапно ларцы с землей тех или иных пастбищ – свидетельства ритуала дарения, заводили длительные судебные тяжбы, одна из которых, начатая бароном Фридрихом де Фармер, тлела до сих пор, то затухая, то вспыхивая новыми доказательствами толкованиями скупых записей, однако, ни одному из настоятелей не удалось еще заполучить хоть пядь земли, принадлежащей роду Фармер. С тех пор, как подросший Мишель принялся рыскать по округе в поисках подвигов и приключений, монахи нашли новый источник доходов – штрафы и восполнения убытков, причиненных молодым баронетом монастырскому хозяйству. Мишелю было настрого запрещено появляться в окрестностях монастыря, а когда его среднему брату Роберу исполнилось семь лет, отец отправил его послушником в аббатство и стал регулярно присылать туда часть урожая на его содержание. Тем самым длящаяся почти полвека судебная тяжба была сведена на нет, и между аббатством Святой Троицы и замком Фармер установилось временное перемирие.

И все же, нынешний настоятель отец Антоний, глядя из узкого окна своей кельи на въезжавших во двор молодого баронета и его диковатого слугу с двумя соколами на руке, испытывал усталое недовольство. Хоть и говорил ему виконт Пейре де Бариллет, что принял Мишеля к себе на службу, смеялся до слез, когда настоятель рассказывал ему о выходках этого буйного отпрыска рода Фармер, все же надежды на внезапное исправление Мишеля было мало. Поэтому отец Антоний решил встретить его и сразу же отвести в гостевой дом, к виконту, пока он не успел натворить бед. Пусть сир Пейре де Бариллет сам следит за своим подданным.

Едва завидев длинную, худую фигуру отца Антония, Мишель смиренно приветствовал его, усмехнувшись про себя надменно поджатым губам настоятеля и короткому кивку седой головы.

– Виконт велел прислать вас к нему, как только вы появитесь, сын мой, – процедил отец Антоний высоким напряженным голосом, давая понять, что не желает видеть его возле себя и своих монахов. – Брат Корнелиус, проводите баронета к сиру Пейре де Бариллету, а брат Жильбер пусть устроит его лошадей и слугу, – добавил он, остановив двух проходивших по двору молодых монахов в рясах из некрашеного холста, выбеленного многочисленными стирками. Понимая, что настоятель не желает дольше продолжать разговор, Мишель, тем не менее, припомнил просьбу отца и сказал:

– Святой отец, я бы хотел повидать моего брата, Робера, когда у него появится свободное время. У меня для него гостинцы из дома.

Отец Антоний, развернувшись уже наполовину к дверям, оглянулся через плечо и тоном, не допускающим возражений, ответил:

– Это невозможно. Послушники у нас заняты по расписанию круглые сутки. Иметь личные вещи им не разрешается, и еды они получают достаточно.

– Если я не ошибаюсь, у вас здесь святая обитель, а не тюрьма, – не удержался и съязвил Мишель, но настоятель уже скрылся за дверьми, не удостоив его ответом.

Передав Фатиму Эмери и, наконец, избавившись от него хоть на время, Мишель в сопровождении брата Корнелиуса направился к одноэтажному странноприимному дому, притулившемуся у самой стены. По дороге молодой монах, который, как и большая часть монастырской братии, недолюбливал требовательного и строгого настоятеля, сказал Мишелю:

– Я знаю вашего брата, и могу устроить вам встречу с ним.

– Надо полагать, не бескорыстно? – ухмыльнулся Мишель, нисколько не желая вступать в сговор с монахом. – Мне совсем не хочется, чтобы моего брата отправили обратно в Фармер, а тебя расстригли, так что я попробую уговорить отца Антония без твоей помощи.

– Еще единому смертному не удавалось вершить дела свои против воли отца Антония! – напыщенно произнес брат Корнелиус, явно подражая настоятелю, любившему произносить малопонятные, длинные и грозные фразы своим тонким металлическим голосом.

– Посмотрим, – ответил Мишель и переступил порог гостевого дома, оставив недовольного сорвавшейся сделкой брата Корнелиуса в одиночестве.

Виконт был занят разговором с высоким темноволосым человеком в запыленной одежде. Он перегнал Мишеля еще по дороге к аббатству, и скрылся в воротах. Когда Мишель вошел, гонец обернулся и замолчал на полуслове, не решаясь продолжать в присутствии постороннего.

– Продолжайте спокойно, сир Акильян, это мой оруженосец Мишель де Фармер, и у меня нет от него секретов. Сейчас я вас представлю друг другу, ведь вам теперь предстоит сражаться вместе.

Подойдя к Мишелю, незнакомец представился, и они обменялись приличествовавшими этикету любезностями. Барон Акильян де Ладур из Гаскони был лет на десять старше Мишеля и являл собой его полную противоположность: высокий и худощавый, со смуглой кожей лица, черными вьющимися волосами, темными, как агат, глазами и изящной бородкой, обрамлявшей его слегка вытянутую вперед нижнюю челюсть. Говорил он громким зычным голосом, и южный выговор был гораздо заметнее, чем у виконта.

– Садись, Мишель, мы скоро закончим, – виконт указал ему на кресло у окна и обратился к сиру Акильяну на провансальском наречии, продолжая прерванный разговор:

– Клянусь святым распятием, я не знал, что у сира Фернандо де Кортериса есть еще одна дочь!

– Да и я не знал, хотя очень близок с его семьей и много лет жил в его доме, – пожал плечами гасконец. – Насколько я смог понять, она воспитывалась в каком-то монастыре, и я ни разу не слышал о ней ни от кого из домочадцев графа. Все произошло так неожиданно и очень быстро… После этой поездки он вернулся крайне взволнованный и опечаленный, сказал, что в пути случайно встретил гонца, с которым едва не разминулся, ехавшего к нему с тяжкой вестью о внезапной болезни дочери, и вынужден теперь немедленно ехать домой, в королевство Арагон. А мне с большей частью его свиты надлежит отправляться к вам.

– Через весь Прованс! – воскликнул виконт. – Если его дочь действительно тяжело больна, он может и не успеть!.. Несчастный граф, такое горе вдруг свалилось на него! А я так обрадовался, встретив его здесь, в Нормандии, особенно, когда он согласился оказать мне помощь…

– Увы… – развел руками сир Акильян. – Он прислал меня к вам, и я приложу все силы, чтобы послужить вам достойной заменой дону Фернандо, которому я вот уже десять лет служу верой и правдой…

Мишель не слушал малопонятный для него разговор, глядя в окно на обширный монастырский огород, в котором усердно копались братья монахи, и думал о том, как обратиться к виконту с просьбой уговорить настоятеля устроить ему встречу с братом. Сам он, откровенно признаваясь себе, совершенно не представлял, о чем будет говорить с братом, жизнь которого, как и жизнь сестры, проходила мимо него. Если с Маргаритой он изредка общался по поводу книг, то с Робером, кроме детских жестоких игр, его ничто не связывало. Мишель помнил, что средний брат был всегда тихим, молчаливым мальчиком, никогда не плакал и не жаловался отцу. Характер, вполне подходящий для монашеской жизни…

Задумавшись, Мишель не заметил, как виконт, окончив разговор, отпустил уставшего с дороги сира Акильяна отдыхать, и едва успел встать и ответить на его прощание.

– Ну, Мишель, надеюсь, у тебя дома все в порядке, и ты хорошо провел эти дни в кругу семьи? – поинтересовался виконт, снова усаживаясь в кресло и жестом приглашая Мишеля пересесть поближе к нему. – Жаль, что я не смог познакомиться поближе с твоим отцом, ведь ты говорил мне, что он воевал в Палестине?

– Да, сир, мой отец Александр де Фармер совершил много славных подвигов в Святой земле, был ранен там и вынужден вернуться домой, – ответил Мишель и простодушно добавил: – Он был бы счастлив видеть вас в нашем скромном замке.

– Любезный мой друг, благодарю тебя за приглашение, – улыбнулся виконт непосредственности «дикого нормандца», – но у меня была назначена здесь встреча с моим замечательным другом, графом Фернандо де Кортерисом, подданным короля Арагонского Альфонса. Это чтимый и доблестный рыцарь, искусный во владении оружием, сведущий в законах вежества и разнообразных науках. Вот бы у кого тебе поучиться всем премудростям бытия! Кроме всего прочего, он сочиняет прекрасные баллады, как-нибудь я спою тебе какую-нибудь из них, хотя мое скромное пение не сравнимо с великолепным голосом графа!.. Но сир Акильян де Ладур, его верный соратник, принес мне печальные вести: у графа де Кортериса тяжело заболела дочь, и он вынужден был срочно ехать домой…

– Да, очень жаль, – сокрушенно покачал головой Мишель.

– Какая такая дочь, откуда взялась, что с ней стряслось… – пробормотал себе под нос виконт и умолк, задумавшись, а Мишель никак не решался высказать ему свою просьбу. На счастье, сир Пейре спросил его сам:

– Ты, наверное, хочешь передохнуть немного? Отпускаю тебя до завтрашнего утра – мы отправимся в дальнейший путь на рассвете. Может быть, у тебя есть какая-нибудь просьба ко мне?

– Да, сир, – неуверенно начал Мишель. – Здесь находится мой средний брат, Робер, и я бы хотел повидаться с ним.

– Так в чем же препятствие? – недоуменно посмотрел на него виконт.

– Дело в том, что настоятель монастыря отец Антоний отказывает мне в этом…

Сир Пейре неожиданно рассмеялся:

– О, да, святой отец рассказал мне немало интересных и смешных историй из твоего детства! Правда, ему они таковыми совсем не кажутся. Да уж, отец Антоний держит на тебя большой зуб за семейство кроликов на грядке с морковью да побитых соколами цыплят, немудрено, что он хочет оградить своего будущего брата во Христе от твоего пагубного влияния! – последнюю фразу сир Пейре с трудом выговорил сквозь смех. Немного успокоившись, он продолжил: – Но я попытаюсь уговорить его. Представляю, как тоскливо и одиноко здесь мальчику, привыкшему к ласке и любви в отчем доме, и встреча с родным человеком утешит его. Идем-ка немедленно к отцу Антонию и все уладим.

Настоятель встретил их довольно холодно и пожелал разговаривать с виконтом наедине, без Мишеля. Спустя совсем немного времени виконт вышел, сияя от удовольствия и посмеиваясь чему-то, и сообщил Мишелю, что он сможет встретиться с Робером на закате, перед тем, как послушники отправятся спать. Каким образом сиру Пейре удалось уговорить несгибаемого отца Антония, он допытываться не стал, лишний раз восхитившись разнообразным талантам своего сеньора.

* * *

Мишель прогуливался по галерее, испещренной охряными пятнами лучей заходящего солнца, пробивавшихся сквозь резную листву виноградных лоз, которые оплетали веревки, натянутые между узких арок. Позади послышалось постукивание деревянных подошв, Мишель оглянулся и увидел уже знакомого ему брата Корнелиуса, сопровождавшего невысокого худого мальчика в чрезмерно длинной рясе. Мишель с трудом узнал Робера: длинные белокурые локоны были острижены, некогда свежее и румяное личико осунулось и посерело.

– Вот ваш брат Робер, – сказал монах, подводя к Мишелю мальчика. – Вы можете поговорить, пока не сядет солнце, потом по распорядку послушники ложатся спать.

– Хорошо, – сказал Мишель, взял Робера за тоненькую, слабую руку и, спустившись в сад, направился к цветнику. Там они сели на каменную скамью возле вскопанной клумбы. Несмотря на запрет настоятеля, Мишель все же взял с собой собранный Маргаритой небольшой узелок – в чистую холщовую тряпицу она положила яблоки, кусок пирога с мясом, и сшитую собственноручно нательную рубашку.

Не поднимая глаз, Робер сидел рядом с Мишелем, откусывал понемногу от пирога, и тихим голосом односложно отвечал на его вопросы, точно ученик строгому учителю. Впрочем, как иначе он может общаться со старшим братом, который относился к нему хуже, чем к кошке на кухне. Все попытки растормошить мальчика разбивались о непроницаемую скорлупу, которая всегда отделяла Робера от внешнего мира и только укрепилась за три года пребывания в монастырских стенах.

– Ты уже научился читать и писать? – спрашивал его Мишель, и мальчик отвечал ему тоненьким невыразительным голоском:

– Да, сир.

– А что ты любишь читать? – вновь Мишель пытался разговорить его, найти хоть какую-то любимую тему, на которую Робер будет беседовать охотнее и живее.

– Святое Писание и жития святых, – отвечал Робер, глядя прямо перед собой и не поворачивая к нему головы.

– И все? А рыцарские романы, или, например, Плутарха? – Мишель помнил, как зачитывался в его возрасте жизнеописаниями Цезаря, Александра Македонского, Нумы Помпилия…

– Нет, нам можно только Святое Писание и жития святых, – заученно повторял Робер.

– А чем еще ты занимаешься?

– Так… По хозяйству помогаю.

– Ну, а в свободное время?

– Молюсь…

– А по нашему замку ты скучаешь? Отец, Маргарита и Эдмон просили передать, что любят тебя и скучают… Тебе хочется вернуться домой?

– Нет. Спасибо. Нет, – эти последовательные ответы, будто решение логической задачки, окончательно убедили Мишеля в бесполезности своих попыток расшевелить в мальчике хоть какие-то чувства. В конце концов, у каждого свое призвание, и есть такие люди, для которых уединенная келья – самое подходящее и удобнейшее место в мире, и незачем пытаться вытянуть их в мирскую суету. Не зря отец Фелот так настаивал на том, чтобы отправить Робера в аббатство: уже тогда отшельник почувствовал, что мирская жизнь будет для него слишком трудна. Может быть, этот маленький монах, проведя всю жизнь в стенах аббатства, будет стократ счастливее его, ищущего приключений и подвигов…

Солнце скрылось за увитой плющом стеной, и Мишель с Робером вернулись в галерею еще до того, как за мальчиком пришел брат Корнелиус. Мишель протянул ему узелок с остатками пирога, яблоками и рубашкой, Робер отстранил его руку и молча покачал головой. Не дожидаясь своего провожатого, мальчик равнодушно попрощался с Мишелем и сам ушел в свою келью.

* * *

Мишель ехал по правую руку от виконта де Бариллета и с увлечением слушал, как тот рассказывал о «составной даме», которую ему пришлось создать для себя в мыслях после того, как его отвергла любимая женщина.

– И вот, после того как дама Мауэт де Монтаньяк, супруга графа Талейрана Перигорского рассталась со мной и отвергла меня, я решил, что никогда уже мне не найти такой прекрасной, доброй и вежественной дамы. И придумал я такую даму для себя создать, заняв у других добрых и прекрасных дам, у кого красоту, у кого нежный взгляд и свежий цвет ланит, у кого изысканность речи и манер, у кого прелестную осанку и стройность стана. Стал я обходить всех этих красавиц, прося дать мне один из тех даров, чтобы смог я восстановить утраченную даму, и ни одна не отказала мне. Вот так и появилась на свет Составная Дама, сочетавшая в себе все наилучшие качества самых прекрасных женщин…

– Но для того, чтобы насладиться каждым из ее составных дарований вам пришлось бы без конца кружить по всему Провансу от одной дамы, у которой вы заняли тот или иной дар, к другой? – спросил сир Акильян де Ладур, ехавший на своем горячем гнедом жеребце по левую руку от виконта.

– Таков удел любого, кто ищет совершенства, – ответил виконт. – Но послушайте мою сирвенту о Составной даме.

Сирвента пестрела именами знатных дам Прованса, у которых сир Пейре занимал то или иное достоинство, и барон де Ладур то и дело щелкал языком и понимающе переглядывался с виконтом, показывая, что отлично знает, о ком идет речь. Мишель же быстро заскучал, ибо эти имена мало о чем говорили, и стал думать о другом. Если бы он точно так же решил создать свой образ Составной дамы, чьи бы наилучшие качества она сочетала бы в себе?.. Из немногих знакомых лиц припомнились сразу только два: Анны и Мари. Он взял бы живой ум, честность и прямоту Анны и соединил бы их с тонкостью черт, мягкостью и непознанной глубиной души Мари, добавил бы от себя немного блеска и любви… Но для начала пришлось бы отобрать у Анны кусочек жизни и вдохнуть в Мари…

– Мой юный друг о чем-то задумался? – услышал он голос виконта. – Постой, постой, я попробую сам угадать… Поскольку мы говорили о любви, ты, Мишель, наверняка думал о своей Анне, о помолвке с которой барон Рауль де Небур объявил во время прощального ужина?

– Почти, – ответил Мишель и, смущенно опустив глаза, добавил: – Я пытался тоже придумать себе Составную даму.

– Видите, сир Акильян, какого замечательного оруженосца и ученика я нашел себе, – он все схватывает на лету! – оба сеньора засмеялись, окончательно вогнав Мишеля в краску. – Но прости, мой друг, я не вправе задевать твою северную гордость своим южным зубоскальством. Так как же выглядит и какими достоинствами обладает твоя Составная дама?

– Увы, поскольку одна из ее составляющих ушла в мир иной, весь образ теряет смысл, – нехотя сказал Мишель.

Виконт ласково похлопал Мишеля по руке, сжимавшей повод, и, улыбаясь, произнес:

– Мне вовсе не хотелось задеть в тебе нечто скрытое и больное… Ты еще так молод, но уже познал боль утраты, и, поверь мне, она не последняя в твоей жизни – увы. Не всегда есть возможность предотвратить несчастье, подготовиться к нему, но нужно всегда быть сильным и готовым переступить через боль. Позволь мне выполнить свое обещание и познакомить тебя с одной из кансон, которые сочиняет дон Фернандо де Кортерис, думаю, она как нельзя лучше подойдет к нашему разговору. Он посвятил ее одной даме, красивой и пустой, как раковина, выброшенная волнами на морской песок:

 
Милая смуглянка, не забудь,
Когда сон твои смежает веки:
отдавать принуждены мы снам
половину жизни человека.
Как в песок вода, уходит жизнь,
столь неудержимо скоротечна, —
будь то в годы старости седой
или в годы юности беспечной.
И течение необратимо это,
но приходит поздно отрезвленье;
бесполезен суеты урок:
не прозренье даст он – сожаленье.
Молодость твоя и красота,
милый друг, товар всего лишь новый
ты – богач, но станешь бедняком:
время разоряет, безусловно.
 

…1010
  Испанский назидательный романс. Перевод А. Ткаченко ©
  Полный текст по ссылке https://pastebin.com/nEVpHNq4


[Закрыть]

Часть вторая

Глава четырнадцатая
НАДЕЖДЫ И ПЛАНЫ

В лесу, уже тронутом желтизной, стояла поздняя августовская тишина. Молчали уставшие от летних забот птицы, ни одно движение воздуха не тревожило влажную от недавно прошедшего дождя листву. Возвращаясь с охоты, виконт Пейре де Бариллет и Мишель ехали рядом и вели оживленный разговор, вернее, как обычно, виконт говорил, а Мишель учтиво слушал, старательно сдерживая желание вставить слово-другое в речь своего господина. Позади топали лошади Эмери и еще двух слуг, державших на руках соколов; седельные сумки были полны еще теплой дичи.

– Для подтверждения справедливости моих рассуждений я приведу тебе, мой дорогой Мишель, два исторических примера, – говорил сир Пейре, – Во времена Первого Крестового Похода, когда сарацины осадили крестоносцев в замке Ксеригорд близ Никеи и отрезали их от воды, осажденные, испытывая страшные муки жажды, пили кровь лошадей и мочу друг друга, закапывали себя во влажную землю, в надежде впитать кожей хоть немного влаги. Спустя восемь дней без воды воины войска Христова сдались, рыцари зверски были убиты неверными, а солдаты проданы в рабство. В тридцать шестом году нынешнего столетия, когда король Стефан1 напал на мятежного барона, Болдуина Редверского, в замке Эксетер, два замковых колодца неожиданно пересохли. Осажденным пришлось пить вино, пока оно не кончилось, также они использовали его для приготовления хлеба и другой пищи, даже тушили им пожар, запаленный атакующими. В конце концов мятежники поддались, и едва только смогли выйти за стены побежденного замка, неимоверно истощенные и ослабленные иссушающей жаждой, они поспешили выпить хоть глоток воды, и ничто другое их не интересовало. И еще много подобных историй могу я рассказать тебе, Мишель. Ты хочешь мне возразить?

– Да, сир, – дождался, наконец, Мишель, – мне кажется, что подобные методы ведения осады замка как-то… нечестны, недостойны благородных рыцарей. Ваш первый пример был о сарацинах, но ведь всем известно, что этим нечестивым дикарям чужды христианские понятия о добродетели. Они лишили крестоносцев воды и подвергли страданиям из страха перед ними, и только тогда осмелились захватить несчастных, когда они окончательно обессилели.

– Ну, а вторая история была о короле Стефане, но неужели ты усомнишься в благородстве и доблести помазанника божьего, норманна, между прочим, подумаешь, что он побоялся бросить свое войско на осаждаемый замок и потому морил мятежников жаждой и голодом? – строго спросил виконт.

– Нет-нет, сир, – смутился Мишель. – Я хотел сказать совсем другое…

– Я догадываюсь, что ты имел в виду, – смягчился сир Пейре, посмотрев на покрасневшего оруженосца. – Тебе, как и всякому юноше, знающему о войнах лишь по рассказам славных рыцарей и песням менестрелей, не терпится ринуться в бой, показать свою смелость и силу. Такое рвение похвально на турнирах и поединках, но на войне свои законы. Одной грубой силой врага не одолеть, уж поверь мне, участвовавшему и довольно успешно во множестве осад. Незачем проливать кровь преданных тебе людей и подвергать самого себя опасности, когда можно заставить врага сдаться другими способами. Если не лишать осажденных возможности вдоволь есть и пить, то можно годами стоять под стенами замка, тратить силы на вылазки и атаки, и под конец пасть жертвой какой-нибудь хитрости сытого и сильного врага. Мне думалось, что такая простая вещь не может не быть очевидной… Тебе, видимо, не довелось прочесть ни одной книги из «Записок Цезаря», кстати, столь любимой Гийомом Завоевателем, которому, уверен, желает подражать каждый нормандец. Иначе ты бы имел несколько иное представление о воинской доблести… В замке Габиллон есть несколько книг, переписанных моим капелланом, и если мой невежественный братец не сжег их в камине или не скормил псам, я обязательно подарю тебе «Галльскую войну». А пока – учись у меня, это будет не менее полезно.

– Спасибо, сир, – ответил Мишель и склонил голову. Уж что-что, а «Галльскую войну» он мог цитировать по памяти с любого места.

Третий месяц длилась осада замка Габиллон, захваченного братом сира Пейре Константином, но, на взгляд Мишеля, осада эта была скучна и медлительна. Сначала он терпеливо ждал, пока возводилась деревянная башня на колесах, высотой с замковую стену, собирались катапульты, баллисты и таран, складывались каменные снаряды, прорывались мины под стены замка, рекрутировались лучники и арбалетчики из окрестных деревень, а также велись безрезультатные переговоры с захватчиками, сводившиеся к письменной перебранке двух разобидевшихся друг на друга братьев. К началу августа все, казалось, было готово к наступлению, но виконт почему-то медлил. Он говорил, что хочет дождаться, когда минеры проникнут не только под стены и барбаканы, но окажутся и под самим донжоном, чтобы обеспечить внезапное проникновение в святая святых замка. Целыми днями виконт вместе с сиром Акильяном де Ладуром просиживал в своем шатре над картой замка, которую начертил по памяти, и продумывал направления подкопов, время от времени отвлекаясь на сочинение едких посланий брату Константину. Потом он увлекся возможностью тайно проникнуть в замок хитростью и захватить осажденных врасплох и принялся выдумывать разнообразных «троянских коней». И вот совсем недавно виконту пришла в голову мысль докопаться до колодцев, засыпать или отравить родники и заморить брата жаждой. Простой, действенный и не требующий больших усилий способ.

Когда же сир Пейре не был занят осмотром военных сооружений, и смелые военные планы не обуревали его воображение, он частенько покидал лагерь на день-два, а то и на неделю, нанося визиты многочисленным знакомым дамам. Однажды он даже предложил Мишелю сопутствовать ему, обещая показать истинный эталон куртуазности в одном очень интимном и изысканном кружке, который собрала вокруг себя некая прекрасная дама, но Мишель, сославшись на отсутствие подобающей одежды, отказался. Виконт горячо пообещал подарить ему парочку самых модных костюмов, и, как это часто с ним случалось, немедленно забыл о своем обещании.

Сами осажденные тоже бездействовали. Запасов еды в замке, судя по всему было предостаточно, рисковать своими людьми попусту Константин де Бариллет тоже не хотел и развлекался ответами на послания старшего брата. Мирные звуки горна, доносившиеся из-за высоких стен замка, без опозданий оповещали его обитателей о восходе и закате солнца, о начале обеда или ужина; колокол в замковой капелле неизменно созывал на утреннюю и вечернюю молитву. Жизнь большого и богатого замка нисколько не изменилась с появлением перед его стенами военного лагеря, разве что не выезжала больше из ворот шумная охота.

Мишель, ожидавший настоящей битвы, был разочарован и обижен на виконта, и чем дольше длилось бездействие, тем труднее ему было скрывать свои чувства. Уже не раз между ним и виконтом завязывались споры, в которых Мишель пытался доказать ему, что нет смысла дольше медлить, что врагу надоест ждать и он может напасть первым исподтишка, но сир Пейре только посмеивался над горячностью своего оруженосца. Тоскуя от безделья, Мишель что только не делал, чтобы развеяться. В свободное от прислуживания виконту и ухаживания за его лошадью время, он подружился, перессорился, подрался на поединках и помирился заново со всеми оруженосцами рыцарей, сопровождавших сира Пейре, изучил вдоль и поперек метательные орудия, прорытые подземные ходы, обследовал ближние леса и завел себе подружек среди местных крестьянок. Жизнь его в военном лагере практически не отличалась от жизни в родном замке, разве что спать приходилось в палатке, есть однообразную походную пищу, в церкви бывать редко и слушать неинтересные проповеди чужого священника. И не было рядом любимца Сала. Большую же часть времени, как и в Фармере, Мишель был предоставлен сам себе.

Некоторое время Мишель ехал рядом с виконтом молча, опасаясь вновь разозлить его своими рассуждениями, а тот, как ни в чем не бывало, напевал под нос какую-то мелодию. «О чем бы не говорили эти исторические примеры, мне все равно не нравится новая придумка виконта. У благородного воина и враг должен быть не менее благороден, они должны быть достойны друг друга во всем – в честности, силе, чистоте помыслов. А лишать противника жизненно необходимого, оставаясь самому в сытости и довольствии, – это подло… Только трусливым сарацинам подстать. Несправедливо виконт считает, будто я ничего не смыслю в войнах, однако, не смею ним спорить. Морить врага жаждой и голодом нужно в самом крайнем случае, когда не хочет он сдаваться в честном бою, и другого способа захватить его нет. А у нас даже не было ни одной вылазки к стенам замка, ни одна боевая стрела не перелетела через стену, за исключением тех, с которыми посылаются эти дурацкие письма. Да и какой смысл лишать сейчас замок снабжения, когда у них запасы на зиму сделаны? Раньше надо было, в самом начале лета, когда прошлогоднее кончилось, а новое еще не выросло. К тому же, виконт, отбив замок, собирается жить в нем, и что он будет делать с отравленными колодцами и пустыми амбарами?.. Осадная башня скоро сгниет под осенними дождями, арбалетчики только и знают, что пить эль да стрелять по мишеням, а потом потасовки устраивать из-за того, кто лучше стреляет. Еще немного – вообще разбредутся по крестьянским домам и заведут себе семьи… Разве это военный поход? Нет, не этого я ожидал, нанявшись оруженосцем к сиру де Бариллету. Вечно мне не везет… Гийом зря расстраивался, небось, выздоровел уже давно, и дядюшка нашел ему куда более достойное занятие, чем мое нынешнее прозябание. Он даже на письмо мое не ответил, так занят, наверное… А скоро начнутся дожди, похолодает, и виконт, глядишь, запросится к брату перезимовать, чтобы с весенним солнышком продолжить осаду…»

Не проронив более ни слова друг другу, рыцарь и оруженосец въехали в лагерь и сразу же расстались: сир Пейре велел Мишелю передать на кухню свои распоряжения относительно обеда и отпустил, пожелав отдохнуть в одиночестве. После обеда он по обыкновению засобирался с визитом к очередной даме, а это означало, что возвратится он никак не раньше следующего дня. Освободившись, Мишель послонялся немного по лагерю, попробовал присоединиться к нескольким оруженосцам, игравшим в кости, но ему не везло, и игра быстро наскучила. Возвращаться в свою палатку совершенно не хотелось, там, скорее всего, сидел Эмери, лишних встреч с которым Мишель старался избегать. Путешествие из дома к Габиллону и двухмесячное обитание в одной палатке нисколько не смягчило их отношения. Эмери общался только со своими соколами, на вопросы отвечал односложно и сквозь зубы, обязанности свои исполнял медлительно и неохотно, даже, когда Мишель, потеряв терпение, принимался бранить его, самодовольное и чуть насмешливое выражение не сходило с лица Эмери. Сам виконт как-то раз поинтересовался у Мишеля, где он умудрился отыскать такого неприятного слугу, и не лучше ли отправить его обратно в Фармер и взять себе в услужение кого-нибудь из лучников. Мишель и сам не раз подумывал об этом, а однажды, обнаружив в очередной раз грязную после охоты одежду, которую Эмери как будто забыл почистить, так и сказал ему, не стоит ли ему убраться со своими соколами домой. Не скрывая обиды, «соколий мальчик» довольно грубо ответил, что барон Александр, и никто иной, велел ему ехать со своим старшим сыном, он же только вправе и отозвать его обратно. Тогда Мишель вознамерился было писать отцу послание о том, что он здесь не нуждается больше в Эмери, однако, ожидая со дня на день осады, решил, что все равно не успеет получить ответ, а после того, как замок будет захвачен, возможно, его ждет совсем другая жизнь. К тому же мало ли что может случиться с Эмери в ближнем бою…

Мишель остановился, с тоской оглядываясь по сторонам. Двое молодых дворян-оруженосцев вяло фехтовали, больше перешучиваясь друг с другом и окружившими их приятелями, нежели работая мечами. Несколько лучников лениво бранились возле деревянной мишени, большая же часть собралась вокруг костров, над которыми дымились котлы и шкворчали, подрумяниваясь, тушки куропаток. Между кострами бродили собаки и куры. Откуда-то слышались женские визги и смех. Рыцари разошлись по своим шатрам в ожидании обеда. Наверное, дезертирами становятся не только от страха… Тяжело вздохнув, Мишель собрался все ж таки идти к своей палатке и заставить Эмери заняться обедом, как вдруг вспомнил о сире Акильяне де Ладуре и немедленно решил навестить его, а, возможно, и напроситься к нему на трапезу.