Читать книгу "Странствующий оруженосец"

* * *

Боль подцепила острым когтем и вытащила из беспамятства. Мишель обнаружил себя лежащим в сырой листве, ночная темнота сменилась блеклым рассветом. Моросил холодный мелкий дождь, больше похожий на колючую водяную пыль. Вокруг было очень шумно – громкие возбужденные разговоры, беготня, топот лошадиных копыт, лай и поскуливание собак, стоны и ругань, чьи-то рыдания; сырой утренний воздух прорезали острые струи запаха гари. Мишель попробовал пошевелиться, боль пронзила тело насквозь, и он вспомнил, как на него накинулись разбойники, когда он упал на спину, чтобы притушить тлеющую одежду, принялись избивать, и он потерял сознание. Показалось, будто переломаны все ребра, разбито лицо, и он горит заживо, а в последний миг привиделись круглые, желтые кошачьи глаза…. Во рту чувствовался соленый привкус крови, он выплюнул вязкий комок, поднял руку и провел по лицу. Рядом кто-то зашевелился, и звонкий мальчишеский голос вскрикнул:

– Он очнулся!

Мишель открыл глаза и увидел, что лежит прямо посреди лагеря расположившейся на отдых охоты. Возле него сидел темноволосый мальчик лет двенадцати, судя по одежде, паж богатого сеньора. В ответ на его возглас, вокруг Мишеля немедленно собрались ловчие, егеря и прочая охотничья прислуга, какая-то собака, шумно фыркнув, ткнулась мокрыми брылами в лоб, и, наконец, меж расступившихся слуг появился сам сеньор. Взглянув на него, Мишель решил, что видение продолжается, и с облегчением закрыл глаза. Наверное, его очень сильно ударили по голове. Ну, конечно, откуда здесь появилась эта охота, и уж тем более каким образом здесь мог оказаться сир Акильян де Ладур, кроме как из предсмертного бреда. Гасконец остался в замке виконта Пейре де Бариллета, а Мишель окружен все теми же разбойниками, сейчас они нанесут последний удар, и бесславный путь странствующего оруженосца прервется, так и не успев начаться. Ну, что ж, смерть нужно встретить с достоинством… Мишель открыл глаза и увидел вокруг все те же лица. Знакомый голос убедил его в том, что все происходит не в бреду, а на самом деле:

– Мишель, друг мой, как ты?

– Сир Акильян, это вы? Это все правда? – тихо проговорил Мишель, через силу ворочая слипшимся в крови языком.

– Конечно, правда! – привычно рассмеялся сир Акильян. – Мы вовремя подоспели, еще немного, и эти мерзавцы затоптали бы тебя насмерть. Но теперь с ними покончено, кое-кто убит, а остальных повесят. Если бы не студент, не свиделись мы с тобой никогда.

– Студент? – спросил Мишель. – Матье Форет?

– Да, кажется, так его зовут. Как я понял, вы вместе были в плену у разбойников, но ему удалось сбежать. Случайно он наткнулся на нашу ночевку, а мы уж медлить не стали. Твой приятель ко всему прочему оказался еще и превосходным лекарем, он осмотрел тебя и сказал, что кости твои целы, разве что синяков много и ожог на спине подлечить надо. Он и сам ранен, но упорно отказывается от любой помощи… Эти мерзавцы вас пытали?

– Да нет, одежда загорелась от удара горящей палкой, а я не сразу заметил… А где сейчас Матье? – Мишель попробовал приподняться, и сразу же несколько пар рук поддержали его и помогли сесть. Избитые бока отозвались тупой болью, не зря ему казалось, будто сломанные ребра впиваются во внутренности. Прожженную котту с него сняли, между лопаток чувствовался теплый компресс, закрепленный повязкой под рубашкой.

– Он сейчас пользует одного разбойника, – ответил де Ладур. – Не знаю, зачем он это делает, утверждает, что он никакой не разбойник, а благородный рыцарь, крестоносец… Хотя мне трудно в это поверить.

– Он в самом деле не разбойник, – ответил Мишель. – Что с ним?

– Мы нашли его сцепившемся в драке с главарем шайки. У этого благородного торчал между ребер ржавый обломок клинка, а разбойник истекал кровью из раны на шее. Обломок школяр вытащил, теперь перевязывает… Да вот и он сам!

Слуги расступились, пропуская Матье к Мишелю. Повязка на его шее, сделанная Крестоносцем, пропиталась кровью, движения его были скованы тем, что он не мог повернуть голову. Быстро окинув Мишеля непроницаемым взглядом, попросил слуг принести воды, после чего развернулся к сиру Акильяну и проговорил тихим, глухим голосом:

– Здесь все в порядке, лекарь сиру Мишелю уже не требуется, ему теперь нужен покой, обильное питье и хорошая еда.

Его безразличный тон и отчужденный взгляд отозвались тоскливой горечью. Чувствуя бесполезность любых слов, Мишель все же спросил:

– Ты все еще думаешь, что в случившемся виноват только я?

Матье не ответил, но и не уходил, продолжая стоять спиной к Мишелю. Сир Акильян вдруг понял, что вокруг них слишком много народу, сделал знак своим слугам, и те разошлись в стороны. Убедившись, что Мишель может самостоятельно сидеть, наклонившись в бок и опираясь на одну руку, де Ладур оставил приятелей одних.

– Я ничего не думаю, – заговорил Матье. – Я просто хочу уйти. Твое будущее уже предопределено – насколько я понял, вы с этим сеньором хорошо знакомы, он не оставит тебя, возьмет к себе на службу или найдет другое достойное место. Ты еще так молод, но в тебе видны уже все необходимые задатки истинного рыцаря – я говорю это серьезно. Тебя ждет прекрасное и героическое будущее. А у меня свой путь…

Он замолчал, когда к Мишелю подошел паж и подал ему флягу, терпеливо ждал, пока Мишель напьется, и мальчик уйдет.

– Но почему ты опять выбираешь скитания? – спросил Мишель. – Разве тебе не хочется отдохнуть, набраться сил? Почему бы тебе не отправиться со мной к сиру Акильяну, ты же ранен…

– И что я там буду делать? – Матье насмешливо скривился. – За столом прислуживать? Или писарем? Или слоняться целыми днями по замку? Нет, Мишель, все это я уже проходил, и мне совсем не хочется повторять прежние ошибки. И ранен я не настолько сильно, чтобы лежать в постели – все заживет через пару дней.

– Зачем же ты тогда вернулся? – тихо спросил Мишель.

– Здесь осталось мое жизнеописание и чернильница, – развернувшись к Мишелю и прямо посмотрев ему в глаза, раздумчиво ответил Матье; губы его изогнулись в тонкой ледяной улыбке. – Прощай, Мишель. Нам не о чем больше разговаривать.

Он повернулся к нему спиной и отошел к лежащей неподалеку котомке. Перекинув ее через плечо, он сказал несколько слов сиру Акильяну, распрощался с ним и, не откликаясь на его предложения взять денег или хотя бы немного съестных припасов, удалился в лесную чащу. Мишель тяжело вздохнул и покачал головой. Барон де Ладур подошел к нему и, посмотрев в сторону, куда ушел Матье, с усмешкой сказал:

– Странный он какой-то… Попросил, чтобы я не оставил без помощи этого раненого обломком меча разбойника, и довольно неучтиво сбежал. Ты с ним хорошо знаком?

– Мы путешествовали вместе, – ответил Мишель. – Я встретил его почти сразу же, как покинул владения виконта де Бариллета, нам оказалось по пути, потом мы попали в одно приключение…

В его памяти вдруг с особенной ясностью возникли три дождливых, пасмурных дня, таких же, как и нынешний, тихий уход Бланш, комья мокрой земли на лошадиной попоне, превратившейся в саван. Острая тоска сжала горло, Мишель опустил голову и зажмурил глаза, не позволяя слезам просочиться наружу.

– Что с тобой, Мишель? – озабоченно спросил сир Акильян и присел перед ним, протянув руку к его плечу.

– Я… просто… очень устал… – проговорил он, с трудом выдавливая слова.

– Мы сейчас же отправляемся домой! – сир Акильян вскочил и крикнул: – Двух лошадей сюда!.. Мишель, ты в состоянии держаться в седле? Я могу приказать отнести тебя в замок на носилках…

– Не нужно, я смогу. А моя лошадь – Фатима, вы помните ее – где она? Она была привязана вон там… – он, наконец, как следует, осмотрелся. Неподалеку от кострища лежали мертвые и раненые разбойники, уцелевшие сидели кучкой возле них, связанные общей веревкой, один из них, совсем юный, плакал, как ребенок и просил отпустить его, пытаясь заглянуть в глаза сновавшим мимо слугам. Ловчие укладывали на носилки Крестоносца, заметив, что Мишель посмотрел на него, он приподнял руку и кивнул головой. Над выгоревшей травой стлался дым, – вот почему Мишель почувствовал запах гари, как только очнулся, – среди разбросанных головешек он заметил обгоревший миндалевидный щит с висящими на погнутых металлических пластинах сморщенными кусочками кожи. Стояли лошади людей сира Акильяна, но Фатимы среди них не было.

– Да, Мишель, я хорошо помню твою великолепную лошадь, – ответил сир Акильян, – такую красавицу трудно забыть, но я здесь ее не видел. Когда мы прибыли сюда, здесь был пожар, горели какие-то вещи. Может быть, она испугалась, сорвалась с привязи и сбежала? Я прикажу немедленно разыскать ее… Мишель… Мишель, тебе плохо?!

Эпилог

– И все-таки мне кажется странной вся эта история с дочерью дона Фернандо. В течение десятка лет, что я служу ему, о ней не было сказано ни слова, как будто она не существовала, а потом внезапно возникла, подобно Венере из пены морской…

Сир Акильян де Ладур нетерпеливо постукивал пальцами по деревянному щиту, подвешенному на ограждение шато. Он и Мишель стояли на корме нефа, глядя с высоты надстроенной башни на лошадей, которых заводили в глубь вместительного трюма юиссье, пришвартованного неподалеку. Мишель пытался высмотреть свою Фатиму среди вереницы лоснящихся на солнце разномастных конских спин, но вороных лошадей было достаточно много, трудно было понять, которая из них – его собственная, любимая кобыла. Это было ее первое путешествие, возможно она будет волноваться, сопротивляться, не приведи господь, с ней что-нибудь случится в дороге, а у него самого не будет никакой возможности проведать ee до самого конца пути… Собственно, и он сам первый раз взошел на корабль и отправляется так далеко от своего дома, в чужую, но всегда манящую его страну. Взгляд его остановился на вороной лошади, которая с грохотом затанцевала, едва ступив на деревянные сходни и почуяв под копытами вместо твердой земли качающиеся доски. Два конюха повисли на узде, не давая лошади взвиться на дыбы и ударить их передними копытами. Мишель невольно подался вперед, всматриваясь в бьющееся от страха животное – это вполне могла быть Фатима. В конце концов, лошадь, резко дернув головой, вырвала из рук людей повод, но одна из ее задних ног соскользнула со сходен, и она с шумным плеском свалилась в воду. Волны сомкнулись над ее крупом, но лошадь сразу же вынырнула, высоко подняв морду с широко раздутыми ноздрями и прядая мокрыми ушами, поплыла к берегу. Сразу несколько человек приняли ее на причале, ухватив кто за сбрую, кто за гриву, помогли забраться на деревянный настил, принялись оглаживать ее, успокаивая, обтирать соломой стекающую струями воду с ее боков… Мишелю захотелось немедленно спуститься с нефа, подбежать к этой несчастной лошади, убедиться, что это Фатима и успокоить ее, угостить хлебным сухариком, самому завести ее в трюм, проследить, чтобы ей там было хорошо и удобно… Он вздохнул, отвернулся и вслушался в то, что говорил сир Акильян.

– Может быть, она воспитывалась в каком-нибудь монастыре, а когда заболела, и там не смогли справиться с ее недугом, сообщили отцу, то есть, дону Фернандо де Кортерису… Ну или он вообще не знал о ее существовании, пока она не заболела…

– Интересная мысль… – усмехнулся де Ладур. – Так или иначе, мы скоро узнаем истину, и да пошлет нам господь попутный ветер…

С того дня, как сир Акильян де Ладур, охотясь во владениях одного из тулузских сеньоров, где он остановился на отдых по дороге в королевство Арагон, к своему сеньору дону Фернандо де Кортерису, спас Мишеля от верной смерти в руках разбойников, прошло больше полугода. Хозяин замка, в котором гостил сир Акильян, любезно согласился принять у себя раненого Мишеля, а когда услышал рассказ об его отказе от посвящения в рыцари, несколько приукрашенный неуемной фантазией гасконца, то проникся к непокорному оруженосцу большой симпатией и велел оказывать ему почести, вполне достойные рыцаря. С сиром Пейре де Бариллетом гостеприимный граф был в давней ссоре, захват замка Габиллон нисколько не удивил его, а лишь утвердил его во мнении о виконте, как о разбойнической и нечестивой натуре, и он рад был услышать, что Мишель, хоть и будучи простым оруженосцем, не побоялся высказать ему в лицо всю правду. Он даже был готов взять его к себе на службу и пообещал предоставить ему возможность получить рыцарский сан за настоящие, достойные деяния, но сир Акильян совершенно неожиданно сообщил, что Мишель уже принят к нему в оруженосцы, впрочем, он не возражает, если тот захочет перейти на службу к графу. Мишель, с трудом справившись с бешеным всплеском радости, скромно пожелал остаться с гасконцем.

– Как-то само получилось, – словно оправдываясь, сказал ему потом де Ладур. – Уж очень мне не хотелось оставлять тебя – как бы чего с тобой опять не приключилось…

– Сир Акильян, да о лучшем сеньоре я и подумать бы не мог! – воскликнул Мишель, все еще не веря, что сбылось именно то, на что он менее всего надеялся. – Если бы вы знали, как часто я мечтал, находясь в лагере под замком Габиллон, чтобы господь распорядился иначе и сделал меня именно вашим оруженосцем, а не виконта… Но тогда это казалось невероятным.

– Ну, значит, осознав свою ошибку, господь предоставил мне шанс исправить дело! – рассмеялся де Ладур. – Когда заживут твои раны, непременно отметим твое посвящение хорошей охотой!

В замке был так же принят раненый Гюг де Бове – зачем это было нужно и почему Мишель так настаивал на том, что этот бредящий Палестиной разбойник в самом деле является воином креста, граф не мог понять, но все же велел расположить его, как дворянина, и оказывать ему подобающую заботу. Однако, правды так никто и не узнал – рана Крестоносца оказалась смертельной.

В тепле, сытости и покое Мишель быстро поправился, ожог на спине затянулся и зажил без осложнений, напоминая о себе лишь легким зудом между лопаток, а о синяках, ссадинах и ушибленных ребрах баронет забыл еще раньше. Тоскливые воспоминания и обида отходили все дальше, понемногу отпуская; потерявшаяся в лесу Фатима была найдена в тот же день ловчими, которым было велено бросить охоту и прочесывать лес в поисках кобылы. Утраченные в пожаре доспехи Мишелю было дозволено восполнить в оружейной сеньора по своему желанию и безо всяких ограничений; так же его одарили хорошим платьем и некоторым денежным запасом.

Отшумела дождями и грозами короткая южная зима; к середине апреля просохли поля и дороги. Убедившись, что Мишель полностью здоров и уже успел затосковать от праздности, сир Акильян вознамерился продолжить путь в королевство Арагон, но за день до отъезда в замке неожиданно появился гонец. Оказалось, что он был послан доном Фернандо де Кортерисом еще в начале марта, и вот уже больше месяца разыскивал сира Акильяна в соседних графствах, пока, наконец, не нашел его здесь, в Тулузе. Гонец настаивал, что должен отдать письмо непосредственно в руки адресату согласно повелению сеньора, и его привели прямо в конюшню к гасконцу, занятому отбором запасных лошадей. Приняв запечатанный свиток, сир Акильян сразу вскрыл его и принялся читать. Находившийся там же Мишель по его изменившемуся лицу догадался, что в письме имеются далеко не радостные вести, и когда сир Акильян, все больше мрачнея и закусив губу, принялся читать письмо сызнова, будто не поверил ему с первого раза, он не выдержал и, подойдя поближе, встревожено спросил:

– Плохие вести, сир?

Де Ладур вскинул голову, посмотрел на гонца, который все еще стоял на месте, покачиваясь от усталости, и, наконец, произнес:

– Ты можешь идти отдохнуть с дороги – Рене тебя проводит, – он толкнул в плечо возившегося с разложенной на скамье сбруей мальчишку, сына одного из конюхов, – Отведи гонца на кухню, пусть ему дадут умыться, хорошо накормят и уложат отдыхать… Мишель, завтра мы отправляемся… уже и не знаю куда…

Сир Акильян устало опустился на лавку возле входа в конюшню, сдвинув в сторону сбрую, отложенную для починки. Склонив голову и запустив пальцы в свои черные, вьющиеся волосы, сир Акильян помолчал немного и медленно заговорил:

– Это письмо от дона Фернандо де Кортериса… М-да… Он пишет, что всецело поглощен заботами о своей больной дочери, состояние ее настолько скверно, что надеяться остается только на чудо, и он не видит иного выхода, кроме как отправиться вместе с ней в Святую Землю, где как известно исцеляет самый воздух, и помимо чудес господних, там имеются арабские лекари, которые способны творить чудеса своими великими познаниями в исцелении. В ближайшие дни он с караваном рыцарей, принявших крест, отплывает из Барселоны… – сир Акильян поднес пергамент к глазам, – так, письмо датировано первым числом апреля, то есть, почти полтора месяца назад, значит, с божьей помощью дон Фернандо должен был уже достигнуть берегов Леванта и высадиться в Акре… Остается надеяться, что дочь его смогла перенести путешествие и все это было затеяно не зря… – выпрямив свиток, гасконец зачитал последние строки: – «Вам же, сир Акильян де Ладур, надлежит по получении сего письма немедленно начать настойчиво изыскивать средства и возможности, дабы в кратчайшие сроки присоединиться ко мне в королевстве Иерусалимском, где я намерен оставаться столь долго, сколько потребует состояние моей больной дочери, а потому желаю, чтобы вы, как самый верный из моих вассалов и искренний из моих друзей, были рядом со мной, дабы поддержать меня в постигшем несчастье»… Ну, и что ты на все это скажешь, Мишель?

– Что нужно «начать немедленно изыскивать средства и возможности…», – ответил он. – И я твердо намерен присоединиться к вам в этом путешествии. К тому же, часть средств уже имеется, – с этими словами Мишель решительно прошел в конюшню, где его вещи, собранные и упакованные в седельные сумки, уже ждали отправления, и вернулся к сиру Акильяну, неся в руках кошель, пожалованный ему хозяином замка. Протягивая его гасконцу, он добавил: – Пусть на эти деньги будет куплена часть съестных припасов или уплачен фрахт…

Сир де Ладур поднялся и потрепал Мишеля по плечу:

– Я уверен, что могу говорить о тебе теми же словами, что написаны обо мне в этом письме рукой моего сеньора. Ну что ж, вместо Арагона мы отправляемся в Марсель – думаю, там мы довольно быстро найдем корабли, отправляющиеся в Сен Жан д'Акр в самое ближайшее время. И да поможет нам господь…

1997 – 2017

Санкт-Петербург – Хайфа