Читать книгу "Странствующий оруженосец"

* * *

Заслонив ладонью глаза от солнца, Мишель смотрел на маленькое темное пятнышко, которое указал ему Эмери.

– Ты уверен, что это цапля? – спросил он, обернувшись к сокольничему.

– А кто ж еще, – с легкой насмешкой ответил Эмери, не глядя на Мишеля, и продолжал наблюдать то за цаплей, летевшей в их сторону и становившейся все больше, то за соколом, послушно кружившим над головой своего хозяина. – Цапля и есть, на пролете, в самый раз.

– Ну, так свистни соколу, пока он не увлекся какой-нибудь сорокой…

– Еще рано, – раздумчиво, будто разговаривая сам с собой, произнес Эмери, – она слишком далеко, и сокол проловится.

Мишель, стараясь скрыть досаду и раздражение, принялся поправлять ремень, запутавшийся между ногами кречета, сидевшего на его руке. Сбившая около дюжины бекасов, чьи взъерошенные тушки наполняли обе седельные сумки Мишеля, усталая птица неподвижно сидела, вцепившись крупными желтыми лапами в испещренную мелкими дырочками от когтей кожу перчатки, и изредка встряхивала маленькой головкой в клобучке.

Отношения Мишеля с сокольничим Эмери, внебрачным сыном барона Александра, всегда были натянутыми. Барон узнал о его существовании, когда Эмери исполнилось семь лет, и его мать – сестра одной из прислужниц на кухне – умерла во время вторых родов вместе с младенцем. Лишившись жены и ребенка, отчим Эмери, которому тот был совсем не нужен, отвел его к отцу Фелоту, открыв происхождение пасынка, а отшельник, не долго думая, привел мальчишку в замок да так и представил барону. Александр де Фармер в то время был влюблен в Юлиану, все уже шло к свадьбе, и такой «подарок» совсем его не обрадовал, однако, выгнать мальчика в никуда он не смог, и оставил его в замке, пристроив помощником к старому сокольнику, служившему еще деду барона. Не желая иметь тайн от будущей супруги и одновременно, сам того не замечая, проверяя искренность ее любви, барон де Фармер рассказал ей об Эмери, и к его великой радости, Юлиана даже обрадовалась, услышав, как милосердно и благородно поступил он с бастардом. Обижаться на возлюбленного, увлекшегося прислужницей, и на саму несчастную девушку, Юлиана не могла, ибо понимала и знала по себе, как мечется и тоскует душа, испытавшая впервые проснувшееся желание любви, томится в ожидании и легко поддается на самообман. В ее жизни был некий помощник садовника, и теперь, познав настоящее, сильное чувство, Юлиана любила посмеяться над своей по-детски чистой, сладкой и болезненной увлеченностью красивым мальчиком. И как ни в чем не винила она себя, не усматривая греха в том невольном порыве души, так не сердилась и на Александра, сделавшего случайный шаг в сторону и вернувшегося на путь, где им суждено было встретиться.

Когда родился Мишель, а потом и другие дети, барон совсем забыл про Эмери, который рос, почти не выходя из кречатни, перенимал у старого сокольничего секреты соколиной охоты и натаскивания, и, как считалось среди челяди, прозвавшей его «сокольим мальчиком», не умел разговаривать – только свистеть и издавать клекот. Даже цвет волос его чем-то напоминал пестрое соколиное оперение: прямые, вечно слипшиеся от птичьего помета пепельно-серые пряди волос перемежались с более светлыми, а резкие, угловатые движения, втянутая в плечи маленькая голова и привычка ходить, сцепив на груди узловатые пальцы, только добавляла сходства с хищной птицей. Мишель узнал о нем от дворовых мальчишек, и поначалу пробовал завести дружбу со странным юношей, которого недавно пойманные дикие птицы без страха подпускали к себе и позволяли брать на руки. Меньше всего он думал о том, что Эмери приходится ему сводным братом, однако, тот твердо отвергал попытки старшего сына барона подружиться с ним. Привыкший слышать от людей насмешки и издевки, умевший общаться только с птицами да собаками, Эмери не ждал ничего хорошего от задиристого и бойкого баронета, надоедавшего ему своими бесконечными расспросами, на которые «соколий мальчик» не умел отвечать, и мешавшего вести тихую и спокойную жизнь в обществе старого сокольничего и хищных птиц. Ему казалось, что Мишель нарочно надоедает ему, чтобы лишний раз напомнить, кто он такой и где его место, унизить и посмеяться над его тупостью. Сколько не пытался Мишель втянуть нелюдимого юношу в свои игры, Эмери отвечал недоверием и замыкался в себе еще больше. Привыкшему всегда получать много внимания баронету это в конце концов надоело, и он оставил сводного брата в покое, поверив общему мнению, что с головой у «сокольего мальчика» не все в порядке от постоянного общения с птицами…

После смерти старого сокольничего Эмери стал безраздельно властвовать в кречатне, в свою очередь обзавелся учеником и помощником, и барон Александр стал брать его на охоту. Часто общаясь с бароном и соседями, приезжавшими в гости поохотиться вместе, Эмери стал лучше разговаривать и думать не только о своих птицах, и, наблюдая, как портятся отношения между отцом и Мишелем, чувствовал смутную радость. Барон и сам не замечал, как в поле – пожалуй, единственном месте, где он мог общаться с Мишелем не только ради строгих внушений, – чаще и охотнее разговаривал с Эмери, чем со своим законным сыном. Конечно, Мишель видел это, и хотя и понимал, что бастард останется бастардом, испытывал жгучую обиду и ревность. Он даже разлюбил некогда самую желанную и увлекательную соколиную охоту, и стал ездить с отцом только в лес, с собаками, доставляя этим тайную радость Эмери.

В этот раз Мишель не стал отказывать отцу в его просьбе поехать с ним на охоту, хотя ему совсем не хотелось лишний раз видеть туповатую и самонадеянную физиономию Эмери, чем-то похожую на ястребиную. Но, в конце концов, какое ему дело до того, что думает о нем полудикий, как невыношенный дикомыт, сын простолюдинки, пускай в его жилах и течет малая толика благородной крови?! Пусть мнит о себе сколь угодно высоко, все равно, выше головы не прыгнет…

В начале охоты барон увлекся перепелами, напуская на них и одновременно получше натаскивая своего молодого, недавно перелинявшего ястреба. А Мишель желал найти более достойную добычу для своего бывалого кречета, которого, прежде пойманного и прирученного Эмери, он натаскивал сам, и эта больше игра, чем охота, быстро наскучила ему. Пришлось вдвоем со сводным братом отправиться дальше.

День с самого утра был душный и безветренный. Тяжелый неподвижный воздух ложился на потное лицо горячими волнами, солнце казалось близким и оттого невыносимо жарким. Ближе к полудню с запада плотной сизой полосой потянулась, закрывая собой полнеба, огромная туча, в зловещих темных глубинах которой поблескивали далекие беззвучные молнии. Туча медленно наползала, грозясь в сором времени закрыть собой все небо.

Наконец, Эмери издал резкий характерный свист, и сокол заметался по сторонам, выискивая добычу, на которою его напускают. Заметив цаплю, он резко взмыл вверх и полетел ей наперерез. Цапля тоже увидела хищника и стала уходить от него, плавными кругами поднимаясь выше, но сокол упорно преследовал ее. Ему оставалось сделать еще пару витков, чтобы подняться над жертвой, но вдруг из-за холма вынырнула стая грачей и, широко растянувшись, направилась в сторону деревни, откуда смутно доносился звук колокола.

– Сейчас проловится… – пробормотал Мишель, наблюдая из-под ладони за полетом птиц. Подходящий момент, чтобы лишний раз показать Эмери свое безусловное превосходство. Мишель снял с кречета клобучок, сокол встрепенулся и, склоняя голову то на одну, то на другую сторону, принялся следить за птицами в небе. Сокол Эмери – выращенная в неволе самка сапсана – как и следовало ожидать, увлекся более доступной добычей, спустился ниже и полетел вслед за стаей, намечая себе жертву. Эмери тихо выругался и искоса взглянул на Мишеля, который поглаживал сокола, расправлявшего от нетерпения крылья и перебиравшего лапами, прося свободы. Как только Мишель отстегнул должик, кречет, со свистом рассекая воздух остроконечными крыльями, кинулся вверх, сделал большой круг, оглядываясь и будто размышляя: погнаться ли за легкой, но неинтересной добычей – грачом, или же преследовать успевшую уйти довольно высоко цаплю. Наконец, выбор был сделан, и, глядя, как сокол решительно понесся ввысь, догоняя цаплю, Мишель не смог скрыть улыбки. Не подвел старый друг!

Следить за уносящимися в высоту птицами становилось все труднее, Мишелю приходилось до боли напрягать зрение, уже начало ощутимо ломить шею, как две крошечные, едва различимые точки, вновь слились и резко пошли вниз, приближаясь и увеличиваясь в размерах. Но цапле удалось освободиться от когтей хищника, скинуть его с себя, и она, делая медленные, тяжелые взмахи крыльями, видимо, сильно раненная в схватке, полетела прочь. Оправившись, кречет сделал круг и вновь стал подыматься для второго, возможно, решающего удара.

И вдруг рядом появилась третья птица. Это был сапсан Эмери, который схватив грача и не получив никакого удовольствия от мгновенной смерти в его когтях, углядел опять благородную птицу, преследуемую кречетом. Развернувшись, он полетел наперерез цапле, резко взмыл вверх по крутой спирали и поднялся над кречетом. Миг – и две птицы сцепились, распушив перья, и стали падать на землю.

– Убьются! – вскрикнул Мишель, но Эмери, с удовольствием найдя в этом невольном крике повод для насмешки, процедил:

– Ничего с ними не сделается. Это же птицы, у них есть крылья…

– Ну, так разними их! – сердито бросил Мишель и резко развернул свою рыжую кобылу, ту самую, которая не захотела покрасоваться вместе с хозяином перед смешливой девушкой Ани. Посмотрев на спасенную цаплю, медленно удалявшуюся к своему гнездовью залечивать раны, он ударил бока лошади и поскакал к замку.

Солнце, остывшее от холодного дыхания тучи, уже не палило так сильно, дышать стало намного легче, и Мишель, откинувшись назад в седле и плавно прогибая спину в такт движениям лошади, постепенно забыл о неудачной охоте и наглом «сокольем мальчике».

Ввиду стен Фармера Мишель придержал кобылу, заставив ее перейти на шаг, и отпустил повод. Что-то смутно беспокойное продолжало шевелиться в его душе, но уже не было связано с Эмери. Ощущение невыполненного обещания, свершенного обмана росло и крепло, пока не вспомнилось, наконец. Еще вечером он помнил свое решение отправиться с утра к Мари, однако, утром уже забыл, дав обещание отцу поехать с ним на охоту. И тут же возник страшный сон. Мишель, сжавшись и склонив голову, стал против воли вытягивать перед мысленным взором все подробности видения. Орущие мужики, объятые пламенем стены, дрожащая от ударов изнутри дверь и едва различимый, слабый крик о помощи сквозь треск горящих бревен, безжизненное тело, выпавшее из обрамленного огненной бахромой дверного проема…

Было ли это всего лишь игрой его воображения, возбужденного опасениями, или, как в тот раз, с Евой и отцом Фелотом, Мари показала ему все, что было… Было или будет? Мишель натянул повод и остановил лошадь. Случилось все это действительно этой ночью, или станет явью ночью грядущей?

– Так… так… – пробормотал Мишель вслух и с силой провел обеими руками по волосам, будто желая утихомирить судорожно заскакавшие мысли. – Прошлый раз мне снилось былое – Ева, превратившаяся в кошку, маленькая Мари, мама… Неужели и теперь? Может ли Мари вызывать видения будущего? Ведь все, что случится с нами предопределено Господом… Предопределено и неотвратимо. Нет… Нет!

Лошадь прижала уши и осела на задние ноги, испугавшись его крика, но ей пришлось тут же сорваться с места и поскакать в противоположную от стен замка сторону, к Аржантанской дороге.

Оглянувшись на скаку, Мишель углядел троих всадников – отца и Эмери с помощником, возвращавшихся с охоты. Барон Александр что-то крикнул и замахал рукой, но Мишель отвернулся и, пригнувшись к шее лошади, нещадно понукая ее, понесся прочь.

Солнце утонуло в сизых глубинах тучи, и вечерние сумерки спустились на поле среди бела дня. Молнии сверкали уже совсем близко, слышалось глухое ворчание грома, как будто над тучей перекатывались свинцовые шары по деревянному настилу.

Уже у самой кромки леса, прятавшего в себе жилище Мари, потемневшая от пота кобыла споткнулась, с трудом, опираясь на испачканные пеной удила, выправилась, но сделав два неловких скачка, ткнулась головой вперед и упала на колени, зарывшись мордой в траву. Откатившись в сторону, Мишель тут же вскочил и дернул за повод, заставляя лошадь подняться.

– Вставай! Ну, вставай же, дьявол тебя забери! – кобыла, завалившись на бок и вытянув мелко дрожащие ноги, не двигалась. Бока ее круто вздымались, она с шумом и хрипами втягивала в себя воздух расширенными ноздрями, шкура под потником, на шее и груди была взмылена. Мишель еще раз дернул повод вверх, но лошадь лишь слабо мотнула оскаленной мордой и шевельнула, будто лягаясь, задней ногой. С досадой махнув рукой, Мишель побежал к лесу.

Он продирался сквозь колючие заросли орешника, перепрыгивал замшелые древесные стволы, густо увитые жесткими прутьями плюща, спотыкался и падал в мягкую листву, зацепившись за корни, тут же вскакивал и бежал дальше, распугивая вылетавших врассыпную из кустов птиц. Руки его покрылись мелкими царапинами, в волосах застряли сухие листики, ветки и прочий лесной мусор, он задыхался, воздух, казалось, обжигал легкие, а сердце гулко стучало и подпрыгивало в горле. Бросив взгляд на свои исцарапанные руки, Мишель тихо застонал сквозь зубы – сон начинал сбываться…

Выбравшись на опушку, он точно так же, как и во сне, замер на месте, не в силах сделать и шагу, окаменев от представшей его глазам картины.

Вся трава на поляне была обуглена, ветки кустов орешника и бузины, окаймлявших ее, обожжены – почерневшие скрученные листья трепетали в порывах внезапно поднявшегося ветра. На том месте, где была избушка, торчал покосившийся каменный остов очага, будто кричавший пустым выжженным нутром. От самого дома осталось несколько растрескавшихся бревен, все еще дымящихся и тлеющих в глубине. Порывы ветра подымали белые хлопья пепла, которые то подлетая выше, то опускаясь вновь, кружились над пожарищем. Медленно подойдя ближе, Мишель ощутил исходящее от обугленных бревен тепло. В куче пепла и углей он увидел остатки деревянного, окованного железом кольца с лампадами в виде колокольчиков: древесина почти вся выгорела, обугленный обод погнулся, кованые цветки будто бы ссохлись в пекле пожара, скрючились и почернели… Вытащив из ножен меч, он принялся ходить вокруг обгорелого остова, вороша еще светящиеся местами угли и отыскивая уцелевшие вещи: расплавленные до неузнаваемости медные блюда, остатки кованых лампадок, глиняные черепки, обрывки ткани. В какой-то момент ему показалось, будто все это лишь продолжение сна, и нужно непременно проснуться, вырваться из этого кошмара и никогда больше не вспоминать его. Мишель тряхнул головой, потом, крепко зажмурившись, похлопал себя по щекам, наконец, наклонился и сгреб в ладонь горсть дымящихся углей. Резкая боль заставила его тот час же разжать руку и вытряхнуть горячие куски. Сомнений не оставалось – тяжелый запах гари, едкий дым, разъедающий глаза, сгоревший до основания дом, обугленная трава и изуродованные останки вещей, еще вчера мирно живших на своих местах в теплом и уютном доме, – все это существовало на самом деле и было непоправимо.

– Господи, ну почему, почему… – пробормотал Мишель, и застрявший в горле комок не позволил ему задать самому себе отчаянно простой вопрос: почему вчера, когда все еще здесь было по-прежнему, он не дождался Мари? Ведь он чувствовал ее недавнее присутствие, знал, что она ушла ненадолго и скоро вернется, почему же он не остался? Что заставило его уйти и оставить Мари погибать?..

Несколько крупных капель упало на зашипевшие угли. Коротко сверкнула молния, выхватив из глубины лесной чащи фрагмент переплетенных веток над упавшим обомшелым стволом, почти сразу же оглушительно прокатился через все небо громовой шар и тяжело ухнул где-то за горизонтом, оставив гулкий шлейф эха. Дождь зашлепал по листьям чаще и сильнее, падающие на пепел капли скапливались в лужицы и стекали, облепленные белесыми хлопьями, к ногам Мишеля.

Протяжный тоскливый звук послышался за его спиной, Мишель резко обернулся и увидел серую кошку. Она стояла у кромки сожженной травы, пригнув голову и глядя ему в глаза тяжелым неотрывным взглядом, шерсть на одном боку была покрыта багровой коркой, усы и брови сгорели, глаза слезились. Несколько дождевых капель упали кошке на голову и взъерошенную спину, но она только вяло качнула головой и пригнула уши. С трудом переставив обожженные лапы, кошка вновь издала тягучий болезненный стон, почти не раскрывая рта. Глядя на ожог, Мишель вспомнил, как во сне (а теперь он уже знал, что наяву) она таскала через отверстие под крышей своих котят, бесстрашно возвращаясь за ними прямо в огонь, как ее заметили мужики и принялись швырять горящие головни, одна из которых попала в нее.

Мишель, протянув руку, сделал несколько шагов навстречу кошке, но та медленно отступила назад и снова простонала. Ему показалось, будто она укоряет его, просит уйти с этого печального места, раз уж он не смог предотвратить беду. Мишель вспомнил, как побежал за ним вчера котенок, будто не желая отпускать. Кошка развернулась и, осторожно ставя больные лапы между корнями, прихрамывая, скрылась в лесу. Провожая ее глазами, он вдруг отчетливо вспомнил о странном рыцаре, который разогнал мужиков и увез Мари с собой.

Были ли события пророческого сна предельно ясны и правдивы, или же стоит искать в них скрытый смысл или иные значения, был ли незнакомец здесь на самом деле и вытащил Мари (живую?.. мертвую?..) из горящего дома, или же в последний миг вырвалось ее отчаянное желание – чтобы появился внезапно спаситель? И кто это? Кого Мари ждала и звала? Кого же еще… Того, кто мирно спал в обнимку с собакой, а проснувшись от ужаса, вместо того, чтобы вскочить посреди ночи, седлать коня, загнать его до смерти и, быть может, успеть, – помолился и спокойно заснул. Того, кто отправился развлекаться на охоте, когда догорали останки дома и палачи возвращались по своим домам похваляться «святым делом». Того, кто не выполнил одну немудреную просьбу – не забывать. Не облачать в белые одеяния Прекрасной Дамы, не любить вечно до гробовой доски, не совершать во имя подвиги, не посвящать кансоны и баллады, а просто – не забывать.

Благородный рыцарь на белом коне, могучий и смелый, проходящий невредимым сквозь огонь, чтобы спасти, утешить, унести подальше от боли и ужаса… Бродит теперь по раскисшей горелой земле под хлынувшим широкой волной ливнем, оглушенный грозовыми раскатами, ворошит мечом обломки и пытается в ярких вспышках молний найти среди головешек, черепков и покореженных железяк хоть какие-то человеческие останки…

Шумно налетевшая гроза быстро миновала окрестности Аржантана и направилась дальше на восток. Громовые удары звучали все дальше и тише, только зарницы продолжали сверкать; дождь понемногу утих, мелкие последние капли мягко ложились на избитую землю. Сизая туча медленно сползала к востоку, солнце вот-вот должно было освободиться из-под ее покрова, и воздух заметно просветлел. Мишель все еще продолжал ковыряться клинком в серо-черной грязи, переворачивая какие-то вымокшие бесформенные обломки, пристально вглядывался в них и, не опознав искомое, отбрасывал в сторону. Только, когда первый освободившийся солнечный луч скользнул сквозь блестящую, усыпанную сверкающими каплями листву, и осветил черные остывшие угли, он словно бы очнулся и опустил руку с мечом.

«Если Мари осталась и сгорела заживо в своем доме, я отыскал бы хоть что-нибудь. Никаких останков нет, значит, избушка догорала без нее, а всадник существовал на самом деле, и никаких иных объяснений последним видениям нет. Это был не я сам, воплощенный желанием Мари, а кто-то чужой, незнакомый, но реальный».

Мишель напряг память, стараясь вспомнить его лицо, но свет от пламени был слишком ярким, и он помнил лишь светлую масть лошади, черные с золотом одежды и плащ, когда рыцарь выехал из темного леса, а потом был виден только силуэт. Оттерев лезвие клинка о промокший насквозь рукав, он вложил его в ножны, отбросил с лица назад мокрые пряди волос и медленно побрел обратно, продолжая гадать, кто мог прийти на помощь Мари.

Был ли это человек из плоти и крови, или бестелесный дух, а если так, то светлыми силами он был послан или сам сатана пришел забрать принадлежащую ему душу? И, самое главное, была ли жива Мари? Внутри заключенного в огненные стены дома было, наверное, адово пекло, все в едком удушливом дыму… Но ведь кошка успела несколько раз вернуться и выбраться невредимой. И рыцарь появился спустя совсем немного времени, после того как кошка вытащила последнего котенка. А впрочем, не следует равнять хрупкую девушку с таинственным зверем, у которого, как говорят, девять жизней…

Мишелю вдруг послышались какие-то звуки, доносящиеся с поляны, и он остановился, прислушиваясь. Звук повторился, и не осталось сомнений, что это были человеческие голоса. Мишель стиснул кулаки от мгновенно охватившей его ярости – эти грязные свиньи еще смеют возвращаться на место свершенной ими казни над невинным существом, чтобы позлорадствовать над останками и поживиться уцелевшим! Мишель решительно повернулся и побежал назад, на ходу вновь обнажая меч. Ярость переполняла его настолько, что он со свистом полоснул клинком по молодому деревцу, вставшему внезапно на его пути, и тонкий ствол мгновенно распался надвое, перерубленный острым лезвием как по нитке.

– Сейчас вы поплатитесь за то… – закричал он, выскакивая на выжженную траву, и тут же остановился, запнувшись от неожиданности. Вместо крестьян перед ним возник отец Фелот. Он что-то искал, разрывая остывшие мокрые угли своим посохом, и разговаривал сам с собой вслух но, испугавшись внезапного и громкого появления Мишеля, выронил палку, подпрыгнул и замахнулся обеими руками. Узнав Фармера-старшего из младших, святой отшельник выговорил длинную прочувственную фразу, удивительным образом сочетавшую божбу и богохульство.

– Мишель де Фармер? Что ты здесь делаешь? – смог, наконец, произнести отец Фелот.

– А вы, святой отец? – оторопело проговорил Мишель.

– Ты же должен быть в Небуре, у сира Рауля! – возмущенно воскликнул отшельник, не обратив внимания на его вопрос. Оправившись от испуга, отец Фелот тут же по привычке заподозрил Мишеля в чем-то нехорошем.

– Я уже был там. Сир Рауль рекомендовал меня одному знатному лицу, я поступил к нему на службу, и теперь еду вместе с ним в Аквитанию. Меня отпустили домой ненадолго.

Мишель вложил меч в ножны и хотел было опять поинтересоваться, каким образом очутился отец Фелот здесь и что ему нужно, как тот заговорил сам, да так возбужденно, будто давно уже искал собеседника, и Мишель пришелся как нельзя кстати.

– Понятно, понятно… А я, видишь ли… Сегодня на заре ко мне прибежал перепуганный отец Дамиан, священник из Сен-Рикье, и рассказал мне странные вещи. По совести сказать, он нарушил тайну исповеди, ну да этот грех я уже отпустил ему. А поведал он мне вот о чем. Сегодня ночью толпа озверевших и, похоже, здорово перепивших эля крестьян бросилась казнить какую-то ведьму, живущую в лесу, среди них непонятным образом оказался монах из аббатства Святой Троицы. Сперва он пытался утихомирить их и требовал прежде подвергнуть ведьму ордалиям, чтобы доподлинно выяснить, кто она есть. Никто его не слушал, даже чуть не избили, и решил бедняга бежать к отцу Дамиану за подмогой. Тот согласился, что все это неправильно, кое-как успокоил его, да и делать что-либо было уже поздно – по словам монаха, когда он уходил, стены дома уже горели. А ведь отец Дамиан знал эту девчонку, слышал, что ее почитают ведьмой, да и она сама никогда в церковь не ходила…

Мишель, прищурив глаза, напряженно слушал отшельника, расхаживавшего по хрустящим углям перед ним взад-вперед. Воплотившийся наяву сон обрастал новыми подробностями, и он пытался найти в них ответ на мучившие его вопросы: кто был спаситель Мари, и была ли она жива.

– Я тоже знал ее, – вставил он, когда отец Фелот остановился, чтобы перевести дух и хлебнуть эля из болтавшейся на поясе кожаной фляги. Фраза Мишеля так и не достигла его разума, поглощенного минувшими событиями, и он продолжил:

– Ее уже пытались раз поджечь, да какой-то молодой рыцарь, остановившийся у нее в доме, помешал, одного особо рьяного мужичка покалечил до смерти – руку отсек по плечо, отец Дамиан отпевал его…

– А вы, святой отец, знали ее мать, – тихо произнес Мишель, наблюдая за реакцией отца Фелота на его слова. Тот, еще больше возбудившись, закричал, потрясая указательным пальцем перед лицом Мишеля, как будто он был виноват в этом:

– Вот мать-то ее точно была ведьмой! И я ее извел! Подумать только – стоило мне начать говорить экзорцизм, как она тут же превратилась в кошку!

– А я вот имею все основания считать вас колдуном, – Мишель живо вспомнил два снопа искрящегося молниями света, исходивших от Евы и отца Фелота с распятием в трясущейся руке. – Может быть, прогуляемся до ближайшего озера да проверим?

– Что ты мелешь!.. – досадливо отмахнулся отец Фелот. – Ересь какая-то!..

– Вот-вот – ересь. Именно ересь, – стараясь подавить дрожь в голосе, проговорил Мишель, потирая вспотевшей ладонью рукоять меча. Погасшая было ярость вновь зажигалась в нем, одно неосторожное слово отшельника – и Мишель не смог бы уже сдерживать обиду и боль.

– Так вот, на чем это я остановился? – спохватился отец Фелот. – Ах, да! Отец Дамиан прибежал ко мне – ведь в его приходе случилось все это безобразие. Тут я и вспомнил, что жила в Бреалe одна девица, колдовством да наговорами изводившая всю округу. Пришлось силой Божьей…

– Силой Божьей?! – вскричал Мишель, сильно скрутил в кулак рясу на груди отца Фелота и, встряхивая его на каждом слове, бросил ему прямо в лицо: – Врешь ты все, врешь, колдун! Ты такой же, ты… ты стократ хуже, потому что убил не в чем не виноватую женщину, ее маленькая дочь чуть не погибла от голода!.. И теперь, едва узнав о том, что какое-то безмозглое, низкое отродье погубило и ее, прибежал сюда позлорадствовать и вспомнить свои «деяния Божьи»? Зачем ты сюда пришел? Что ты здесь вынюхиваешь, я спрашиваю?

– Мишель, Мишель, прекрати! Опомнись! – прохрипел отшельник, пытаясь вывернуться, но Мишель обеими руками еще крепче перехватил его и приподнял так, чтобы испуганное, побледневшее лицо отца Фелота было прямо перед глазами.

– Хочешь еще сто лет прожить, чужой жизненной силы напившись?

– Какие сто лет?.. Ты с ума сошел! Отпусти меня сейчас же! Ты же задушишь меня!.. – сдавленным голосом отрывисто бормотал отец Фелот, схватив Мишеля за запястья.

– Насколько я знаю из семейных преданий, тебя сюда привез мой дед, и был ты далеко не мальчик. Ты должен был умереть еще до моего рождения, однако, живешь и здравствуешь до сих пор, и творишь чудеса, за которые глупые мужланы почитают тебя святым. Но меня-то не проведешь – я все знаю! Скольких ведьм ты извел за все это время, ну? Я видел, как Ева превратилась в кошку, спасаясь от тебя, но ты все же успел вытянуть из нее жизненные силы, и она умерла. А теперь пришел сюда, в надежде найти останки Мари и использовать их? Не выйдет! Ее нет здесь – она спасена, и тебе не достанется!

Мишель сильно тряхнул отца Фелота и разжал руки. Тот неловко упал на бок, вскрикнув от боли, а Мишель, не обращая на него внимания, сел на влажное бревно и обхватил голову руками.

Отряхнувшись и оправив на себе рясу, отец Фелот собрался было разразиться гневной речью и наложить на Мишеля такую епитимью, от которой он света белого не взвидел бы, но, внимательно посмотрев на него, медленно качавшегося взад-вперед, молча подошел и положил руку ему на затылок.

– Конечно, мне следует наказать тебя за такое неучтивое обращение со старым и немощным отшельником, однако, я хорошо тебя знаю и понимаю, что не иначе какое-то сильное душевное потрясение могло привести тебя в такую ярость. Будь добр, успокойся и расскажи мне все. На-ка, выпей эля…

Отец Фелот протянул Мишелю флягу, и он в несколько глотков выпил все ее содержимое.

– А что рассказывать, когда вы сами все знаете, – угрюмо сказал Мишель, отдышавшись и вытерев губы, и протянул пустую флягу отшельнику. Он чувствовал себя разбитым и измученным, усталость, голод и тоска вдруг разом навалились на него, лишив последних сил.

– Что именно? – спросил отец Фелот, присаживаясь рядом с ним на бревно.

– Про ведьму, которая превратилась в кошку, – Мишель нагнулся и поднял из кучи угольев погнутое кованое кольцо в виде двух соединенных лепестков.

– Нет уж, любезный, сначала ты расскажи мне, от кого ты все это знаешь, – отец Фелот вновь начал раздражаться. – Впрочем, я догадываюсь – это был Жак. Той ночью, когда вы остались у меня перед поездкой к барону де Небур, зашел у нас с ним разговор о ведьмах. Жак мне упорно не верил и пришлось поведать ему о том, что случилось здесь почти десять лет назад. А ты – «колдун»… Надо же было додуматься до такого!

– Нет, не от Жака я знаю про Еву, – с глубоким вздохом сказал Мишель, бережно вычищая ногтем налипший пепел и гарь с железных лепестков. – Я видел своими глазами.

Отец Фелот недоуменно вгляделся в его лицо, испачканное пятнами сажи на лбу и щеке, и осторожно спросил:

– Мишель, с тобой все в порядке? Ты… может быть, гари здесь надышался?

– Да все со мной в порядке, – усмехнулся Мишель и тихо добавил: – Уж лучше бы я действительно гарью надышался…

И он рассказал отцу Фелоту все с самого начала – как встретился с Мари, как, отправив Жака улаживать дело с нечаянно убитым мужиком, остался у нее ночевать, и она рассказала ему во сне то, что случилось с Евой; как он провел потом у нее несколько дней, оправляясь от неудачного поединка с ломбардцем, спас ее от первого нападения крестьян, а второе – роковое и страшное – приснилось ему этой ночью, и совпало с реальностью до мелочей.

– Единственное, что я никак не могу понять, – кто был этот рыцарь, пришедший на помощь Мари. Сначала мне подумалось, что это был я сам – как укор за мое предательство и легкомысленность. Но ведь все привидевшееся мне происходило на самом деле, я даже видел раненную кошку, в которую швырнули горящей головней, – она приходила сюда совсем недавно и опять спряталась в лесу. Кошка была живая, настоящая, мяукала, и бок у нее был обожжен – тот, в который во сне угодила головня. Значит, и всадник тот существовал, и я не мог быть им. Кто это, как вы думаете, святой отец? – Мишель с надеждой посмотрел на отшельника. Тот, пощипывая бороду и глядя прямо перед собой, медленно покачал головой и мрачно ответил: